Глава 15

Она была настолько не против, что остаток дороги простояла в санях в полный рост, держась за мое плечо, и извозчик косился на нее с опаской.

Шар стоял в дальнем конце поля, уже наполненный, покачиваясь, удерживаемый канатами за вкопанные якоря. Вблизи он оказался огромным, в четырехэтажный дом, полосы на нем шли синие и белые, а под ним висела плетеная корзина в рост человека, обшитая по борту кожей.

Оператор уже, получивший задаток, встретил нас у корзины. Был он немолод, с лицом, дубленным ветром до кирпичного цвета, и в кожаном шлеме.

— Погода, как обещал, — сказал он вместо приветствия. — Ветер три аршина в секунду, настоящий подарок. Наверху четверть часа, больше даме не советую. Грузитесь.

У шара работала команда, человека четыре: двое держали лебедку, а остальные ходили вдоль якорных канатов, пробуя каждый ногой, как лед. Над корзиной время от времени взревывало пламя, короткими злыми очередями, отчего оболочка вздрагивала и натягивалась. Варя при каждом реве вздрагивала тоже, в такт, но от корзины не отходила.

— Страшно? — спросил я честно.

— Страшно, — сказала она так же честно. — Очень. Только ты не вздумай из-за этого отменять.

Погрузка Вари в корзину была отдельным представлением: борт приходился ей по грудь, лесенка обледенела, она была в платье, и в итоге я просто поднял ее и переставил внутрь, чем заслужил от оператора первый за все знакомство одобрительный взгляд. Пледы легли на скамейку, корзина в угол, оператор встал к горелке, крикнул своим у лебедки, и канаты зашуршали.

Земля пошла вниз, сразу, без разбега, и это оказалось совсем не похоже на то, что я помнил. Там, в прошлой жизни, между мной и высотой всегда был корпус из алюминия или пластиковый иллюминатор.

Здесь был плетеный борт под ладонью и шипение горелки над головой, и был мороз, который на подъеме менял вкус, становясь острее и суше. Поле распахнулось и тут же сложилось в лоскут. Дорога, по которой мы приехали, стала серой ниткой с точкой саней.

Варя не кричала и не ахала. Она вцепилась в борт обеими руками, в самом начале, на первом рывке, а потом руки ее разжались сами, и она замерла, только голова медленно поворачивалась, охватывая горизонт кусок за куском.

Новоград лежал под нами. Белые крыши, прошитые темными нитками улиц, собор с золотой искрой над ними. Дуга реки, а за рекой, далеко, спичечные коробки заводских корпусов. Дымы стояли над городом вертикально, сотнями, как ворс, и между ними парили птицы, теперь оставшиеся под нами.

— Петя, — сказала Варя, не поворачиваясь. Голос у нее был странный, распахнутый. — Смотри, конка ползет! Крошечная! А вон рынок, Базарная, вон трактир, я по крыше узнала! Петя, я это не забуду? Такое ведь нельзя забыть, правда?

— Запомнишь.

— Я боюсь моргать. Честное слово, моргать жалко!

Я стоял за Вариной спиной, загораживая ее от ветра, и смотрел не столько вниз, сколько на нее. На выбившуюся из-под платка прядь, побелевшую от инея. На варежку, которой она указывала то на собор, то на реку.

Высота меня не поражала, я был на высоте гостем в целом бывалым, хотя в таком виде она мне еще не представлялась. Но я никогда не был на высоте с человеком, который видит ее впервые, и выяснилось, что это совсем другое путешествие: ее восторга хватало на двоих.

Отчасти, при этом, это было мое запоздалое извинение перед Катей. Пока мы с ней были молоды, у нас не было возможностей для полётов. Ни она, ни я, по крайней мере пока не открыл собственную мастерскую, не зарабатывали каких-то заоблачных денег, к тому же у нас была дочка, а это та еще бездонная дыра для семейного бюджета.

