Глава 13

Похоже, Жаров оказался прав и те британские сепаратисты решили не ограничиваться одним диверсантом.

— Что это? — спросила Варя, которая тоже уже не спала.

— Пока не знаю. Не выходи.

Я уже одевался, быстро натягивая на плечи пальто и вдевая ноги в предоставленные нам всем мягкие валенки. Часы из-под подушки ушли в карман.

Снаружи нарастал шум: поверх всего крики команд, под ними конский храп, гул тягачей и топот бегущих.

— Петя, что там? — повторила Варя, судя по голосу, явно начав немного паниковать.

— Слушай меня. — Я нашел в темноте ее руку и вложил в ладонь фонарик-артефакт с полки. — Ты остаешься в карете. Что бы ни было слышно, дверцу не открывать никому, кроме меня, Аси, Семы или Жарова. Поняла?

— Поняла. — Голос у нее сел, но не дрожал. — А ты?

— А я посмотрю издали и вернусь.

Снаружи ударило в третий раз, теперь дальше и глуше, и по этому звуку я, ничего не понимая в военном деле, понял главное: бьют не по нам, бьют у головы колонны, версты за полторы.

Я выбрался из кареты в мороз.

Ночь стояла безлунная, и от этого зарево на юге, над головой обоза, было видно во всю силу: там горело что-то большое, рыжим неровным светом, и на фоне этого света вспыхивало другое, короткое и белое, раз в две-три секунды, как далекая гроза.

Вдоль колонны, мимо меня, уже бежали солдаты второй смены, на бегу срывая чехлы с чего-то длинного.

Дверца соседней кареты хлопнула. Жаров был уже одет, и не как я, тяп-ляп, а полноценно, причем явно успел и все артефакты свои приладить на места, а под шинелью тускло отсвечивал поддоспешник.

— Сидите здесь, — бросил он мне на ходу. — Не лезьте.

И побежал к голове колонны, судя по энергии, используя какой-то артефакт, чтобы не вязнуть в снегу.

Из третьей кареты уже выглядывали Ася и Сема.

— Петр Алексеевич, нам надо?..

— Там военные, Сема, и это их работа. Нам не надо лезть, мы только хуже сделаем, если начнем под ногами путаться.

Сема осел обратно на подножку.

— Ася. Давай сюда, побудь с Варей. Сема, встань у карет и никого чужого не подпускай, но сам ни шагу отсюда. Илья где?

— Тут я. — Илья вывалился из жаровской кареты, натягивая куртку, глаза в пол-лица. — Петр Алексеевич, это что, нападение? Настоящее?

— Судя по всему. Стой при Семе.

Сам я отошел от карет шагов на тридцать и встал там, засунув руки в карманы. Лезть я, разумеется, не собирался и без предупреждения Жарова, а вот видеть я должен был: если этой ночью решалась судьба груза, за который я расписался своим камертоном, то узнавать ее из третьих уст мне не хотелось.

[Милый, не подходи ближе. Пожалуйста.]

— Я, конечно, человек храбрый, но я не самоубийца. Не переживай.

Горели, как я потом узнал, не платформы: горел подожженный первым ударом обоз охранения. На фоне пожара двигались фигуры, мелкие с моей дистанции, между ними ходили светлые нити.

От темной кромки леса протянулась к колонне тройка зеленоватых росчерков, и там, куда они пришли, встала стена снежной пыли. Из этой стены в ответ ударило белым залпом в десяток стволов, и по звуку, дошедшему через секунды, я узнал манаоружие, вроде пистолета из которого когда-то стрелял сам. Над лесом поднялось и лопнуло что-то вроде багрового бутона, выглядевшего красиво и страшно, и по колонне тут же прокатился голос Дежнева, но из-за эха и дистанции я не смог разобрать смысл.

Вспышки со стороны леса шли с интервалом в две-три секунды, из шести-семи точек, и точки эти не двигались. Ответный огонь колонны шел гуще втрое, из точек, которых я насчитывал до тридцати, и точки эти перемещались, охватывая лес с флангов.

Через пять минут вспышек от леса стало четыре. Еще через две их стало две, и обе сместились вглубь, видимо, отступая. Потом над лесом повисла ослепительная белая звезда на невидимой нити, осветив голые верхушки как днем, и стрельба, потрепыхавшись, увяла.

Всего, от первого удара до тишины, прошло минут двенадцать.

