Глава 17

Я открыл футляр. Внутри, на темном бархате, лежал серебряный кружок размером с крупную монету, с гербовым узором по краю и лентой, продетой через ушко. Тяжелее, чем казался на вид.

— «За труды на пользу Отечеству», — прочел я вслух надпись по ободку.

— Второй степени, — уточнил Жаров, глядя мимо меня, куда-то в сторону. — Первую степень дают за подвиг с кровью.

— Предпочту второй.

— Поддерживаю, — он улыбнулся. — Читай бумагу. Можно про себя, но ты должен сделать это при мне, такой протокол.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал лист плотной казенной бумаги с печатью, часть текста была написана канцелярским слогом настолько густым, что смысл приходилось выковыривать по крупицам.

«За проявленное усердие и содействие интересам казны при обстоятельствах особой важности» — это была еще одна из самых простых формулировок.

Подпись под текстом стояла размашистая, неразборчивая, и я решил, что разбирать ее мне ни к чему: не в подписи было дело. Второй листок, вложенный следом, оказался банковским чеком, и сумма на нем была такой, что я перечитал цифры дважды, не потому что не поверил им, а чтобы к ним привыкнуть.

[Умела бы свистеть — присвистнула бы. Казна тебя оценила очень щедро, милый, даже удивительно. Хозяину, конечно, тоже платили мягко говоря немало, но он был архимагом с многолетним авторитетом. Получить столько за, считай, дебют… горжусь тобой!]

— Работа на правительство, — сказал я вслух, аккуратно складывая бумаги обратно в конверт, — оказывается, оплачивается очень даже неплохо.

— Не знаю, о каких цифрах идет речь, — хмыкнул Жаров. — Но по секрету скажу, что немалая часть заслуг за такую сумму лежит на плечах британцев.

— Это как?

— Насколько мне известно, после инцидента на стройке они всячески пытались выторговать у наших право перетянуть тебя к себе на острова. Наши уперлись рогом, очевидно, не собираясь отдавать ценные кадры и запретили британцам посылать к тебе вербовщиков, но, очевидно, все понимают, что формального запрета может быть недостаточно, поэтому простимулировать тебя остаться, похоже, решили еще и финансово.

— Не скажу, что у их опасения оправданы, но такое отношение мне определенно по душе, — хмыкнул я.

— Согласен. Да, Мещерский просил кланяться.

— Кланяйся в ответ.

— Обещать не могу. Официальную часть на этом считай законченной. Дальше как обычно: понадоблюсь, сам найдешь. У меня сегодня еще шесть адресов в городе, что надо посетить, так что задерживаться не буду. Но от себя я тоже озвучу искреннюю благодарность. За то, что я нашел тебя и за все, что потом было в этом деле, мне не только прилетела немаленькая премия, но и появился шанс продвинуться на капитанскую должность. Тот завод действительно очень ценен для страны. Пока что все еще вилами по воде писано, но если мне чуть улыбнется удача, я могу даже стать самым молодым капитаном МОЛОТа в Империи за последние пятьдесят лет, что вообще-то нихрена себе достижение. Так что за это тебе заранее спасибо.

— Только не зазнавайся, — хмыкнул я.

— Ни в коем случае, — кивнул он.

Он вышел так же деловито, как вошел. Я еще раз взвесил знак на ладони, спрятал его в футляр вместе с бумагами и пошел наверх, в кабинет, за листом бумаги: заказ Боброву на новую поставку давно пора было отправить, а с таким весомым приростом активов откладывать его дальше было бы просто глупостью.

Прошла неделя, и к Лавке подъехал от Боброва почти что обоз: три грузовых экипажа с кучей ящиков, которые мы впятером с вызванными по такому поводу специально Варей и Ильей разбирали и каталогизировали часов семь.

Конечно, дама тяжести не таскала. А вот разглядывать и записывать артефакты Варе нравилось.

В результате полки в двух залах оказались забиты под завязку, а часть коробок пришлось унести в сад и поставить к живой изгороди, так как в зале они мешали ходить.

— Последний, — сказал Сема, опуская на пол коробку с несколькими артефактными компасами, и вытер лоб рукавом.

После позднего обеда мы отпустили Илью, и Лавка, наконец, решила озвучить то, что у нее явно накопилось, на этот раз для четверых, включая Варю. Теперь и она могла слышать Ладу, чему была несказанно рада.

[Ну наконец-то. Милый, я готова к новому расширению.]

— Ну? — сказал я.

[На этот раз я точно расширю еще раз второй зал, чтобы появилось новое место для товаров, но это не все. На этот раз помимо физического расширения будет что-то другое.]

— Другое что? — спросила Ася, скрестив руки.

[Функциональное. Не стены, а способность. Маны достаточно на два варианта из трех.]

— Озвучивай.