Потом, когда нам исполнилось по сорок с лишним, Марина подросла, а я начал нормально зарабатывать на частных заказах, грянули девяностые. Мою мастерскую тогда не трогали, потому что у меня уже была такая репутация, что свои часы ко мне ходила править треть, а то и половина питерских авторитетов.

Я, собственно, именно тогда начал часто летать, потому что через знакомства находилось немало персонажей, готовых оплатить мне билеты до условного Екатеринбурга, чтобы я в кратчайшие сроки прибыл и починил сломанные о чьи-то зубы условные Ролекс или Патек Филипп.

Но, хотя деньги перестали быть проблемой, а связи я наладил такие, что можно было справить визу почти в любую страну, с Катей мы в итоге слетали только один раз в Париж, один раз в Египет на море и один раз в Нью-Дели (и то по моей работе и всего на пару дней).

А в нулевых у нее начались первые проблемы со здоровьем и нам стало не до полетов. Я тогда начал постепенно ужимать свою деятельность. Отказывался от далеких поездок, продал свою долю в небольшом бизнесе, что мы начали с другом.

Денег, что заработал за девяностые и начало нулевых, было более чем достаточно даже не на одну безбедную жизнь, а я никогда не стремился к роскоши. Так что в итоге я начал работать по четыре-пять часов в день, и то просто потому что уже не мог без этого.

Но даже тогда, хотя вроде бы все карты сложились, мы, кажется, никогда всерьез не заговаривали о какой-то масштабное поездке. И даже если начинались такие разговоры, они всегда заканчивались словами: «Ну, вот, поправишься, мы и поедем».

А Катя так и не поправилась. И только когда она оказалась прикована к кровати, я начал задумываться о том, сколько всего я ей не дал, сколько всего упустил, потому что не собрался, не решился, не подумал. Но было уже поздно.

И теперь, глядя на восторженное лицо Вари, я ощущал, как развязывается где-то в груди этот узелок. В этой жизни я не повторю тех же ошибок.

Я остался тем же флегматиком, романтизм из меня было сложно вытащить даже клещами. Но я больше не буду упускать шансов, имея на то возможность, порадовать дорогого для меня человека, подарить ей впечатления и восторг, а себе радость этим восторгом наслаждаться.

Оператор возился у горелки, поглядывал на снасти и в нашу сторону не смотрел с деликатностью, которая явно входила в цену.

Четверть часа кончилась быстро. Лебедка внизу натянулась, нас чуть качнуло и земля пошла навстречу, и Варя вздохнула так, что вздох было слышно сквозь скрип снастей. У самой земли она вдруг обернулась ко мне, с белыми от инея ресницами, с ярко-алым румянцем, и сказала совершенно серьезно:

— Я теперь знаю, зачем люди живут в городах. Чтобы кто-нибудь однажды поднялся над городом и увидел это.

Корзина села в снег с мягким толчком, чуть накренилась и встала. Оператор помог вылезти мне, я достал Варю, потом он подал нам пледы, пожал мне руку своей дубовой ладонью и сказал вдруг:

— Приезжайте летом. Летом мы шар отпускаем без привязи и даем ему парить по ветру. Это, барин, вовсе другая песня.

Пока сматывали канаты, оператор глянул на ее лицо и, видимо, увиденным остался доволен.

— Ну как, барышня, — спросил он, — не жалеете, что согласились?

— Я жалею, что всего четверть часа, — сказала Варя. — Я бы там жила!

— Во, — сказал оператор, обращаясь почему-то ко мне, тоном предъявленного доказательства. — Наш человек. А некоторые дамы визжат. Приезжайте, говорю, летом.

В санях, по дороге назад, Варя отогревалась под пледом и молчала до самой заставы. У заставы спросила, не открывая глаз:

— А дальше?

— А дальше обед. А после обеда еще одно место.

— Какое?

— Увидишь.

— Петя, я тебя стукну.

— Увидишь.

Обедали мы у самой заставы, в чайной для проезжих. Кормили просто и горячо: щи, каша с салом, горячий чай.

Варя оттаивала на глазах, обхватив кружку обеими ладонями, и говорила без остановки. Я слушал и улыбался. А когда мы поели, то вышли из чайной, снова уселись в сани и покатили в другой конец города.