Дальше была долгая пауза. Нападение, судя по всему, было отражено. Но колонна не заснула. Вдоль платформ туда-сюда прошли еще солдаты, теперь шагом, цепью, просвечивая фонарями промежутки между вязанками и заглядывая под настилы.

К нашим каретам подошел офицер, посветил в лица, заглянул внутрь карет и, сверившись с бумажкой, ушел, козырнув. Со стороны головы только теперь потянуло гарью и еще чем-то химическим.

Сема стоял у карет, как было велено, ни шагу отсюда, и держал в руках запасную оглоблю. Илья топтался рядом.

— Петр Алексеевич, а вот эти белые залпы, это же армейская модель, да? Накопитель на шесть зарядов, у нас в лаборатории такой разряжали на стенде…

— Илья, — осадил я парня.

— Молчу.

Он помолчал секунд двадцать.

— Просто на стенде он совсем не так звучит.

Хоня объявился из темноты и вспрыгнул мне на плечи. Сел, уставился туда же, куда смотрел я, весь нахохлившись, явно чуя остаточную ману.

Жаров вернулся только через час с лишним. Шел он спокойно, уже без бега, и по одному этому спокойствию мы все у карет выдохнули раньше всяких слов. Пахло от него гарью и морозом. Под глазом, на скуле, засыхала ссадина.

— Отбились без проблем, — сказал он. — Потерь у нас нет, двое раненых. Груз цел, огонь до платформ не дошел. Стоять будем до света, саперы смотрят тракт. Все, идите спать.

— Идите, — подтвердил я команду для всех, кроме себя. — А мне ты расскажешь, что это было.

Жаров перевел взгляд с меня на нашу четверку у карет и обратно, потом кивнул в сторону. Мы отошли.

— Их было около десятка, — сказал он вполголоса. — Ударили по обозу с двух сторон, грамотно: расчет был поджечь, посеять панику в конском составе и под шум сработать по платформам. Но не вышло, потому что их ждали. Прикрытие с самого Грозова идет усиленным составом, вдвое против ведомости, и половина его всю дорогу едет скрытно, внутри карет снабжения. Дежнева идея, и она сработала.

— Он знал, что нападут?

— Он допускал. Мы все допускали, с того самого дня, как ты отсеял порченые стволы. — Жаров потер скулу, поморщился, обнаружив ссадину, и оставил ее в покое. — Смотри сам. Диверсия с порчей у них не удалась, груз идет, сроки сбиты, но не критично. Значит, следующий ход простой: не можешь испортить тайно — испорть открыто.

— Кто они? Те же?

— Те же. Двоих взяли живыми, но и на мертвых телах те же символы. Часть ушла лесом, отход у них был подготовлен. — Он помолчал. — Но скажу тебе то, что скажу утром в рапорте. Мне не нравится, как они отступили.

— Мне тоже, — сказал я. — Слишком слабо это все было.

Жаров повернулся ко мне всем корпусом.

— Ну-ка? Поделись идеями?

— Даже если допустить, что они не знали о дополнительных солдатах. Десять человек, пускай и магов, на обоз, в котором две сотни только грузовых повозок? Это смехотворно. Что они собирались повреждать? Да уничтожь они хоть двадцать повозок, полностью разбомбить сами бревна, которые прочнее стали, едва ли возможно, и даже это едва ли десять процентов груза. На мой взгляд, они просто отработали свои минуты, потеряли, сколько потеряли, и отступили.

— И какой вывод?

— Вывод такой, что это — отвлекающий маневр. Попытка показать, что они напали и провалились, чтобы у вас снизилась бдительность.

Марк кивнул.

— Дежнев считает так же, слово в слово, хотя пиджаки ему не верят и уже праздную победу. Тем более что до Новограда осталась пара дней.

— Что-то от меня требуется?

— То же, что было: камертон и глаза. Не в смысле смотреть по кустам, для этого есть люди. В смысле: если на любой из проверок тебе хоть что-то покажется не так, любая мелочь — ты говоришь мне. — Он застегнул пальто до горла. — И последнее. Своим про это все нельзя, ты помнишь. Версия для тех, кто не знает подоплеки, будет такая: напали мародеры, польстились на редкую древесину, получили отпор. Можешь так и сказать.

Я пожал плечами.

— Мародеры так мародеры.

