Глава 11

Порт встретил нас ветром. Он шел с моря ровно, без порывов и нес запах соли и мокрой пеньки. Снег здесь уже не лежал, его сдувало и растаскивало колесами, и под ногами была бурая каша, схваченная к утру ледяной коркой.

За пакгаузами, которые представляли собой склады для хранения, открылась вода в белых заплатах колотого льда, который расталкивали по рейду низкие широкие буксиры.

Корабли я увидел издалека и сначала принял ближний за ещё один пакгауз, потому что глаз отказывался мерить его как судно. Их стояло семь, бортами вдоль дальнего причала: пять грузовых, широких, осевших в воду по самые марки, и два военных: узкие серые корпуса, орудийные башни под брезентом.

Восьмой, с двумя рядами освещенных окон по корме, держался чуть в стороне и над ним висел чужой флаг, полосатый, с косыми крестами. Над грузовыми кранами вились чайки.

— Это флагман, — сказал Жаров, проследив мой взгляд. — Там делегация: дипломаты, инженеры. Туда нам не надо. Нам вон, на второй грузовой.

У трапа стояли часовые, наши, в серых шинелях, и еще двое чужих, в коротких синих бушлатах и плоских шапочках. Бумаги Жарова и мои смотрели долго, сличали со списком, потом один из синих сходил наверх и вернулся с офицером. Только после этого нас пустили на трап.

Палуба грузового корабля оказалась почти что полем. Она тянулась вперед на добрую сотню шагов, и всю ее, от борта до борта, занимали бревна. Я читал в бумагах слово «лес» и представлял себе примерную картинку с какой-нибудь лесопилки.

Но передо мной лежали великаны. Каждый ствол был толщиной в человеческий рост, ровный, без единого сучка, и уходил в длину метров двадцать. Они лежали ровными рядами-пирамидами, схваченные стальными полосами, и между ними были оставлены проходы, в которых человек терялся, как в улочках между домами.

Над дальним концом палубы висел на кран-балке артефактный подъемник: две исполинские клешни на цепях, каждая с лодку размером, сейчас разведенные и застывшие.

[Ох ты. Милый, посмотри-ка на ближний торец.]

Я подошел к ближней стопке. Торец ствола был запечатан слоем воска, но с краю воск обкололи, и там открывался срез, плотный, почти без колец, светло-кремовый, и отлив у него был шелковистый, как у кости.

[Она самая. Сосна Бейнбриджа. Растут только на островах Британии, и англичане охраняют шишки этих сосен ревностнее, чем честь королевы. Хозяин работал с ней дважды, брал под корпуса, где нужна была легкость при прочности. Говорил, что это металл, который растет из земли. Каждое бревно стоит несколько миллионов. Здесь ее в сто раз больше, чем я видела за всю жизнь. Но знаю про нее немало. Хозяин всегда очень внимательно подходил к тому, с чем работал.]

К нам уже шли. Впереди двигался грузный человек лет шестидесяти в форменной шинели инженерного ведомства, с седой бородой, подстриженной по-казенному, за ним держались еще четверо: двое наших, штатских, с саквояжами, один чужой, если я правильно понял Лавку, британец, длинный, в клетчатом пальто не по погоде, и, чуть отстав от всех, сухая жилистая фигура, которую я узнал раньше, чем разглядел лицо. Аркадий Силыч Вешний собственной персоной.

— Тарасов, Игнатий Богданович, председатель приемной комиссии, — представился грузный, не подавая руки: руки у него были заняты папкой и рукавицами. — Это вы, стало быть, тот мастер, о котором нам говорили.

— Петр Алексеевич Воронов. Артефактор.

— Артефактор. — Тарасов повторил это слово так, будто не был согласен с диагнозом. — Что ж. Нам велено оказывать вам содействие, мы окажем. Только скажу сразу, чтобы потом не было недомолвок: этот лес смотрели лучшие люди ведомства. Брали керны, жгли пробы, проверяли химикатами. Магический фон снимали трижды, артефактные закладки искали неделю. Аркадий Силыч вот, — он повел подбородком в сторону Вешнего, — по колдовской части все проверил.

— Проверил, — подтвердил Вешний ровно, без выражения. — Доброго утра, Петр. Как ваша помощница?

— В порядке, — кивнул я.

— Ага. В общем да, я проверил. И не только на колдовство. Все-таки я и ботаник неплохой. Дерево как дерево. Никаких с ним проблем.

— Так что вы уж не обессудьте, — закончил Тарасов, — но смотрим мы на ваш визит без больших надежд. Отчаянные меры, они на то и отчаянные.

— Понимаю вас, — сказал я. — На вашем месте я бы смотрел так же. Покажите мне, пожалуйста, тот ствол, который смотрел ваш главный эксперт. С него и начнем.

