Глава 14

— Ой, да что ты! — охнула Марфа Ильинична, не сумев больше ничего сказать.

Обошлось без слез, но с таким долгим объятием, что не только Асе, но и даже мне стало немного неловко.

Стол собрали в задней комнате, за кухней. Комната была жилая, обжитая до последнего гвоздя: какие-то травки под потолком, ходики с гирей в виде еловой шишки, широкая лавка вдоль стены.

На дверном косяке я заметил лесенку старых зарубок с подписанными карандашом годами. Зарубка с пометкой «15 лет», приходилась примерно на уровне моей головы.

На скатерти встали миски и глиняные кружки под сбитень. Пироги пошли чередой, и я сбился считать: первым лег с вязигой, за ним капустный, а дальше Марфа Ильинична объявляла сама, ставя каждый противень с пристуком.

Буженина легла посреди стола цельным куском, розовым на срезе, в шубе из чеснока. Григорий Петрович внес чугунок с томленым мясом, держа его голыми ладонями, и от мяса шел такой дух, что разговор за столом умер на корню и воскрес только минут через десять, когда первый приступ голода был утолен.

Ели по-семейному, то есть под непрерывным огнем. Марфа Ильинична сидела мало, больше стояла за спинами и накладывала, и отказ в этом доме работал как приглашение положить двойную порцию. Илья пал первым: его тарелка не пустела вовсе, как заколдованная, и на третьем пироге он посмотрел на меня взглядом утопающего.

— Ешь, — сказал я безжалостно. — В институте так не кормят.

— Вот! — Марфа Ильинична вознесла половник. — Умный человек сразу видно. Ты кушай, кушай, наука ваша вся из головы, а голова без горячего не варит.

Хоня вошел в комнату лишь после того, как исследовал весь трактир, степенно обошел стол по кругу и сел у печи, на самое теплое место. Марфа Ильинична всплеснула руками.

— Батюшки, это же тот самый! Котик ваш! Гриша, глянь, котик! А я Семкиному письму не верила, думала, врет. — Она присела перед Хоней на корточки. — Славный какой! Морда важная, прям купеческая! А кушать ему чего дать? Сметанки?

— Мам, он не кушает, — сказал Сема. — Он механический, не живой.

— Не живой. — Марфа Ильинична посмотрела на сына с сожалением, как на человека, сказавшего бестактность. — Не живой, а сидит где тепло. Все он понимает.

И Хоня, который все действительно понимал, встал и потерся боком о ее колено, а потом боднул лбом подставленную ладонь и заурчал своим нутряным механическим урчанием. Марфа Ильинична просияла так, будто ей поднесли к празднику ключи от рынка. С этой минуты у кота в Новограде явно появилось пожизненное место у печи.

Когда Марфа Ильинишна все-таки успокоилась с добавками и тарелки начали пустеть, за столом пошли неспешные разговоры. Григорий Петрович, оказавшийся рядом со мной, был единственным, кто имел привилегию молчать.

Я рассказал про дорогу, кроме части, про которую давал клятву, про то, как Сема на спор завалил на снег одного из коней. Григорий Петрович кивал. На истории про коня он отложил вилку и пристально посмотрел на сына через стол, потом произнес просто:

— В деда, — и вернулся к еде.

Варя, как всегда незаметно, добралась до своего блокнота. Рисовала она Григория Петровича, который как раз стоял у печи, приоткрыв заслонку и глядя в огонь. Минут через пять лист пошел по рукам. Марфа Ильинична ахнула на весь стол:

— Гриша! Гриша, это же ты! Как есть ты! Глянь!

Григорий Петрович вытер руки, взял лист двумя пальцами за угол и смотрел на него долго и внимательно. Потом поднял глаза на Варю.

— Похож, — сказал он. И, помолчав: — Добро.

В другой момент Григорий Петрович поднялся, тронул сына за плечо и сказал:

— Пойдем. Покажу что.

Они ушли через кухню во двор, оба пригнувшись в дверях одинаковым движением, и вернулись через четверть часа, внеся с собой запах дыма и мороза. Сема сиял.

