Глава 12

Тут же стало шумно.

— О, маму с папой повидаем! — радостно воскликнул Сема, будто даже не рассматривая вариант, где он со мной не едет. — Ась!

— Слышу, — сказала Ася, но по тому, как она это сказала, уставившись в кассовую книгу я понял, что «Новоград» для нее слово с двойным дном. Она подняла глаза. — Разумеется, еду. Кто-то же должен следить, чтобы вы там не пропали.

Илья подал голос тихо, не поднимая глаз от учебника:

— Петр Алексеевич, а как же Институт? Середина семестра. У меня лабораторные! И Меркулов пропусков не прощает.

— С Институтом я улажу, зайду к твоему Меркулову лично. Две недели в деловой поездке, в тесном общении с офицером МОЛОТа, дадут тебе для профессии больше, чем месяц его лекций.

Илья просиял и тут же принялся составлять список того, что взять в дорогу, шевеля губами над бумагой.

Варя просто кивнула мне. Я и не сомневался, что она согласится поехать со мной, пусть даже это будет деловая поездка.

Три дня сборов прошли в почти счастливом беспорядке. Сема таскал с рынка провизию в дорогу, будто нас ждала голодная смерть. Ася сушила травы и увязывала их в холщовые мешочки. Илья приносил и уносил инструменты, трижды пересматривая список, хотя работать ему там не предполагалось. Хоня, почуяв сборы, ходил за мной по пятам и на всякий случай ложился на каждую укладываемую вещь.

— Да едешь ты, едешь, — не выдержал я в какой-то момент, после чего он наконец успокоился и вернулся на пост на прилавке.

Азалия приняла ключи двумя руками, со всей строгостью, на какую была способна.

— Клянусь, что не притронусь ни к одной полке, — сказала она и поправила очки, съехавшие от торжественности момента. — Буду жить тихо, как мышь.

Верилось в это наполовину, но я знал, что Лавка присмотрит за всем и не позволит Азалии себя сломать, так что не переживал.

Утром я спустился в зал последним. Вещи уже унесли, мои ждали на улице, у крыльца стояли сани. Я прошел вдоль прилавка и поправил стул. На пороге, уже взявшись за ручку, я приложил ладонь к дверному косяку. Дерево под ладонью было теплым.

[Я ведь с тобой буду. Мы не прощаемся!]

Обоз ждал нас за городской заставой. За холмом стоял ровный низкий шум, в котором вязли отдельные звуки. Сани вынесли нас на гребень, и внизу, вдоль тракта, открылось то, что я про себя сперва назвал не обозом, а поездом.

Он тянулся по белой равнине версты на полторы. Головы колонны отсюда было не видать, хвост терялся за перелеском. Основу его составляли сани-платформы, каждая размером с добрый амбар: полозья из бруса в мою ногу толщиной, окованные сталью, настил из плах, и на настиле, увязанные цепями, лежали стволы, по шесть на каждом.

В городе, на палубе, среди корабельного железа, они казались просто большими. Здесь, на снегу, против низкого зимнего неба, каждая платформа выглядела как лежачий дом, который зачем-то собрались везти.

Тянули их не лошади, как обычные сани, а специальные грузовые артефакты-тягачи, по виду напоминающие грузовики моего земного прошлого, но со здоровенными, в два человеческих роста, колесами, покрытыми шипами, чтобы цепляться за снег и лед. Они стояли, пуская из труб длинные столбы пара.

Похожие, но меньшие, были «впряжены» и в обычные кареты. По плану обоз не должен был останавливаться даже на ночь, и животным все-таки нужно было отдыхать.

Между платформами стояли обычные сани с грузом для людей: провиантом, медикаментами, вещами и всем необходимым для долгой и далекой дороги. За ним пристроилась водовозная бочка на полозьях.

Вдоль всего этого хозяйства ходили возчики в тулупах до пят и солдаты прикрытия в белых накидках поверх шинелей. Мимо нас, вылезших из обычных саней, прошел кто-то казенный с планшетом, даже не повернув головы. У головной платформы я заметил знакомую фигуру Мещерского.

Наши три кареты стояли ближе к хвосту. Багаж, снятый с тех саней, что привезли нас из города, оперативно перетаскали к ним. Хоня спрыгнул с моего плеча и прошелся вдоль карет хозяйским шагом. Обнюхал полозья, потом вернулся и коротко ткнулся лбом мне в колено: одобряю, мол, ехать можно.

