Глава 14

Я достал часы, откинул цепочку и положил их на ладонь рубином вверх. Камень поймал свет лампы и налился тёмно-красным.

Вторая рука с начертанными на ладони символами легла на рубин. Я закрыл глаза. Готовился к ритуалу привязки…

[Подожди!]

Голос Лавки прозвучал так резко, что я замер с часами над самым мелом.

— Что не так? — уточнил я.

[Я додумала только сейчас, прости. Вспомни ритуал поиска. Ты проводил его через часы, и они показали тебе камин в квартире Евы. А за камином лежал перстень. Но когда потом ты попробовал повторить с перстнем, оно не сработало.]

— Помню. Мы тогда решили, что, видимо, в зоне поиска просто нет других артефактов.

[А что если дело не в том, что других не было, а в том, что ты мог найти только перстень? Если поиск вывел тебя к перстню, потому что никакие другие артефакты наследия тебе не подходят?]

Я открыл глаза и нахмурился. Логика была простая, и именно поэтому я злился, что не увидел её сам. Мы проверяли, и повторный ритуал с часами не показал ничего, и с перстнем в центре круга тоже было пусто.

Нынешнее объяснение Лавки было логичнее старого. Оно объясняло заодно и то, почему молчал перстень: предмету наследия незачем искать самого себя.

[И второе. Воронов проводил привязку на часах. Ты знаешь, чем это для него кончилось. Если часы не его предмет, то понятно, почему ритуал его не принял. И тогда использовать часы нельзя. Сейчас мы исходим из того, что тебя, как другую душу, часы примут, тем более что они же были с тобой в прошлом мире, ну или какие-то очень похожие.]

— Да.

[Но если правильная теория вторая, что твой артефакт — перстень, то ты должен проводить ритуал именно с ним, а часы сделают с тобой то же самое, что с Вороновым.]

В кабинете тикало, и под этим тиканьем, на самой грани слышимости, стояло тёплое гудение Лавки. Я стоял с часами на ладони и смотрел на рубин, на четыре его грани, отполированных кем-то задолго до меня.

Чуть меньше года назад я умер в кресле своей мастерской и проснулся в чужом теле, потому что один молодой человек провел тот же ритуал, что сейчас собирался провести я. Повторять его движение след в след, не разобравшись, чем оно было, мог либо очень храбрый человек, либо очень глупый.

— И какой вариант по-твоему вероятнее?

[Теперь мне кажется, что второй, с перстнем. Душа — вещь очень эфемерная. Шанс, что ритуал привязан к душе, заметно ниже, чем тот, где он привязан к телу.]

Часы вернулись в карман жилета. Я выдвинул верхний ящик стола, отвёл в сторону записные книжки Воронова и достал перстень. Он пролежал в этом ящике много месяцев, среди бумаг покойника, бесполезный, я брал его в руки от силы трижды. Серебро холодило кожу. Изумруд в печатке был тёмен и спокоен.

Перстень лёг на ладонь, на то самое место, где только что лежали часы.

— Хорошо, — сказал я. — Пробуем с перстнем.

[Я рядом, милый.]

В отличие от ритуала поиска, ритуал привязки, который я и повторял, не требовал ни круга, ни особой подготовки. Все, что было нужно — это накопитель маны со средней энергоемкостью, чтобы подпитывать процесс, а также рассчитанный по сложным формулам узор, который нужно было нанести на одну из ладоней.

Примечательно было то, что Лавка, прекрасно помогавшая мне с точным начертанием узора, когда он был закончен полностью, вдруг резко перестала его видеть и с уверенностью заявляла, что моя ладонь совершенно чиста, даже понимая, что только что я выводил на ней линии перьевой ручкой.

Уже одно это было достаточным показателем того, что что-то я делал правильно. Но, похоже, вбив себе в голову, что, раз меня в этот мир перенесли именно часы, то и ритуал мне проводить на них, я оказался слеп к более рациональным признакам и доводам. Благо, Лавка в последний момент меня все-таки остановила.