Ствол лежал во втором ряду от правого борта, в средней вязанке, и его было видно издалека: по светлой коре шли две косые полосы синей краски, а вокруг на соседних стволах белели ярлыки с номерами и сургучом. Отсюда явно брали пробы: в двух местах кора была снята квадратами, и из торца, из-под сколотого воска, торчали аккуратные высверленные каналы от кернов.

— Милютин пометил его, — сказал Тарасов, и голос его на фамилии сел. — В журнале записал одно слово: «повторно». Что он тут увидел, не знает никто. Мы этот ствол разве что на зуб не пробовали.

Я снял перчатку и положил ладонь на кору. Кора была холодная, в смерзшихся чешуйках. Под ней, глубоко, чуялось то ровное, слабое, что живет в любом дереве и после смерти: остаточная память материала, гул, различимый лишь магией. Я стоял так с минуту, и комиссия стояла за моей спиной, и я спиной же чувствовал, как они переглядываются.

[Не торопись, милый. Дай я посмотрю твоими глазами на срез. Так. Теперь на пробойные каналы. Ближе. Еще ближе, к самой стенке канала.]

Я наклонился к высверленному отверстию, будто принюхиваясь, и услышал, как сзади кто-то хмыкнул. Стенка канала была гладкая, восковая, и по ней, на самой границе видимого, шла тончайшая седина: волосяные трещинки, не глубже лакового слоя на старой скрипке.

[Вот оно. Милый, слушай меня внимательно, я расскажу тебе то, чего эти господа скорее всего не знают. У этой породы есть изъян. Редчайший. Если по стволу ударить сильным электрическим разрядом, снаружи не останется ничего: ни ожога, ни следа и изнутри дерево будет продолжать выдерживать любые испытания. Но внутри его связки уже будут надломлены, и есть одно сочетание условий, при котором этот надлом скажется: предельная влажность и жар градусов от пятидесяти и выше. Тогда оно трескается и рассыпается за часы. В природе такого сочетания не бывает, поэтому об изъяне не знает почти никто. Но, похоже, этот их эксперт, Милютин, свое дело хорошо знал.]

Я медленно выпрямился. Ветер тянул вдоль палубы, хлопал брезентом на дальней башне военного корабля, и чайка, спланировав, села на верхний ствол соседней вязанки, посмотрела на нас и закричала.

— Игнатий Богданович, — сказал я. — Вопрос. Куда этот лес должен пойти? В каких условиях ему работать?

Тарасов переглянулся с длинным в клетчатом пальто.

— Этого я вам сказать не могу. Назначение груза закрытое.

— Хорошо, спрошу иначе. Возможна ли в месте его работы горячая влажная среда? Пар, кипяток, температура выше пятидесяти градусов?

Пауза вышла длинной. Длинный в клетчатом смотрел на меня, чуть склонив голову. Тарасов открыл папку, закрыл ее, не заглянув, и сказал совсем другим голосом после паузы:

— Возможна. Продолжайте.

— Тогда я предлагаю проверку. Вырежьте из этого ствола два бруска, одинаковых, рядом друг с другом. Один отложите как есть. Второй выдержите час в горячем влажном жару: пар, кипяток, что угодно. Потом сломайте оба и сравните усилие.

Тишина. Комиссия прикидывала, кто первый возьмет на себя труд объяснить дилетанту очевидную глупость. Первым взял этот труд Тарасов.

— Петр Алексеевич. Что это за проверка такая? Варить дерево? Это вам не картошка!

— Не сработает — вы ничего не потеряете и сможете правомерно меня осмеять и выгнать, — пожал я плечами. — Я понимаю, звучит смешно. Но вы меня звали как отчаянную меру. Позвольте мне быть отчаянной мерой до конца: проверка стоит два бруска и час времени.

Длинный в клетчатом что-то негромко сказал Тарасову, я уловил знакомую по прошлой жизни английскую речь. Тарасов пожевал губами.

— Оборудование развернуто на четвертом грузовом, — сказал он. — Автоклав там есть. Хорошо. Мещерский, распорядитесь.

Один из штатских с саквояжем ушел, придерживая шапку от ветра. Двое матросов в синих бушлатах принесли лучковую пилу с блестящим, хитро разведенным полотном, и принялись выпиливать бруски прямо из пробного окна на помеченном стволе.

Было заметно, что дерево пилится очень тяжело: полотно вязло, матросы менялись, матерясь, через каждые минут пять.

Пока резали и носили, я попросил показать мне ведомость: сколько всего стволов, как размещены. Тарасов, поколебавшись, папку раскрыл. Тысяча двести сорок стволов на пяти кораблях, поштучный реестр, у каждого номер, выжженный на торце под воском. Милютин успел пройти два корабля из пяти. Пометок «повторно» в его журнале стояло одиннадцать.