— Батя коптильню новую сложил, — объявил он. — Окорока висят, во! — Он показал руками размер, в который я не поверил.

— К весне пристрой будет, — сказал Григорий Петрович, садясь. — Под чистые нумера.

И по тому, как он это выговорил, стало ясно, что разговор во дворе был не только про коптильню, но переспрашивать в этом доме было не принято.

Зашла речь и про оперу. Марфа Ильинична поджала губы.

— Опера. Были мы раз с Гришей, лет десять назад, свояченица затащила. Три часа поют не по-нашему, и помирает она потом еще полчаса, и все стоя. Я чуть сама там не померла.

— Так это же искусство, Марфа Ильинична, — вступилась Варя. — Слова можно и не понимать, там по голосу все слышно: где любовь, где беда.

— Ну не знаю. — Марфа Ильинична задумалась, половник в ее руке замер. — У нас на рынке Фекла как заголосит на мясном ряду, так тоже без слов понятно, где у нее беда. Но что-то искусством это никто не называет. Гриша, а тебе тогда как, в опере?

Григорий Петрович дожевал, вытер усы и вынес суждение:

— Громко.

Чай пили из самовара, ведерного, с медалями по боку, к чаю пошло варенье в вазочках, четырех сортов сразу. Мне большего понравилось крыжовенное, которое Марфа Ильинична подвинула ко мне со словами «ты человек серьезный, тебе кислое», на что я потом еще час слушал шуточки Лавки.

Ближе к концу застолья Ася поднялась из-за стола тихо, тронула Марфу Ильиничну за плечо и что-то спросила вполголоса. Та закивала и Ася вышла в сени.

Вернулась она минут через десять, села на свое место и потянулась за сбитнем так, словно никуда не выходила. Только Сема, наклонившись, спросил ее о чем-то одним движением бровей, и она ответила тоже без слов, коротким кивком: все хорошо.

— Комнатку ее на чердаке после того, как она уехала, а Сема по ней начал горевать, я никому больше не сдавала, — сказала мне Марфа Ильинична вполголоса, перехватив мой взгляд, и в первый раз за вечер ее голос был отдельным, не для всего стола. — Понимаете меня, Петр?

— Понимаю, Марфа Ильинична.

— Ну вот. И теперь видно, что не зря. — Она подперла щеку кулаком и посмотрела через стол туда, где Ася вполголоса переругивалась с Семой из-за последнего пирога с вязигой. — Хорошая девочка.

— Согласен, — кивнул я.

Прощались мы долго, в два приема: сначала в дверях жилой зоны, потом на крыльце трактира. Сема нес огромную корзину с гостинцами, а мы с Ильей по крупному свертку, причем Илье его сверток был вручен лично, с напутствием:

— До института ведь не дотянешь, худоба! И чтоб съел сам, не раздал!

Марфа Ильинична взяла с Аси слово прийти еще до отъезда, «без всех, по-бабьи посидим», а с Вари слово нарисовать ей и Семена тоже. Мне было велено беречь Семена, и я подозреваю, что, простояв на крыльце еще минуту, слово о чем-нибудь дал бы и кот.

Григорий Петрович пожал руки мне и Илье, потом сгреб сына, коротко и крепко, и отпустил.

— Добро, — сказал он всем нам сразу и ушел в дом.

Мы шли по вечерней Базарной, объевшиеся по самые уши и притихшие. Рынок уже сворачивался: ряды пустели, торговки увязывали нераспроданное в санки, и фонарщик с лесенкой на плече шел от столба к столбу, оставляя за собой теплые желтые точки.

Хоня трусил впереди, шагах в десяти, и в свете каждого фонаря его бок вспыхивал и гас. Город зажигал вокруг нас окна, и был он чужой, но уже не совсем.

Два свободных дня мы истратили, исходив весь Новоград вдоль и поперек, насколько это было возможно.

Город был больше Грозова вполовину и устроен иначе, и разница эта была не в размере. Грозов стоял лицом к морю и спиной ко всему остальному, а Новоград стоял на перекрестке, десятком лиц во все стороны.