Накопитель я сжал между мизинцем и безымянным пальцем, поближе к ладони, поскольку руку с узором полагалось держать с широко расставленными пальцами, и активировал на накопителе режим сброса маны.

Начавшая стекать из небольшого устройства энергия тут же начала поглощаться узором, а когда он наполнился целиком, из него, уже в иной, какой-то тяжелой и вязкой форме стала просачиваться в перстень.

[Я чувствую ману, но я до сих пор не вижу ничего необычного! Какая странная магия…]

Перстню нужно было немного. Прошла лишь пара минут, когда что-то внутри него будто бы щелкнуло на энергетическом уровне, и я, как и почти год назад, провалился в видение.

Каменная набережная. Узкий канал, тёмная вода в гранитном жёлобе, низкий парапет с выщербленным краем. Вдоль парапета, вниз, к самой воде, уходила лестница, истёртая посередине ступеней, и ныряла под пролёт небольшого моста.

Под сводом стояла глухая тень, и в этой тени взгляд упёрся в кладку: один камень, ничем не отличимый от соседей, будто держал на себе весь фокус этого кадра. Серый, грубо тёсанный, со светлой царапиной у нижнего края. Я успел запомнить царапину, и счёт камней от лестницы, и наклон тени от пролёта.

Свет погас.

Глаза открылись сами. Кабинет, лампа, кольцо. Я убрал ладонь, посмотрел на нее. Линии исчезли, будто впитались в ладонь. На языке стоял знакомый привкус, медный и чуть горький, и я сглотнул, пережидая, пока уймётся сердце. По вискам стекало тепло, как после крутого чая.

А потом я понял, что в кулаке у меня не просто кольцо.

Это трудно было назвать словом. Перстень не грелся и не светился. Он просто был, и я чувствовал его так же, как чувствуют собственный палец: не думая о нём, но безошибочно зная, где он. Тонкая, ровная нить на самом краю восприятия.

Я переложил перстень в левую руку: нить не шевельнулась. Положил его на стол: нить осталась. Она не зависела от касания и никуда не девалась, она теперь была частью меня, как слух или память.

[Я тоже это чувствую. Через тебя. Он принял привязку, милый. У Воронова с часами такого, похоже, так и не случилось. К счастью, я оказалась права.]

Перстень лежал на ладони, прежний с виду: та же тяжесть, тот же холод. Я надел его на палец правой руки, и нить на краю восприятия не дрогнула, не усилилась, но продолжила быть.

Минуту я сидел на полу посреди дотлевшего круга и вслушивался в неё, как вслушиваются в новый, ещё не обкатанный механизм: ровно ли идёт, нет ли биения. Но нет, все было ровно.

Оставался мост, маленький и горбатый. Я перебирал в памяти мосты Грозова и нашёл его быстрее, чем ожидал: видел такой на отшибе, в дальнем конце Старого города, где набережная глохла и дома стояли с заколоченными первыми этажами.

Глухой мост, так его, кажется, и звали. За год я прошёл по нему от силы дважды, и оба раза не встретил там ни души.

Мел я стёр, предметы убрал по местам и погасил лампу. Спать я лёг с перстнем на пальце, и сквозь дрёму ещё долго проверял, на месте ли нить. Нить привязки была на месте.

* * *

Набережная у Глухого моста и днём выглядела так, будто город про неё напрочь забыл.

Снег здесь не чистили, только тропка вдоль парапета была протоптана редкими ногами, и под свежей порошей в ней темнели старые, оплывшие следы. Дома по другой стороне стояли с забитыми окнами первых этажей, с одного фасада свисала жестяная вывеска без букв и поскрипывала на ветру.

Единственным живым звуком, кроме неё, была вода: канал на быстрине у опор не замерзал, и под мостом она шла тёмная, облизывая наросший по краям серый лёд.

Ася, которая отправилась со мной, остановилась шагах в десяти от моста и сощурилась на пролёт.

— Уверен, что нам сюда? — спросила она.

— Вполне, — кивнул я.