Жаров нашелся неподалеку. Он был не в своем обычном гражданском, а в примерно такой же шинели как у солдат, но явно модифицированной для использования скрытых под ней артефактов, и разговаривал с офицером прикрытия, широким человеком с обмороженной когда-то щекой. Меня он представил коротко:

— Петр Алексеевич, эксперт по грузу. Капитан Дежнев, старший прикрытия.

— Наслышан, — сказал Дежнев, оглядел меня без церемоний и протянул руку. — Сразу главное правило: по колонне ходите сколько хотите, но за цепь охранения ни ногой. Там мои люди и им лишние силуэты в запретной зоне ни к чему.

— Понял вас, — кивнул я.

Тронулись минут через двадцать. Где-то впереди громко щелкнуло, крикнули, и звук пошел по колонне волной, от одного тягача к другому, а за ним той же волной пошло движение.

Платформа рядом с нами тронулась не сразу, но без особых проблем: постромки натянулись со скрипом, полозья с треском оторвали примерзшую корку, и дом из бревен пополз. Медленно, тяжело, как ему предстояло ползти всю неделю.

И довольно скоро стало понятно, что быстрее уже не будет. Обоз шел со скоростью гуляющего по парку зеваки. Выйдя из кареты и направившись вдоль колонны вполне обычным шагом я быстро обгонял платформу за платформой.

Первые часы это раздражало, но потом я перестал мерить дорогу и стало легче. Мы не ехали, мы жили, просто жизнь эта перемещалась по зимней равнине со скоростью три-четыре километра в час.

К полудню первого дня наша пятерка освоилась и растеклась по колонне.

Сема ушел к лошадям. Несколько их все-таки шли вместе с обозом на тот случай, если надо будет срочно донести какую-нибудь весть назад, в Грозов, или вперед, в Новоград. Их вроде как предполагалось менять на постоялых дворах каждый день.

Ушел после обеда и пропал, а когда я отправился его искать, то нашёл в компании двух конюхов, заботливо укрывавшего одного из коней второй попоной от холодной погоды.

Илья, как и ожидалось, прилип к Жарову. У того пока не было дел, так что он с охотой рассказывал парню про устройство разных необычных артефактов, что двигались вместе с нами в обозе. На одних из грузовых саней ехал разобранный артефактный кран, те самые клешни, которыми стволы брали с кораблей.

При нем находился механик, мрачный человек по фамилии Гурьев. Жаров, в какой-то момент все-таки устав говорить, представил ему Илью и первые полдня Гурьев на Илюшины вопросы отвечал мягко говоря нехотя. Но к вечеру я застал их обоих на коленях в снегу перед снятым узлом: Гурьев тыкал пальцем в маслопровод, Илья чертил веточкой на снегу схему, и оба говорили одновременно, убеждая друг друга в чем-то.

Ася устроилась в нашей пассажирской карете и просто читала, не собираясь особо участвовать в жизни обоза. Ну, это тоже было ожидаемо.

Варя рисовала. К тому, чтобы заняться хоть каким-то искусством, ее сподвиг я, пока у меня зрел план по более серьезному сюрпризу для нее, и она очень быстро втянулась.

Вот и сейчас взяла с собой альбом и мольберт, и получалось у нее очень и очень неплохо для новичка: тягачи в ее набросках выглядели прямо-таки пышущими мощью магии, а Сема, с разрешения конюхов проехавший пару раз на одном из самых крупных рысаков туда-сюда вдоль колонны, вышел на рисунке так, что дед-конюх, заметивший результат, когда она показывала его смущенному Семену, тут же потребовал лист себе на стену.

Я по большей части просто ходил вдоль колонны, от хвоста к голове и назад, общался, слушал и запоминал. Во-первых, потому что мне самому было необычно быть частью чего-то настолько масштабного и хотелось увидеть происходящее с как можно большего количества точек зрения. Во-вторых, потому что мне хотелось сделать приятное Лавке.

И к концу не остался за это без благодарности.

[Прямо город на полозьях. Спасибо, что показываешь мне его со всех сторон. Мне и правда с тобой очень повезло, милый, ты такой хороший.]

— Мне с тобой тоже, Лад.

[Смотри как бы Варя ревновать не начала.]

— О чем ты? Я ведь для тебя еще мальчик?