В карете было тепло и темно. Варя не спала, конечно. Когда я забрался под овчину, сразу нашла мою руку.

— Все кончилось? — спросила она.

— Кончилось. Лихие люди позарились на казенный лес, охрана их прогнала. Больше не сунутся.

— Хорошо. — Голос у нее был ровный, слишком ровный.

Вместо ответа я просто обнял ее, притянул спиной к себе, и мы лежали так, пока снаружи ходили часовые и колонна тихо гудела бессонницей.

— Петя, — сказала Варя в темноту спустя больше чем час, уже сонно. — А в Новограде обещали оперу. Итальянскую.

— Везде сходим. И оперу, и выставку. Все будет.

— Все будет, — согласилась она и уснула первой.

Я лежал и слушал, как под моей ладонью ходят ее ребра, ровно и глубоко.

Новоград объявился сначала дымом. За два дня так ничего и не произошло. Над белым горизонтом встала серая гребенка печных столбов, шире грозовской раза в полтора, потом прорезались колокольни и водонапорные башни, а за ними блеснуло на солнце что-то стеклянное, длинной полосой.

Обоз к городу не пошел. За последней верстовой отметкой колонна свернула в сторону и платформы, скрипя, потянулись вправо, на широкую расчищенную дорогу, уходившую в обход. Наши три кареты вместе с еще примерно двумя десятками отцепились от этого движения, как щепки от плота, и покатили прямо, к заставе.

Жаров попрощался с нами.

— Значит, так. Я с грузом поеду и останусь, пока идет приемка. Вас отвезут в город, гостиница «Гончарная», номера заказаны на пять дней, в случае чего продлят. Дня два, может, три ты не понадобишься: гуляйте, отдыхайте. Потом проверка на складе, это полдня. Потом еще через пару дней финальная, на самом заводе, и все, свободны. Деньги на расходы у вас казенные, на всех выделено двадцать тысяч.

— Используем с пользой, — пообещал я.

— И это. — Он глянул на меня поверх воротника. — Город приграничный, народу всякого много. Ничего такого не жду, но кучей ходить веселее.

На развилке он пересел к военным, и дальше мы ехали одни, впятером в одной карете, потому что последние версты хотелось проехать вместе.

Город начался вывесками. Они пошли по обеим сторонам еще в предместье, и среди русских то и дело попадались иностранные: латиница вперемешку с ятями, явно вставленными самими иностранцами вроде «Магазинъ Beresford и Ко».

Варя читала их вслух, как названия станций, Илья переводил, где мог, и врал, где не мог, и был немедленно пойман Асей, которая английский и французский, как выяснилось, знала довольно неплохо.

— Откуда? — не выдержал Илья.

— Оттуда. Я в этом городе жила, между прочим. — Ася сказала это легко, глядя в окно, но я услышал, как под легкостью прошел тот самый тонкий лед. — Вон за той каланчой, если по прямой, Базарная улица. А на Базарной трактир. А над трактиром комната есть.

Сема накрыл ее руку своей лапищей. Говорить тут было нечего: над чьим трактиром была та комната, знали все.

Гостиница «Гончарная» оказалась в точности такой, как я представлял: хорошая, хотя и не роскошная. Трехэтажная, каменная, с медными ручками, надраенными до сияния, и швейцаром, который помог Семе перетаскать все чемоданы и сумки.

Номеров было зарезервировано два, один побольше, второй поменьше, и тут пришлось уже распределять по принципу «мальчики-девочки» без всяких обсуждений. Варе с Асей достался угловой, с двумя кроватями и видом во двор, нам с Ильей и Семой тройной напротив.

Номер был уже натопленный, с изразцовой печью и тремя кроватями, из которых Сема выбрал ближнюю к двери. Илья первым делом раскрутил гостиничный звонок для прислуги и, посмотрев, что внутри, собрал обратно: номер был принят.

Я разложил вещи и подошел к окну. Внизу лежала площадь, просторная, с конками, которых в Грозове не было, и с рекламной тумбой, обклеенной афишами в три слоя. На самой свежей, поверх всех, крупными буквами обещали итальянскую оперу: «Севильский цирюльник».

— Илья, — позвал я.

— А?

— Сходишь вниз, узнаешь у швейцара, где касса оперного театра и как берут билеты. Только не сегодня: сегодня мы заняты.

— А что сегодня? — спросил Илья.