Лестница уходила под пролёт довольно круто. Ступени были истёрты посередине, точно как в видении, и на нижнем марше блестела наледь; я придержал Асю за локоть, на что она дёрнула плечом, но локоть не отняла.

Под сводом стоял сырой полумрак. Пахло водой и старым камнем, от лестницы тянулась узкая полоса дневного света и умирала на середине кладки, дальше глаз привыкал к серой полутьме. Эхо здесь жило своё: каждый шаг отдавался дважды, под сводом и где-то под водой.

Я снял перчатку и пошёл вдоль стены, ведя ладонью по камням. Камень был ледяной и шершавый, в зернистых наростах соли. Перстень я держал в той же руке, и нить привязки на краю восприятия впервые с ночи ритуала ожила: чем дальше я уходил под свод, тем плотнее она становилась.

Третий камень от лестницы, пятый, восьмой. У девятого мелькнула светлая царапина по нижнему краю.

На нём ладонь и провалилась в выемку.

Небольшая, по середине камня, с ровными краями. Я наклонился, посветил себе маной. В сером граните была выбрана пятигранная лунка, аккуратная, как гнездо в ювелирной оправе, и пять её граней повторяли огранку изумруда один в один. Внутри лунки камень был чистый, без соли и наростов, точно её вырезали вчера.

— Ну? — Ася заглянула мне через плечо. — Что встал?

Я приложил перстень камнем к выемке.

Кладка дрогнула. Беззвучно, как уходит в пазы хорошо смазанная деталь, часть стены подалась внутрь и вбок, открыв низкую дверцу: взрослому можно было пройти, только согнувшись вдвое.

Из проёма дохнуло сухим, застоявшимся воздухом, который никто не тревожил очень давно. Открылась ниша, тесная, в рост человека глубиной, с гладкими тёсаными стенами, и в ней было только одно.

Машина.

Иначе я назвать это не мог. Аппарат из тёмного металла и шлифованного камня, в половину моего роста, без зазоров и украшений. Металл матово отблёскивал в свете с лестницы, каменные блоки были вшиты в корпус заподлицо, и в верхней его плите темнело гнездо. Я посветил ближе. Гнездо было гранёное. Пятигранное.

— Так, — сказала Ася за моей спиной. Голос у неё стал на тон ниже. — Под кольцо твоё, что ли?

— Похоже на то.

— И что она делает?

— Понятия не имею.

Я стоял на пороге ниши и не торопился ничего трогать. Шестьдесят лет научили меня одному твёрдому правилу: незнакомый механизм сначала смотрят и только потом берут в руки. Эта машина простояла под мостом дольше, чем я прожил обе свои жизни, и пять лишних минут осмотра она как-нибудь потерпела бы.

[Я вижу её, милый. Но что это такое, даже близко не скажу. Тебе придётся разбираться самому.]

— Чем я всю жизнь и занимаюсь, — сказал я вслух, и эхо под сводом согласилось со мной дважды.

* * *

Разбирался я четыре дня, перетащив в нишу кучу инструментов, в том числе, с помощью Семы, и пару более крупных приборов вместе с генератором. Сначала я занимался исключительно анализом и диагностикой.

И к концу первого дня у меня в блокноте сложилась карта: живого в машине было много, но мёртвых узлов набралось как минимум три, и все они сидели в глубине, под защитными плитами.

Плиты, благо, снимались. Кто бы ни строил эту машину, он строил её с расчетом на будущее обслуживание. Вот только все форматы зажимов нещадно устарели, такие я видел разве что в архивных чертежах двух- и даже трехсотлетней давности.

Но, опять же, то, что у меня не было подходящих один в один инструментов, не значило, что я не мог ничего раскрутить или отщелкнуть. Я снимал панель за панелью, со скрипом отходившую от насиженного места, проверял манощупом открывшиеся жилы, слушал, как меняется под сводом тихий гул маны, делал замеры.

Жилы внутри были уложены щедро, с запасом сечения, пайки на них я рассматривал в лупу и дважды ловил себя на том, что просто любуюсь. Пальцы стыли, дыхание оседало на металле инеем, и каждые полчаса я растирал руки, чтобы не потерять точность, но я искренне наслаждался этим процессом.