По главной улице, которая называлась Гостиной, шли общественные вагончики на рельсах, до боли похожие на земные трамвайчики старых образцов, с империалом наверху. Объявления в витринах магазинов дублировались на двух языках. Тут и там мне встречались надписи, которых я в принципе не мог прочесть, хотя после работы в том числе и с импортными часами и с иностранными клиентами знал английский на более чем достойном уровне, а также что-то понимал по-французски, по-немецки, по-итальянски и к собственному удивлению, на хинди.

Утро в гостинице начиналось с газет: их подавали к кофе, и тексты в них дублировались минимум на трех языках, а некоторые на пяти или даже шести. С лотков на Гостиной торговали не пирогами, а горячими германскими колбасками. У кофейни на углу мальчик в фартуке выносил прохожим кофе прямо на улицу, в толстых чашках, и его разбирали на ходу и пили прямо так, не присаживаясь. В Грозове за такое питье стоя человека сочли бы больным.

Ася по этим улицам шла, в отличие от меня и Вари, спокойно. Один раз она остановилась у книжной лавки в полуподвале, посмотрела на вывеску и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Надо же. Жив старик.

И пошла дальше. Сема оглянулся на лавку, запоминая, и я готов был поспорить, что до отъезда он туда еще вернется.

Интересную Варе и чуть меньше мне выставку мы нашли на второй день, по афише. В доме Дворянского собрания мастера из Италии с фамилией в три этажа показывали скульптуру, мрамор и бронзу. Варя, прочтя афишу, посмотрела на меня так, что спрашивать «идем?» было уже незачем.

Ася с Семой тут же отвалились.

— Каменных людей я и на кладбище насмотрюсь, — заявила Ася с обычной бескомпромиссностью и увела Сему прочь.

Илья, получив у меня разрешение погулять в одиночестве и пятьсот рублей на карманные расходы, тоже испарился, пообещав вернуться в гостиницу к обеду.

Хоня эти два с половиной дня гулял с нами, но по-своему. Он держался при мне и Варе, шагах в десяти, и город изучал деловито, как ревизор: заглядывал в подворотни и читал носом углы, а один раз, когда мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие планы, залез на тумбу напротив полицейской части, наблюдая развод караула.

Прохожие на него оборачивались: механический кот и в Новограде был диковиной. Один господин в бобровой шапке даже увязался следом и предлагал мне за него деньги, начав с суммы, за которую можно купить материалов где-то на трех таких Хонь. Я отказал трижды, с нарастающим удовольствием.

Когда мы пошли на выставку, Хоня счел дневную программу выполненной и ушел по своим делам. Но к вечеру объявился в гостинице, как ни в чем не бывало начав скрестись в дверь номера.

На второй день мы нашли каток. Его устроили на пруду в городском саду, с фонарями по кругу и, неожиданно, с камерным духовым оркестром в дощатой раковине.

Коньки давали напрокат тут же, у будки, и стоило это очень и очень немало, раза в три больше, чем я мог бы ожидать. С другой стороны, оркестр, подсветка и артефактное охлаждение льда, который, несмотря на холодное начало весны, без этого все-таки не был бы безопасен, явно оправдывали высокий ценник.

Затащила нас туда, разумеется, Ася, и на льду немедленно выяснилось, кто чего стоит. Ася каталась, как летала, спиной вперед и с поворотами. Сема стоял на коньках прочно, но исключительно по прямой, и на поворотах разворачивался всем корпусом, широкой дугой, распугивая публику.

Илья, который ни разу в жизни не катался, методично падал, вставал, бормоча что-то про точку опоры, и падал снова, уже с учетом поправок. Варя каталась легко, хотя и далеко не так профессионально, как Ася и все норовила взять меня в пару, но хотя я держался на льду получше Ильи, грация моих движений была примерно как у бревна.

— Ты когда-нибудь вообще катался? — спросила Варя, вывозя меня из очередного виража, который я не планировал.

— Катался. Очень давно.

— Насколько давно?