[Вот как знала, что ты мне это однажды припомнишь. Не мальчик ты, не мальчик, доволен? Мужчина в самом расцвете сил. Я, конечно, постарше, но в нашем возрасте грех обращать внимание на такую разницу.]

— Как ты быстро переобулась.

[А я тебя хорошо знаю. В следующий раз ты меня бабушкой еще назовешь, а мне это не надо.]

— Так низко я не опустился бы, что ты.

[Да?]

— Конечно. Максимум «Тетенька».

[Жопа ты, Петя.]

— Был же «хороший»?

[Хорошая жопа.]

— Я тебя тоже люблю.

Часы в кармане нагрелись, кажется, от смущения.

Кареты, что нам достались, были, скажем так, с секретом: четыре сидячих места днем, а на ночь в одно из сидений откидывалось, открывая дверь в небольшую комнатку, почти целиком занятую лежанкой с войлочным тюфяком.

Хорошие кареты, продуманные специально для безостановочного путешествия. С одной оговоркой: лежанка в каждой была одна, общая, и делить нас по каретам предстояло попарно, без оглядки на приличия, потому что казенная ведомость приличиями не занималась.

Под вечер я собрал всех у средней кареты: на три кареты и шесть спальных мест приходилось шесть человек (Жаров, как ответственный за нашу компанию, ехал-жил вместе с нами).

— Предлагаю так, — сказал я. — Ася и Варя в одной карете. Мы с Ильей во второй. Сема с Жаровым в третьей.

— Нет, — сказала Ася.

Сказано это было ее фирменным тоном, и следом пошло перечисление.

— Значит, смотри. Я, раз нам не надо работать, планирую спать до обеда, а Варя встает чуть свет, к тому же я против спать без Семы. — Ася загибала пальцы, глядя мне в переносицу. — Дальше. Сема храпит.

— Не сильно ведь… — чуть смущенно вздохнул Сема.

— Сильно, — вздохнули мы с Асей почти синхронно.

— Я единственная, кто умеет тебя перевернуть так, чтобы ты замолчал и не проснулся. А Марку еще работать завтра, он не отдыхает в пути, в отличие от нас.

Жаров посмотрел на нее с глубоким уважением и благодарностью.

— Поэтому, — заключила Ася, — я сплю с Семой, и это не обсуждается. А значит Илья пусть едет с Жаровым. А вы уж как-нибудь разберитесь сами.

И, не собираясь слушать возражения, она развернулась и пошла к своей карете. Я смотрел ей вслед и думал, что храп Семы тут был явно не критичен, как и ранний подъем Вари.

Ася провела эту партию в три хода, не оставив мне ни одной приличной клетки для маневра кроме как по направлению к Варе. И лицо у нее при этом было максимально невозмутимое: одна сплошная забота о распорядке сна.

[А девочка выросла. Милый, ты заметь: ни одного лишнего слова, ни единой эмоции. Я бы не сыграла чище.]

Марк кивнул мне и ушел, Илья, помявшись, тоже убежал, Сема, чуть виновато пожав плечами, пошел за Асей. Я повернулся к Варе.

— Асину комбинацию ты видела не хуже меня. Но решаешь ты. Если тебе будет неловко, я сейчас пойду и надавлю, и девочки будут спать вместе, а я с Семой, Ася переживет.

— А тебе как удобнее? Только честно, — спросила она.

В темноте лица было почти не разобрать, только пар дыхания и блеск глаз.

— Честно: я совсем не против ночевать вместе. Но я ориентируюсь на тебя.

— Тогда не ходи никуда и ни на кого не дави. — Она сказала это спокойно, только пар от дыхания пошел чаще. — Мы взрослые люди.

Я, немного помолчав, кивнул. Мы забрались в карету, разобрали лежанку, и тут же выяснилось, что переодеваться в спальное в карете можно только по очереди. Я переоделся первым, пока она ждала в сидячей половине, потом мы поменялись и минут через пять Варя приоткрыла дверцу, сказав «готово».

Легли мы порознь, каждый на своем краю, вжавшись в стенки, на расстоянии, которое в масштабах лежанки было почти официальным: между нами свободно улегся бы третий. Погасили фонарь. Печка, которая подавала тепло в пространство под лежанкой, изредка щелкала жаром, снаружи ходил часовой, скрипя снегом, где-то далеко храпели кони.