Ответил не я. Ответил Сема, который стоял посреди номера уже в чистой рубахе, с мокрыми прилизанными волосами, и крутил в руках картуз.

— Сегодня к нашим, — сказал он с такой простотой, что вопрос кончился сам. — Я маме перед отбытием письмо отправил, если мы сегодня не придем, она сама нас выследит и сюда придет.

Через час мы впятером уже шли по Базарной улице.

Собирались недолго, но одну заминку я заметил и запомнил. Уже в дверях, когда все были одеты, Ася вдруг сказала «минуту», ушла к себе, держа в руках брошь с речным жемчугом, ту самую, подаренную Марфой Ильиничной еще в Грозове, и приколола к платью, посмотревшись в зеркало.

— Что? — спросила она, поймав в зеркале мой взгляд.

— Ничего. Красивая вещь, — отозвался я.

— Вещь как вещь. — Ася поправила брошь на волос левее. — Просто раньше было не по чину. А теперь по чину.

[Молчи и не вздумай острить.]

Я и не думал. Сема на брошь посмотрел, побагровел ушами, после чего поднял Асю на руки и с силой поцеловал.

Базарная улица оправдывала имя: рынок начинался прямо от перекрестка, ряды с навесами уходили вглубь квартала, и над всем этим стоял слитный гул торговли, из которого ухо выхватывало то русскую божбу, то что-то отрывистое немецкое.

Трактир стоял на углу, в два этажа, бревенчатый низ и дощатый верх, с вывеской, писанной по зеленому полю: «Трактир У Петровых». Из трубы валило так, что было ясно: печи работают все разом.

Сема у крыльца замешкался. Взялся за скобу и отпустил, оглянулся на нас, и я впервые за все знакомство увидел, как этот человек, гнущий подковы, не решается открыть дверь.

— Сема, — сказала Ася. — Это твой дом.

— То-то и оно, — сказал Сема, вздохнув, и открыл.

В зале стоял обеденный час. Пахло щами, печеным тестом и чуть-чуть воском от начисто мытых полов, посыпанных у входа свежей стружкой. За длинными столами сидел рыночный люд, возчики и мясники, и половые ходили между ними скорым шагом, держа по три миски вдоль руки. Порядок в зале чувствовался сразу и гул стоял ровный и трезвый.

Не прошло и минуты, как из-за стойки, через весь зал, с грохотом отодвинутого стула пошла на нас Марфа Ильинична, и половые с подносами прыснули с ее дороги, как брызги из-под колеса.

— Сема! — Голос у нее был такой, что посуда на ближних столах отозвалась. — Приехал! Гриша! ГРИША! Сын приехал!

Из кухонной двери, пригнувшись под притолокой, вышел Григорий Петрович, в фартуке поверх рубахи, с руками, до локтя обсыпанными мукой. Он пошел ровно, вытирая ладони о фартук, и по мере его приближения Сема сам собой выпрямлялся, несмотря на то что Марфа Ильинишна притягивала его к себе изо всех сил.

Когда они приезжали к нам, то были на моей территории и Сема чувствовал себя куда более спокойно. Но тут, наоборот, он вернулся домой спустя год отсутствия и это был совершенно другой настрой.

— Привет, бать, — немного неловко усмехнулся он, потирая затылок.

— Привет, Семен. — Григорий Петрович оглядел его сверху донизу и уголок рта у него дернулся. — Добро.

Потом настала очередь остальных. Мне от Марфы Ильиничны достались двойные объятия и укор:

— А шарф-то, Петр Алексеевич, не мой!

Я чуть виновато развел руками и, чтобы перевести тему, представил семиной маме Варю. Она тут же была заключена в объятья и приветливо расцелована.

Илье выпал цепкий взгляд и приговор, вынесенный в безапелляционной манере:

— Худой! Хуже чем в прошлый раз! В этом вашем институте вас что, не кормят вовсе?

— Так у нас столовая… — начал Илья, но тут же был развернут в сторону стола.

Асю Марфа Ильинична оставила напоследок. Открыла было рот, но тут заметила брошь и осеклась на полуслове.

— Надела, — сказала Марфа Ильинична совсем другим голосом, тихим. — Асенька. Надела.

— Надела, — сказала Ася, задрав подбородок, и покраснела ровно, от ключиц до ушей. — Здравствуйте… мама. Вы ведь не против?