— Ты даже не представляешь…

Оркестр играл вальс, фонари плыли мимо, и в какой-то момент у меня получилось. Молодое тело вспомнило опыт прошлого меня. Три полных круга мы проехали в паре без единого происшествия, и Варя официально объявила, что из меня еще выйдет толк.

После такой траты калорий нужно было обязательно подкрепиться. Французский ресторан предложил Илья, вычитавший в местной газете слово «деликатесы». И мы, уставшие и разгоряченные после катка, вошли впятером в заведение с зеркалами, где пахло не кухней, а духами, и официант говорил с акцентом, которого, я подозреваю, дома у него не было. Меню принесли на двух языках, и русская половина помогала мало.

— Консоме, — прочел Сема с выражением, с каким читают приговор. — А по-простому это что?

— Бульон, — сказала Варя.

— Бульон! — Сема посмотрел на цену и охнул. — За бульон! Да у мамы он в обед даром идет!

— У Марфы Ильинишны, не в обиду ей, не консоме, — с умным видом заявила Ася.

При этом я четко видел, что она во всем этом ни в зуб ногой примерно как и Сема. Хотя она и прожила в Новограде немало, денег у нее в те времена едва ли хватало просто на книги, что уж говорить о ресторанах высокой французской кухни.

Улитки, взятые Ильей из чистой научной любознательности, произвели за столом действие сильнее любого фокуса. Илья съел одну и замер, прислушиваясь к себе.

— Похоже на грибы, — доложил он. — На грибы с чесноком. Сема, будешь?

— Я улитку есть не стану, — сказал Сема с достоинством, но одну раковину все-таки взял и долго вертел у свечи, прежде чем все-таки выковырять ее вилкой, съесть с заранее недовольным лицом, с натугой проглотить, а потом под шумок утащить еще парочку.

Ася попробовала, продолжая делать вид, что это все для нее обыденность. Варя просто ела, комментируя блюда с реальным знанием дела. Дворянка, что с нее взять. А я смотрел на них на всех и думал, что это заведение получило сегодня лучших посетителей за месяц, но это пройдет для него незамеченным.

На сладкое принесли крем-брюле, и Варя, расколов ложечкой карамельную корочку, зажмурилась от удовольствия так откровенно, что я тут же, молча, отодвинул ей и свою порцию. Ася это заметила, ничего не сказала, но выразительно посмотрела на Сему.

Сема, с тоской поглядев на свою порцию, и волевым усилием решив отстоять хотя бы часть своего счастья, в одно движение вилкой отправил в рот половину и отдал глядящей на него со смесью шока и недовольства Асе вторую. Илья наслаждался своей порцией, с сочувствием глядя на нас с Семеном.

Счет в ресторане подали в кожаной папке, и Сема, углядев итог, издал звук раненого быка. Я расплатился казенными и оставил на чай, не собираясь стесняться. А Сема весь обратный путь пересчитывал вслух, сколько и чего на эти деньги вышло бы съесть в трактире его родителей, и выходило у него что-то около воза.

Опера случилась на третий вечер, в зале с ярусами в бархате и люстрой в тысячу огней. Сюжет я знал из брошюры, ловя ухом отдельные знакомые слова и фразы, но Варя была права: по голосу было слышно все.

[Какой инструмент, какое звучание! А какой голос! Кажется, я не слышала ничего прекраснее… мне даже жаль тех троих, что не пошли.]

— Они еще дорастут, — шепотом ответил я Лавке.

К тому же Аси, Семы и Ильи была своя культурная программа. Они отправились буквально через квартал слушать концерт группы, которая, судя по афише, исполняла что-то среднее между джазом и рок-н-роллом, что должно было быть на самом деле очень даже неплохо.

Домой мы шли пешком, всей пятеркой в ряд. Варя напевала вполголоса мотив из второго действия, безбожно перевирая, а Илья неожиданно мелодично насвистывал мотивы с их концерта, перехватывая у Вари ноты.