Оранжерею я нашел еще на второй день, по объявлению в той самой газете: привозные растения из колоний, вход для публики по билетам. Снаружи она выглядела как стеклянный корабль, севший среди сугробов: длинный корпус в частых переплетах, запотевший изнутри, с котельной трубой на корме.

А внутри было лето. То самое, в которое нас приглашал оператор шара.

Оно ударило сразу от дверей, влажным теплом, запахом земли и зелени, таким плотным после морозной улицы, что Варя задохнулась на пороге и остановилась расстегивать шубку негнущимися пальцами.

По сторонам центральной дорожки уступами поднимались заросли: широкие глянцевые листья в человеческий рост и свисающие бороды воздушных корней, а среди зелени, там и тут, цветы, каких я и в прошлой жизни видел немного.

Варя пошла по дорожке, кажется, затаив дыхание. У куста с будто бы восковыми белыми звездами она остановилась и наклонилась, не трогая.

— Стефанотис, — сказала она полушепотом. — Я его только на картинке видела. Он же неженка, он же от сквозняка гибнет, как они его через море везли?

— В ящиках со стеклом, полагаю. И с печкой.

Она покачала головой и пошла дальше.

Я шел за ней шагах в двух. Садоводство мое кончалось на том, что я отличал дуб от сосны, и по чести, половина этих зарослей была для меня зеленой массой разной нарезки. В отличие от видов города из воздушного шара или выставок скульптуры, оранжерея меня вообще не цепляла.

Но смотреть на Варю среди этой зелени можно было бесконечно: здесь, в мокром теплом свете, среди чужого лета, она была будто дома, и на каждое ее «смотри» я приходил смотреть не на цветок.

Служитель, сухонький старичок в форменной тужурке поверх фартука, сначала ходил за нами по обязанности, а потом, расслышав, как Варя называет некоторые растения, ожил и взял нас в оборот. Он провел нас в дальний зал, где под самым коньком стояли пальмы, упираясь листьями в стекло, и говорил о своих подопечных, как о трудных, но любимых родственниках.

— Вот эта, с перистым листом, в дороге болела. Везли морем в вардовом ящике, это как аквариум, только для растений, стекло и торф. Так она в ящике перенесла шторм, а у нас в первую же неделю чуть не пропала: истопник, дурья голова, вьюшку не закрыл. Я тут до утра с ней просидел, ведрами кипяток носил.

— Выходили, — сказала Варя с уважением.

— Так точно, барышня. Они, если с ними по-людски, отзывчивые. — Старичок покосился на меня, оценивая, дорос ли я до такого разговора, и решил, что не вполне. — Вы, барышня, если по цветочной части, гляньте у третьего окна: там черенки на продажу, свежие, вчера резал.

Возле деревца с глянцевой темной листвой и красными ягодами по ветке Варя остановилась и позвала меня пальцем, заговорщицки.

— Смотри. Знаешь, что это? Это кофе. Настоящее кофейное дерево, вот из этих ягод. Я в атласе видела и не верила: ну какая ягода, кофе же в мешках, зерном. Забавно. А оно вон какое, нарядное.

— То есть кофе растет вишней, — «авторитетно» заявил я, чем вызвал у Вари приступ хохота.

У дальней стены, под самым стеклом, цвела орхидея. Не одна, целая стойка, ярусами, но та, что сверху, была самой странной: крупные цветы, белые с малиновым зевом, висели на дуге цветоноса, как птицы, присевшие на провод. Возле нее Варя простояла дольше всего и наконец сказала, не мне, а куда-то в цветы:

— Я никогда в жизни не видела ничего красивее. Честно, никогда. — И, спохватившись, обернулась: — А ты? Ты видел что-нибудь красивее?

— Вижу, — сказал я совершенно искренне. — Прямо сейчас.