— Передающих контуров нет, — рассуждал я вслух на третий день, сидя на корточках перед вскрытым нутром. — Она ничего не отдаёт наружу. Все жилы свёрнуты внутрь, к гнезду.

[Или к тому, что в гнездо поставят. Смотри, как идёт левая ветка: она не питает гнездо, она слушает его.]

— Слушает и преобразует. Вот этот блок, с каменным сердечником, очень похож на преобразователь. — Я тронул щупом холодную жилу, и под кварцевым наконечником слабо отдалось встречное давление. — Она работает на камень. Принимает его, раскачивает и что-то в нём будит.

[Тогда понятно, почему перстень молчал. Он ждал не хозяина. Он ждал активации.]

* * *

Вечера я просиживал в библиотеке, в тёплом свете ламп, под шелест страниц и домашнее гудение Лавки. Поднимал с полок справочники по структурному анализу, листал рукописные лекции Апостофина, раскладывал на длинном столе свои замеры и искал схему хоть отдалённо похожую на те, что срисовывал с устройства.

Не нашёл ни одной: ни в теории потоков, ни в каталогах гильдии. Но по крупицам, от противного, сложил все-таки остальное. Два мёртвых узла из трёх умерли от времени: обычная усталость контура, истончившиеся жилы, и их я мог перебрать сам. Третий был хуже.

В третьем выгорела сердцевина: пластина размером с пол-ладони, и от неё остался только серый прах в посадочном ложе. Я выбрал его кисточкой до крупинки. По остаткам прах был металлическим, тяжёлым, с холодным синеватым отливом, и ничего подобного я в руках раньше не держал: ни в этой жизни, ни в прошлой.

Щепоть этого праха я принёс домой в пробирке и выложил на верстак под лампу.

[Да. Теперь вижу. Это маногарь, милый.]

— Никогда не слышал.

[Немудрено. Ее не добывают и не делают. Она нарастает сама, в сердечниках накопителей, очень медленно: мана идёт через сердечник десятилетиями и оставляет в металле осадок, как вода оставляет накипь. В накопителе лет ста, лучше двухсот, на сердечнике будет слой в палец. В новых его нет совсем.]

— То есть мне нужен накопитель столетней давности. На разбор.

[Да. И боюсь, в обычных лавках такое не продают.]

Я откинулся на табурете и потёр переносицу. К счастью, я знал человека, разбирающегося в энергетических артефактах едва ли не лучше самой Лавки.

Но перед тем как идти к ней, я собрался под мост ещё раз: довести замеры на третьем узле и снять точные размеры посадочного ложа, чтобы было от чего отливать будущую пластину и можно было не путаться в данных, о которых спрашивать Зою.

День был серый, с мелким сухим снегом: сыпал он без перерыва. Я шёл вдоль парапета с саквояжем инструмента, и на полпути к лестнице увидел на дальнем конце набережной фигуру: мужчина в тулупе двигался в мою сторону, неторопливо, по той же тропке.

Расстояние было приличное, но тропка одна, и разминуться на ней можно только лицом к лицу. Мы встретились за пару десятков метров до спуска на лестницу, он вежливо отошел с дороги, позволяя мне пройти, я не стал отказываться. Мы кивнули друг другу и разошлись.

Я чуть замедлил шаг, чтобы подойти к спуску попозже, чтобы он успел уйти, а потом еще и постоял с полминуты у парапета, аккуратно исподволь глядя вслед удаляющейся фигуре.

Спустился, нырнул под свод, приложил перстень к выемке и, согнувшись, шагнул в нишу. И только приступил к работе, как услышал скрип снега и шаги на лестнице.

Изнутри на дверце была вырезана ручка, утопленная в камень, предназначенная для того, чтобы закрывать и открывать тайник изнутри. Я тут же потянул её на себя, и кладка встала на место с тем же беззвучным ходом, срезав полосу света до нитки и затем до полной темноты.