Уже в гостинице, когда мы почти разошлись по номерам, и остались с Варей вдвоем в коридоре, она вдруг взяла меня под руку обеими руками и, притянув к себе, сказала на ухо, тепло:

— Спасибо. Я запомню эту поездку на всю жизнь, ты знаешь?

Я знал. И я собирался сделать так, чтобы запоминать было что и дальше.

На четвертый день за мной, наконец, прислали. Казенная карета забрала меня от гостиницы в девять, и через час езды по льду и дамбам я стоял на складской базе, среди штабелей Бейнбриджских сосен.

База была устроена серьезно. По углам территории стояли вышки, у каждого прохода часовой. Обоз здесь уже разобрали, стволы лежали ярусами, переложенные брусом. Жаров встретил меня у ворот, едва ли выспавшийся, но довольный.

— Приемка закончена, бумаги сошлись. Твое дело на сегодня простое: пройти все, подтвердить, что за дорогу ничего не появилось, и подписать. После этого стволы перегоняют к заводу. Тебя позовут туда на финальную проверку, дня через два.

Работали мы с Мещерским в паре, как повелось еще в порту: он шел с ведомостью, я с камертоном. Удар о торец, вслушивание в звук. Три секунды на вибрацию. Кивок, и номер уходит в ведомость.

Подпорченные стволы убрали еще в Грозове, так что все эти звучали ровно и я отчетливо слышал в каждом «Ля».

[Скучно. Но в хорошем смысле, милый. Ты слушай дальше, не отвлекайся. Я просто думаю, что мы бы сейчас могли продолжать по Новограду гулять, а не вот это вот.]

Я с Лавкой в целом было согласен, но, помня, какие деньги мне были обещаны за эту работу сверх оплаты гостиницы, самой поездки и командировочных, я был готов потерпеть.

Часам к трем мы прошли все. Тысяча сто пятьдесят четыре ствола, и ни один не прозвучал криво.

— Подтверждаю, — сказал я комиссии, собравшейся под навесом у жаровни, подписывая соответствующие бумаги. — Груз в том же состоянии, в каком вышел из порта. Возражений против перегона не имею.

Мещерский подписал вторым, эксперты делегации третьими, и на этом моя работа кончилась. Пока писари заполняли акт, я смотрел, как в дальнем конце базы разворачиваются тягачи.

— День-два на перегон, день на укладку, — сказал Жаров, провожая меня к карете. — Стало быть, послезавтра к вечеру или на третий день с утра пришлю за тобой. Финальная проверка при всей делегации, нашей и британской, парадная. Отработаешь, и домой.

— Без вопросов.

— Вечер-то чем занят? Могу составить компанию, тут в городе биллиардная приличная.

— Занят вечер, — сказал я. — Прости. Хочешь — давай завтра приходи под вечер в нашу гостиницу. А сегодня нет.

Жаров посмотрел на меня внимательно, хмыкнул и ничего не спросил.

— Договорились.

На обратном пути я велел кучеру остановиться дважды. Первый раз у торгового дома на Гостиной, где забрал заказанную накануне корзину и два дорожных пледа верблюжьей шерсти. Второй раз у цветочной лавки, из которой вышел ни с чем: за тем, что мне было нужно, мы завтра поедем сами.

В гостинице корзина и пледы уехали под лестницу, на хранение к швейцару, вместе с денежкой и просьбой не любопытствовать. Швейцар принял все три предмета невозмутимо: у него за годы явно хранили вещи и поинтереснее.

— Одевайся теплее, — сказал я Варе, постучавшись к ним с Асей в номер. — Совсем теплее.

— Куда мы?

— Увидишь.

— Петя?

— Увидишь.

Она честно терпела всю дорогу. Терпела, пока швейцар с заговорщицким лицом выносил из-под лестницы корзину и пледы. Терпела в извозчичьих санях, пока город редел и сходил на предместья, и только когда за последними домами открылось белое поле, а на поле, вдалеке, что-то большое и полосатое, она сцапала меня за рукав обеими руками.

— Это что? — не выдержала она.

— Это шар. Воздушный.

— Я вижу, что шар! Петя. Мы что, полетим?

— Если ты не против.