Секунды две она смотрела на меня непонимающе. Потом до нее дошло. Румянец у нее пошел от обмороженных щек вниз, на шею. Она открыла рот и закрыла, посмотрела на меня со странной беспомощностью, а потом шагнула и поцеловала меня, обеими руками взяв за отвороты пальто.

— Откуда ты такой взялся, — сказала она мне в воротник, закончив поцелуй, не отпуская отворотов. — Нет, правда. Откуда ты такой взялся, Петр Воронов?

— Из другого мира, — сказал я. — Я пришел из другого мира, чтобы встретить тебя.

Она засмеялась, приняв это просто за красивые слова. Я, конечно, не стал ее поправлять. А про себя, поверх ее макушки, глядя в запотевшее стекло, за которым синели зимние сумерки, я в первый раз додумал до конца мысль, которую гнал от себя весь этот год.

Я ведь с самого начала считал, что второй шанс мне выдан ради работы. Ради Лавки, ради дела моих рук, которое оказалось здесь нужным, пусть и немного по-иному.

Удобная мысль. Вот только ведь в той жизни под конец я работал уже по инерции, просто потому что не мог иначе. Если и был какой-то высший суд, который мог бы определить мне второй шанс, они бы ни за что не дал мне его за дело, в которое я сам уже почти перестал верить.

Смотря на меня внимательно, с божественной мудростью, те судьи должны были бы увидеть не мастера с золотыми руками. Он увидели бы человека, который умер на пять лет раньше своей смерти.

Так может быть, меня прислали сюда не чинить артефакты? Может быть, меня отправили сюда вот за этим: стоять в стеклянном корабле посреди зимы и чувствовать, держа за плечи смеющуюся женщину, что жив?

— У тебя глаза мокрые, — проговорила Варя.

— Ослеплен твоей красотой, — улыбнулся я, утирая веки.

На выходе я все-таки купил у служителя цветок, тот самый стефанотис, укорененным черенком в глиняном горшочке. Старичок основательно завернул его в бумажный колпак с ватой по низу, и напутствовал Варю через прилавок:

— От печки подальше, барышня, от окна тоже. Поливать теплой водой, отстоянной. И говорите с ним, не стесняйтесь: он привозной, ему на новом месте боязно.

— Я поняла, — серьезно сказала Варя. — Мы с ним поладим.

До извозчика она несла его за пазухой, как птенца, и потом, в санях, время от времени заглядывала под колпак, проверяя, после чего назвала адрес раньше, чем я успел открыть рот:

— Гостиница «Северная», любезный.

— Мы живем в «Гончарной», — заметил я.

— Я помню, где мы живем. — Варя смотрела прямо перед собой, на спину извозчика, и румянец ее в свете фонаря был уже не от мороза. — Петр Алексеевич, вы человек состоятельный. Я надеюсь, на еще один номер у вас денег хватит.

Сани тронулись. Я нашел ее руку, и она ответила сразу, крепко, переплетя пальцы, и всю дорогу до «Северной» мы молчали, потому что все уже было сказано.

Когда мы поднимались по лестнице гостиницы «Северная» в номер, я услышал голос Лавки.

[Милый. Я отключаюсь, услышимся утром. Не буду мешать. Будь счастлив, мой дорогой. Ты заслужил этого как никто другой.]

Мы возвращались в «Гончарную» пешком, уже где-то в первом часу дня, что для нас обоих было невероятно поздно. Варя несла свой стефанотис за пазухой, я нес корзину, часть содержимого которой мы подъели после пробуждения.

В вестибюле «Гончарной», у лестницы, нам встретился Сема, спускавшийся к гостиничному обеду. Судя по его заспанному виду, когда они с Асей вчера поняли, что мы не вернемся, они тоже решили провести вечер вдвоем и в постели.

Он посмотрел на нас, открыл было рот, но тут же закрыл.

— Доброе утро, Петр Алексеевич, — сказал он просто. — Доброе утро, Варвара Дмитриевна. Как погода на улице?

— Добрый день, Сема, — поздоровался я. — Погода просто восхитительная.

— Ну да, я так и подумал, — сказал Сема и хмыкнул в кулак, не сдержавшись.