Час ожидания я провел с пользой: ходил вдоль вязанок и проверял торцы, простукивая их камертоном. До полного овладения этим сложнейшим прибором мне было еще далеко, но такие вещи, как отличение плохого от хорошего, причем уже не только в плане артефактов, мне уже были доступны.

Комиссия ходила за мной, сперва вся, потом им наскучило, и при мне остались Жаров и, на удалении, Вешний, который не столько присматривал, сколько присутствовал ради интереса.

Вернулся Мещерский. По его лицу все стало ясно раньше слов: он нес оба бруска, вернее то, что от них осталось, перед собой на вытянутых руках и еще с десяти шагов начал говорить.

— Игнатий Богданович, я такого не видел. Контрольный ломается на приборе при семистах сорока, как и должен. Пареный я отламывал руками. Руками, Игнатий Богданович! Труха-трухой, будто он гнил год…

Остатки бруска пошли по рукам. Дошел кусок и до меня: легкий, еще теплый, с виду совершенно прежний. Я несильно сжал его пальцами и он хрустнул с сухим бумажным звуком, почти без усилия.

Тарасов держал обломки на ладони, смотрел на них, не мигая, и я видел, как за его казенным лбом проворачиваются жернова мыслей.

— Как, — сказал он наконец. — Как вы это увидели? И что вообще с этим стволом произошло?

Я пояснил то, что мне рассказала Лавка про электричество, после чего добавил:

— Игнатий Богданович, в плане того, как я это понял, мне придется просить у вас снисхождения. Метод мой держится на фирменном артефакте, и раскрывать его устройство я не стану, это мой хлеб. Могу показать, как он работает, на деле. Мне нужны любые десять стволов на ваш выбор.

Стволы выбирал длинный в клетчатом, и выбирал с умом: из разных вязанок и с разных концов палубы. Я снова взял в руки камертон, который убрал при появлении Мещерского.

Ключ-резонатор Апостофина на вид был скромен и при других обстоятельствах вполне мог вызывать у зрителей снисходительные усмешки, но после успешного эксперимента уже никому не было смешно. Я прижал ножку к торцу первого ствола, ударил по вилке ногтем.

Звук пошел в дерево и вернулся. Этот был нормальный. Здоровый ствол отвечает долго и ровно, с легким дребезжанием на «Ля» пятой октавы. Первый, второй, третий…

На четвертом стволе отзыв споткнулся. Гул был тот же, но в нем дребезг сместился с «Ля» на «До», и прибавилось легкое эхо.

— Порченый, — сказал я. — Проверяйте.

Из десяти стволов я назвал порчеными три. Все три стояли у Милютина под пометкой «повторно», о чем я узнал уже от Жарова, когда сверили номера. Седьмой ствол, который у Милютина тоже значился, я попросил дать мне послушать трижды и на третий раз сказал: чист, но на грани. На меня посмотрели так, что стало неловко.

Еще час ждали повторных тестов и, когда все подтвердилось, начался конвейер. Меня возили с корабля на корабль и я ходил вдоль вязанок с камертоном, а за мной шли двое с ведром синей краски и реестром.

Ударить и выслушать хвост звука. Шагнуть дальше. Тысяча двести сорок раз. К середине второго корабля ладонь начала неметь. К четвертому кораблю я различал «До» уже на первой секунде. К пятому мне начало казаться, что я всю жизнь только этим и занимался.

Порченых набралось восемьдесят шесть. Они были разбросаны примерно равномерно по всем кораблям, видимо тот, кто этим занимался, намеренно поганил стволы так, чтобы хотя бы несколько в итоге, попав в критические условия, дали бы трещины.

Заканчивал я уже в темноте, при палубных фонарях. Последний ствол отзвенел чисто. Я убрал камертон, чувствуя, как дребезжат руки и гудит голова.

[Тысяча с четвертью стволов. Милый, ты понимаешь, что сегодня сделал работу, которую им всей командой исследователей пришлось бы проводить несколько недель? Я бы тобой, пожалуй, похвасталась. Жаль, некому.]

На причале Тарасов пожал мне руку, теперь уже освободив свои от папки.

— Не знаю, что у вас за вилка, Петр Алексеевич, и знать, честно говоря, боюсь. Ведомство с вами свяжется по вознаграждению, и, полагаю, не только по нему. Спасибо.

Домой я вернулся к ночи, пахнущий смолой и морем. Ася встретила меня в зале, оглядела с головы до ног и вынесла приговор:

— Сема! Грей ужин. А ты садись и рассказывай, что там такое было!

Жаров вернулся через день, с утра.