[Первое: связь мысленная, без голоса вслух. Милому через часы, остальным внутри стен, и никому больше не надо прятаться от чужих ушей. Второе: маячки переносные. Послабее часов, но Ася с Варей и Семой смогут слышать меня и отвечать, выйдя за порог. Третье: телекинез станет дешевле нынешнего, так что я смогу прибираться и поправлять товар сама. Что думаете?]

— Мне убираться не трудно, — сказал Сема сразу, едва она договорила. — Я за первые два варианта.

Ася дернула плечом.

— А я нет. Пусть лучше уборка. От мысленного общения я отказываюсь.

— Почему? — спросил я.

— Потому что мне и так есть о чем подумать без свидетелей, — сказала она коротко.

[Я не могу подслушивать мысли, Асенька. Я слышу только то, что ты сама скажешь мне вслух.]

— Все равно нет.

Я посмотрел на Варю. Та в ответ просто пожала плечами.

— Я тут не работаю. Мне очень приятно, что вы включаете меня в эти обсуждения, но пользоваться ими в первую очередь вам, так что и решайте сами.

Мне понравился её ответ, и я не стал сдерживать улыбки.

Затем взвесил всё услышанное. Мысленная связь сама по себе была удобством не только за стенами: сколько раз я ловил себя на том, что обрываю разговор с Ладой на полуслове, потому что в зал входит клиент, ухожу в другую комнату, чтобы ответить ей вслух, оглядываюсь, не услышал ли кто лишнего.

А маячок означал, что если Ася или Сема попадут в переделку вне дома, как это уже бывало не раз, Лавка сможет мне сообщить и нам уже не придется, к примеру, думать, где искать потерявшегося Сему. А уборка, Сема был прав, была не так важна.

— Беру связь и маячки, — сказал я. — Уборку отложим.

Ася посмотрела на меня, явно готовая спорить из принципа, но, вздохнув, махнула рукой.

[Значит решено. Милые мои. Дайте мне немного времени, и я вас удивлю по-настоящему.]

Лавка уснула тем же вечером. Было немного неправильно с точки зрения торговли закрывать магазин еще раз через всего неделю с небольшим после долгого перерыва, но это было необходимо как минимум потому что полок действительно не хватало на все товары.

Так что мы снова перехали в гостиницу на три дня и уже без особой спешки или желания как-то активно шляться по городу провели время с приятностью и пользой.

Я сходил с Варей на пару выставок и в ресторан и на ночь она в моем номере оставалась почти в каждую из ночей, после чего я сделал себе заметку обязательно при следующем расширении попросить у Лавки кровать побольше, как минимум такую же, как в гостинице.

А на четвертое утро я проснулся раньше будильника от ровного теплого гула, который шел от лежащих на прикроватной тумбе часов. Я протянул руку к ним.

[Доброе утро, милый. Я снова с вами. У меня все готово, и мне не терпится проверить.]

— Доброе утро. — Я сел, спустил ноги на холодный пол. — Готово в смысле расширение?

[В смысле то, ради чего мы все это затевали. Попробуй сказать мне что-нибудь. Не вслух.]

— Как это?

[Просто подумай, как будто говоришь, только без голоса. Нужно немного потренироваться, но по идее это должно быть не сложно. Я тебя услышу, если получится.]

Звучало это как совет из книги для детей, и я честно попробовал: закрыл глаза и, чувствуя себя немного нелепо, подумал в сторону стены со всей возможной вежливостью:

«Доброе утро».

Тишина.

— Как понять, что я делаю правильно? — спросил я вслух.

[Просто не сдавайся, милый.]

Я попробовал еще раз и почувствовал в затылке легкую натугу, знакомую по долгим часам над мелкой резьбой гравером: не боль, а лишнее усилие там, где, как казалось, нечему напрягаться.

Подумал без вежливости, безо всякой формы, просто позволил себе подумать о Ладе так, как думаю о ней обычно, мельком, между делом, только на этот раз не отпуская мысль сразу, а задержав ее, будто протягивая руку.

«Лад».

Пауза стояла столько, чтобы я успел решить, что снова не вышло.

[Получилось! Получилось, милый! Я услышала! Поразительно! Я не слышала чужих мыслей уже много лет, и уже успела забыть, насколько это совершенно не то же самое, что общение вслух!]

Я усмехнулся и, не вставая с кровати, подумал длиннее, стараясь не превращать это в декламацию:

«Привет. Как ты, после трех дней сна?»

[Прекрасно! Немного несобранность мыслей, но это пройдет к обеду. А ты как? Выспался?]

В ее голосе отчетливо слышалась усмешка и я прекрасно понимал, чем она вызвана. Варя лежала рядом со мной, прижимаясь ко мне обнаженной спиной.

«Не скажу, что прямо выспался, но это приятный недосып».

[Не могу сказать, что я тебя понимаю до конца, но не могу не сказать, что Варе я в каком-то смысле даже завидую.]

Я аж закашлялся.

«Это… немного неловко, Лад».