Через полчаса я понял, что Варя не спит: дыхание было не сонное. Еще через четверть часа стало понятно почему. Мороз к ночи набрал силу, и печь перестала спасать, тем более что она, как и я, прижималась к холодному борту, и Варя на своем краю тихонько, старательно, чтобы не было слышно, стучала зубами.

— Варя.

— Сплю, — сказала она сквозь стук.

— Слышу, как ты спишь. Иди сюда.

Пауза была короткой, секунды на три, а потом она просто перекатилась через ничейную полосу, спиной ко мне, и устроилась у меня под боком так решительно, будто всю жизнь только там и спала. Я обнял ее. Она была почти ледяная, и первые минуты ее ощутипо потряхивало, но потом дрожь ушла, дыхание выровнялось и потяжелело.

— Не вздумай что-нибудь сделать, — пробормотала она уже наполовину сонным голосом.

— Я бы не посмел.

— Зна-а-аю… — зевнула она. — Может быть… зря…

Я лежал в темноте, слушая ее дыхание и чувство было такое, будто мне не восемьдесят, а снова двадцать.

Дни пошли похожие один на другой, и в этом сходстве была своя прелесть, которую я, городской человек двух жизней, распробовал не сразу. Подъем в темноте, под перекличку рабочих. Каша из кухонного возка, такая горячая, что ложку приходилось студить. Долгий белый день, размеченный не часами, а верстовыми столбами, которые проплывали мимо так неторопливо, что каждый успевал надоесть. Обед на ходу. Сумерки и огни. Ужин, а после него ночь под овчиной.

На третий день прошли большое село, и половина его высыпала к тракту смотреть на обоз. Мальчишки бежали вдоль платформ верста за верстой, самый отчаянный подобрался к тягачам, но был довольно жестко отогнан солдатами, из-за чего разревелся прямо на обочине. Сема, чтобы успокоить, выдал ему пирожок, подогретый на каретной печке.

Вечерами у наших карет собиралась пестрая компания. Кареты составляли почти борт к борту, в сидячих зонах открывали двери с обеих сторон, в результате чего получалось как бы длинное пространство и можно было переговариваться, даже продолжая сидеть. Приходили конюхи, с которыми подружился Сема, Гурьев, товарищи Жарова.

Разговоры шли дорожные, ленивые, ни к чему не обязывающие и от того вдвойне приятные. Варя общалась меньше обычного, рисуя в блокнотах портреты и профили всех подряд, которые потом активно раздаривала «моделям».

В один из вечеров она взялась уже полноценно, на холсте, рисовать Жарова. Тот отнекивался ровно до того момента, как его стали освистывать все, кто получил от Вари наброски, после чего сел и просидел смирно аж три часа, а, забрав лист, долго смотрел на него и сказал:

— Подарю матери.

Хоня жил своей жизнью. Днем он ехал на крыше кареты или уходил в поля: пару раз я видел с тракта, как далеко на белом движется темная точка, деловито, по своим делам.

К ночи он возвращался без единого объяснения и укладывался в ноги, сначала холодный, но быстро отогревающийся от внутреннего жара генератора. На четвертый день у него случилась дипломатическая история: псы из очередной деревни решили выяснить, что за зверь ходит мимо их вотчины и бросились на него всей стаей.

Эту картину мне довелось наблюдать из окна своей кареты, и была она крайне уморительной.

Хоня не стал ни убегать, ни гнуть спину, а просто сел и обернул лапы хвостом. И стал ждать. Псы сбавили с рыси на шаг, с шага на переступание, и в трех метрах от кота передний вдруг обнаружил на снегу что-то безумно интересное, второй вспомнил о подружке, третий просто сел, где стоял…

[Умница. Весь в меня: ни одного выпущенного когтя, а вопрос решен.]

Пятый день выдался самым холодным. На улице даже днем было не больше минус десяти, тягачи шли медленнее обычного и Дежнев дважды проезжал вдоль колонны, проверяя, все ли в порядке. Вечером этого дня, укладываясь, Варя не просто забралась мне под бок, а буквально пролезла спереди в мою спальную рубаху, высунув нос в ворот и, свернувшись калачиком, схватила мою руку и положила себе на живот, чтобы я прижал ее покрепче.

Я, довольный и тоже быстро разомлевший от ее тепла и мягкости, заснул за несколько минут.

Проснулся от того, что карету ощутимо качнуло. Звук пришел на долю секунды позже, тяжелый сдвоенный грохот откуда-то спереди.