Я стоял, согнувшись над машиной, подсветив себе огоньком, дышал тихо и слушал.

Сквозь камень всё было слышно глухо, но при этом все-таки довольно отчетливо. Шаги спустились по лестнице, замедлились. Остановились.

— Эй! Есть кто?

Я не шевелился.

— Шёл же… вот же шёл человек, — проговорили с обидой. — Померещилось, тьфу ты.

Шаги потоптались ещё, шаркнули и пошли прочь, стихая. Я стоял в темноте и считал про себя. Досчитав до трёхсот, я накинул ещё сотню, для верности.

[Сидишь в стене и ждёшь, пока люди снаружи уйдут. Теперь ты знаешь, каково мне жилось двадцать пять лет, милый.]

— Сравнила, — шепнул я. — У тебя хоть потолки выше.

Я открыл проход, выглянул. Никого, и снег уже присыпал чужие следы вместе с моими. Замеры я снял быстро, в четверть часа, выбрался наверх и ушёл другим берегом, сделав крюк в два квартала.

* * *

«Грозовая сила» располагалась в самом центре города и встречала покупателя густым гулом.

Гудел демонстрационный стенд у окна: на нём, под стеклянным колпаком, крутился небольшой трансформатор, перегоняя ману из одной банки в другую и обратно, видимо, круглые сутки.

Гул был низкий, однообразный, и через минуту переставал замечаться, также как тиканье в часовой мастерской. По стеллажам от пола до потолка стояли накопители всех калибров, от карманных, с напёрсток, до башенных цилиндров в целый, и на каждом, от мала до велика, висела бирка с номером и датой последней проверки.

Генераторы выстроились отдельной шеренгой вдоль стены, по росту, как солдаты на смотру. Над всем этим стоял плотный запах металла, масла и горячей латуни, а порядок держался такой, что собственная мастерская вспоминалась мне с лёгким стыдом: ни пылинки, ни лишнего предмета, проходы выметены до блеска половиц.

Зоя Грозова стояла за прилавком и при моём появлении подняла голову от приходной книги. Перо она держала на отлёте, чтобы не капнуть.

— О. Какие гости. — Перо легло поперёк страницы. — Дайте угадаю: генератор, который я вам уступила, оказался с гнильцой?

— Генератор работает как зверь.

— Что же, рада слышать. Зачем пришли?

— Мне нужна маногарь.

Зоя приподняла бровь. Помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы я оценил паузу.

— Недурно. — Она вышла из-за прилавка, вытерла ладони о фартук и встала напротив, задрав подбородок. — Большинство моих покупателей такого слова не знает. Половина продавцов, если честно, тоже. И много ли вам его нужно?

— Пластинку с пол-ладони. Толщиной в спичку.

— С пол-ладони. — Зоя посмотрела на мою ладонь так, словно прикидывала, не великовата ли. — Это не «пластинка», уважаемый. Это сердечник возрастом лет в двести, который придётся выпотрошить. У меня такого на складе нет.

— Но вы знаете, у кого есть?

— Я знаю всё, что в этом городе гудит, искрит и держит заряд. — Она вернулась за прилавок и опёрлась на него обеими ладонями. — Есть один собиратель. Покупает всякое отжившее: приборы, которых больше не делают, неудачные изобретения, штучные курьёзы. Дом забит до потолка, ходишь боком, и сам он в этом доме давно уже не хозяин, а сторож при коллекции. У него я однажды своими глазами видела накопитель времен еще формирования магии. Так что у него скорее всего найдется.

— Сможете договориться о том, чтобы он мне его продал?

— В том и беда. — Она усмехнулась, коротко и не без уважения. — Деньги он не берёт. Принципиально. Говорит, за деньги всякий дурак получит. Только обмен, вещь на вещь, и вещь ему нужна такая, чтоб глаза загорелись. Я ему как-то предлагала новейший генератор, втрое дороже его рухляди. Не взял. Сказал: новое мне приносят каждый день. — Зоя развела руками. — Так что вопрос не ко мне, а к вам: что вы можете предложить человеку, у которого всё уже есть?