Скрывать что-либо было бессмысленно, да я и не собирался. Когда за стол, куда мы сели втроем с Семой (Илья, насколько я понял, свинтил куда-то еще с утра, не спросясь), пришла Ася, ей хватило одного взгляда, чтобы все понять. Но, как и Сема, она ничего не сказала и не спросила.

Где-то через полчаса, когда мы заканчивали обед, в гостиницу наведался Жаров, как мы и договаривались. Но мне пришлось ему аккуратно отказать. Оставлять девушку после такого и идти с другом играть в бильярд? Я не был романтиком, но идиотом тоже не был.

А так как Илья так и не появился, подтвердив, что у него нет своих ключей и, чтобы попасть в номер, ему придется стучаться, мы вчетвером молча решили продолжить день в максимально расслабленном (за исключением некоторых эпизодов) режиме, и просто разошлись по номерам: Ася с Семой — в мужской, я с Варей — в женский.

За мной прислали на третий день с раннего утра, как Жаров и обещал. И так как уже было очевидно, что за мной приедут, когда в дверь номера постучал посыльный, я уже был одет и готов.

Хоня проводил меня до дверей номера и сел у порога с ясным намерением идти следом.

— Нет, — сказал я ему. — Сегодня без тебя. Останешься с Семой.

Хоня посмотрел на меня долгим взглядом, развернулся и ушел на подоконник, всем своим видом показывая, что запомнил.

Ехали долго, дольше, чем на склад: сначала дамба и лед, потом расчищенный зимник по дальнему берегу, и казалось, что с каждым поворотом попадавшиеся навстречу разъезды становились чаще, а проверки бумаг дотошнее. Завод открылся из-за соснового перелеска сразу, целиком.

Стен пока стояла едва половина: два корпуса поднялись под крышу, у третьего темнел только каркас, а между ними теснились времянки. Зато периметр был готов весь, и готов так, как строят не заводы, а крепости.

Забор высотой в десять метров, поверху блестели штырьевые изоляторы магоограждения. На углах стояли вышки с прожекторными зеркалами, у ворот двойной шлюз, где мои бумаги проверяли три раза.

За воротами, вдоль внутренней дороги, стояли армейские палатки и солдат вокруг было столько, что стройка напоминала гарнизон, к которому по недоразумению пристроили завод.

Штабеля лежали сбоку от главного корпуса, на новеньких эстакадах. Возле них уже шла деятельность. Комиссия и делегации двух стран собрались в полном составе. Эксперты ходили вдоль ярусов со своим инструментом, разумеется, я был не единственным гарантом качества, и над всем этим висело то приподнятое настроение последнего дня, когда бумаги почти подписаны и всем уже видится обратная дорога.

Жаров нашел меня у ворот и повел вдоль штабелей, вводя в курс на ходу.

— Порядок такой: эксперты заканчивают свою часть, потом ты, потом общий акт и по домам. Вопросы?

Вопросов не было.

Официальные эксперты закончили к полудню и доложили: порядок. Настала наша с Мещерским очередь, и мы вновь пошли по знакомой схеме, он с ведомостью, я с камертоном, от первого яруса.

Неладное я услышал где-то на трехсотом ударе.

Звук был не тот. Не порченый, но другой: нота шла чистая, но под ней, глубоко, лежал странный призвук. Я ударил еще раз, по соседнему стволу. Чисто. Вернулся к предыдущему. Не то.

— Петр Алексеевич? — Мещерский уже стоял рядом, с карандашом на весу.

— Не знаю пока. Что-то не то, но не порча. Другое.

[Правда? Я ничего не слышу.]

Вот как. Даже Лавка не опознает? Ну, это не повод сомневаться в своем суждении.

Слово «что-то не то» разошлось по площадке быстрее, чем я успел дойти до конца яруса. Комиссия подтянулась, делегация тоже, и вокруг меня образовалось вежливое кольцо, в котором каждый второй смотрит на часы.