— Ты произвел впечатление, — сказал он без предисловий. — Такое, что вчера твою фамилию произносили в кабинетах, куда меня самого пускают хорошо если через раз. И к тебе есть предложение. Лес повезут к месту назначения, дорога дальняя, и в ключевых точках пути его хотят перепроверять на всякий случай. Тебя просят сопровождать груз. Тебя, лично, с твоей вилкой.

— Куда повезут?

— Вот тут мы упираемся в сложный вопрос. — Он положил ладонь на папку. — Дальше этого места разговор пойдет только после одной процедуры. Подписка о неразглашении. Не бумажная, магическая: контракт скрепляется маной и нарушение его карается дважды, сначала магически, потом уголовно. Подписывать или нет, дело твое, отказ ничем тебе не грозит, заставлять тебя не будут. Но пока не подпишешь, я не имею права сказать тебе ни куда идет груз, ни что за обстоятельства в целом вокруг всего этого.

— То есть ты предлагаешь мне купить кота в мешке.

— Предлагаю. И, зная тебя, думаю, что ты уже решил.

Он знал меня, к сожалению, неплохо. Я жил уже вторую жизнь, но любопытство мое от этого не износилось ни на волос.

Контракт Жаров достал из папки: лист плотной бумаги с бледной вязью по полю, на ощупь чуть теплый. Я прочел его дважды, от заголовка до последней оговорки.

Составлено было жестко, но честно: молчать обо всем, что узнаю, и отвечать только перед поименованными лицами, бессрочно. Я приложил ладонь к вязи, как велел Жаров, толкнул в лист каплю маны, и вязь на секунду проступила зеленым. По руке прошел холодок; он поднялся до локтя и осел где-то за ключицей, легкий, но постоянный.

— Все, — сказал Жаров. — Теперь я могу рассказать тебе уже почти все. Лес называется сосной Бейнбриджа, растет только у британцев, и заказан он для завода, который империя строит под Новоградом. Что за завод, тебе знать не нужно, скажу одно: военный, новый, и лес этот в нем пойдет туда, где металл не годится. Дальше главное. Порча, которую ты нашел, не природная. На флагмане среди британцев затесался предатель. Ночами он перебирался с корабля на корабль и, видимо, бил по стволам разрядом. Милютин это почуял, начал перепроверять. Человек понял, что раскрыт, и ударил первым, по самому Милютину. Он жив, но в коме уже третью неделю и неизветсно, когда очнется. Диверсанта положила охрана. На его теле нашли знак: организация, британская, антиправительственная. Им поперек горла наша с британцами дружба, и срыв этой поставки был бы для них подарком.

— И вы полагаете, что на одном человеке они не остановятся.

— Мы полагаем, что не остановились уже. Поэтому груз пойдет под военным прикрытием, а с грузом пойдешь ты: единственный человек, которого мы смогли найти, который различает эту порчу без лаборатории. Формат для тебя щадящий. Проверка на выходе из порта, проверка на складе под Новоградом, финальная на самом заводе. Между ними ты вольная птица. Дорога с обозом около недели, там дней пять.

— Плюс обратно налегке дня три, — кивнул я. — Две недели с хвостом.

— Вроде того.

Я посмотрел в окно. За стеклом падал снег. Зима в этом году отчаянно не желала отступать.

— Два условия, — сказал я. — Первое: я не боец и не сыщик и не намерен изображать ни того, ни другого. Мое дело камертон. Второе: я поеду не один. Я возьму с собой людей. В охране груза они не участвуют, к проверкам не допускаются, гостайны не знают и не узнают. Но я сам в Новограде не был и, раз уж такое дело, и между проверками я буду свободен, хотел бы съездить со своими.

— Первое само собой. Второе… — Жаров позволил себе короткую усмешку. — Я предвидел что-то подобное, так что заранее получил разрешение. Так что дорога, стол и кров за казеный счет будут на пятерых. Выезд через три дня, на рассвете. Я еду тем же обозом, главным представителем от МОЛОТа. Кстати, поручили мне это за то, что тебя нашел, так что спасибо тебе за крупное дело.

— Не за что, — хмыкнул я.

— Ладно, пойду, раз мы все решили, — он протянул мне руку, я ее пожал. — Через три дня будьте готовы. Тебя еще ладно, но твоих спутников ждать не будут.

Когда он ушел, я спустился в зал, где, неожиданно, обнаружились все, кого я собирался взять с собой: Ася за прилавком, Сема с ящиком в руках перед стеллажом, Илья сидел в углу над разложенным учебником, а Варя сидела рядом и о чем-то его расспрашивала. Я вспомнил, что они с Асей хотели сегодня сходить по магазинам. Удобно. Я оперся о перила лестницы второго этажа.

— У меня есть новость, — заявил я. — Через три дня я еду в командировку в Новоград. И каждому из вас предлагается место в этой поездке: дорога, стол и кров оплачены короной. Думайте быстрее!