— Петр Алексеевич, при всем уважении к вашей грозовской работе. Стволы прошли четыре проверки, включая вчерашнюю военную и проверку на нагрев. Электрический изъян, о котором вы докладывали по порту, не нашли. Что может быть еще реже редкого?

— Не знаю, — сказал я честно. — Потому и не подписываю, пока не пойму. И уточню сразу: речь не обо всех стволах. Речь об одном конкретном. Я, правда, пока что проверил не все, но среди трехсот уже проверенных этот — единственный со странностью. Позволите закончит осмотр?

— Да, конечно.

Спустя еще три часа и восемь с половиной сотен стволов я вернулся к тому самому. Он оказался буквально единственным, где камертон выстукивал проблему.

— Этот, — сказал я. — С ним проблема. Прошу снять и отложить отдельно.

Спорить никто не стал: подъемный кран на эстакаде стоял под парами. Пока заводили стропы, я отошел к Жарову, который наблюдал за всем от угла штабеля, засунув руки в карманы шинели.

— Порт, дорога, склад, — нахмурился он. — Все проверено, все чисто. Что там может быть, в этом бревне?

— Не знаю, Марк. Но оно отличается от всех остальных. И на складе три дня назад этого не было.

Ствол вынули из яруса и пронесли по воздуху, медленно, с оттяжками, а потом уложили на огромные козлы посреди площадки, отдельно ото всех остальных.

Я обошел его кругом раз, потом другой. Простучал костяшками и камертоном, приложил ухо, как к рельсу. То же самое.

— Я не знаю, что не так, — в конце концов развел я руками. — Но этот ствол точно не в порядке.

— И что нам делать? — раздраженно спросил представитель комиссии.

— Разрежьте его.

— Не можем, — тут же донесся ответ. — Нам нужны ровно двадцатиметровые доски, мы не можем портить бревно стоимостью в несколько миллионов из-за неизвестного подозрения!

— Ну тогда распилите вдоль, — произнес я с тем отработанным годами выражением, от которого собеседник гарантированно начинал чувствовать себя тем который «еще тупее». — Я готов подписать подтверждение качества на все бревна, кроме этого. Если вас это устраивает — давайте бумаги.

Инженер смотрел на меня секунд пять. Потом перевел взгляд на Жарова, и тот, не вынимая рук из карманов, кивнул, один раз.

— Распилить, — сказал инженер. — Раму к пуску. Господа, прошу освободить площадку у торца.

Пока ствол перестропливали и заводили на лесопильную раму, я сказал негромко, только для Жарова, который оказался рядом сам, без приглашения:

— Еще одно. Не сочти за панику. Подтяни охрану ближе к раме. Сколько можешь, только без парада.

Жаров посмотрел на меня внимательно, читая не слова, а то, что под ними.

— Что ты думаешь там найти?

— Не знаю. Но я все еще помню наш разговор после нападения на обоз.

Секунду он молчал, пристально изучая меня. Потом кивнул, развернулся и пошел к военным. И я увидел, как после его коротких слов офицер охраны сначала нахмурился, а потом начал отдавать команды.

Оцепление у рамы стало гуще, а между времянок появились стрелки в манавинтовками, а саженях в десяти от рамы встали несколько двоек с ручными щитовыми артефактами. Сделалось все это буднично, под видом обычного развода, и из членов делегации явно даже не все это заметили.

Ствол лег на подачу. Рама взвыла приводом, полотна пошли, и рез двинулся, медленно, десятками сантиметров в минуту, с волной мелких опилок, пахнущих на весь двор смолой и морозом. Мы с Жаровым стояли шагах в пятнадцати, у штабеля.

— Точно уверен? — спросил Жаров, глядя на рез.

— Нет, — сказал я. — Но лучше я окажусь ошибившимся параноиком.

— Согласен. — Он не улыбнулся.

Рез шел. Метр, потом другой, и ровная светлая щель ползла по стволу, а в опилках не было ничего, кроме опилок. Но на середине ствола, там, где начиналась комлевая треть, полотно чуть изменило звук.

А потом бревно взорвалось.