Повисла довольно долгая пауза, а потом в мои мысли буквально ворвался вихрь из сбивчивых ответов Лавки.

[Нет-нет-нет! Я не в том смысле! Я просто к тому, что она явно счастлива с тобой, и я… ну не в смысле, что дело лично в тебе… ты для меня никак не выглядишь как мужчина… ну в смысле! Эх-ты!.. Я не в обидном смысле! Я к тому, что из-за нашей связи я воспринимаю тебя как часть самой себя и наоборот. Хотя я тебя и подкалываю иногда, уверяю, в этом нет никакого подтекста, не подумай! Ох… извини пожалуйста…]

В этом потоке мыслей и извинений было столько искренности и неловкости, что я просто не мог не улыбнуться от умиления.

«Я не сержусь, Лад, что ты. Но, раз мы завели тему, позволишь нескромный вопрос?»

[Валяй, чего уж…]

«Насколько все-таки твое сознание подобно человеческому в контексте влюбленности, любви, страсти и прочего? У людей ведь это все работает на гормонах, чистый разум не может влюбляться или испытывать влечение».

[На самом деле сложно ответить однозначно. И для того, чтобы ответить полноценно, нужно объяснить, как Хозяин в принципе создал мой разум.]

«Я помню, что спрашивал тебя об этом, но ты не захотела рассказывать, а я не стал настаивать».

[Мне и сейчас не особо хочется, это будто человеку рассказывать о процессе своего зачатия. Но, раз уж я первая в это влезла, думаю, надо все-таки прояснить детали.]

«Я слушаю очень внимательно».

[Одним из изобретений Хозяина был артефакт, который не просто считывал память пользователя, а создавал что-то вроде слепка его Я, в которых входило буквально все, от мыслей и памяти до мироощущения и в том числе эмоций вроде страсти или злобы. Такие слепки были довольно нестабильны и быстро рассыпались в том числе из-за того, что скопированное Я пыталось продолжать думать и быть, а внутри артефакта это было совершенно невозможно и оно просто гибло. Однако Хозяину за долгие годы удалось скопить некоторое количество таких слепков, полученных от добровольных участников его экспериментов, тех, что по тем или иным причинам оказались более стабильны и смогли зафиксироваться.]

Она запнулась, словно вспоминая. А я уже понимал, что речь пойдет о чем-то сложном, но невероятно интересном.

[И когда он создавал меня, он «просто» скомпоновал что-то около десяти таких вот слепков. Не знаю тонкостей, так как он их никогда не рассказывал, а меня-МЕНЯ в тот момент, понятно, еще не существовало, но после множества провальных попыток у него в итоге получилось создать личность без памяти составляющих и без расщепления восприятия, при этом достаточно стабильную, чтобы существовать без человеческого тела в стенах здания.]

«Значит, и эмоции у тебя совершенно реальные. Раз ты создана из слепков реальных людей»

[Да, они реальны, милый. Но тем не менее я совершенно точно испытываю их не так ярко, как обычные люди, и чем ярче эмоция, тем больше заметна разница. Ярость, к примеру, я испытывать не могу, в лучшем случае это будет просто как чуть более сильная злость. То же самое и с влюбленностью и страстью: сами чувства не заблокированы, но для меня они будут ощущаться примерно как более явная симпатия. В том числе поэтому, наверное, я с легкостью и совершенно искренне могу говорить, что люблю и тебя, и Асю, и Сему, и Варю, и даже Жарова. Я не лукавлю в эти моменты, это действительно любовь. Но для меня любовь — это немного не то же самое, что для тебя.]

«Я понял, — я помолчал. — Спасибо что рассказала».

[Да не за что. И по поводу тех моих слов…]

«Я тебя понял, не волнуйся, все в порядке. Я тебя тоже люблю».

Ответом мне была тишина, но, кажется, Лавка сейчас ощутила что-то вроде смущения.

Когда все поднялись, оделись, собрались, позавтракали и добрались до Лавки, в первую очередь мы отправились оценить второй торговый зал. Он действительно стал почти втрое больше, так что с учетом первого торговая площадь выросла чуть более чем вдвое.

Но это было просто техническое расширение, ничего прямо необычного, так что довольно скоро всеобщее внимание переключилось на возможность мысленного общения с Лавкой.

Минут через пять, когда все освоили этот процесс, зал полностью погрузился в тишину. В качестве тренировки я предложил расставить по полкам оставшиеся в саду ящики с артефактами, общаясь исключительно через Лавку, то есть если кому-то что-то нужно было от другого, то он говорил о своей потребности Лавке, а та передавала по цепочке. Это было явно дольше, чем сказать просто вслух, но, еще раз, это была тренировка.

После того как все дела были закончены, Лавка позвала нас в кабинет. На столе там теперь лежали три маленьких кругляша размером с крупную пуговицу, каждый на тонкой булавке с обратной стороны.

[Три штуки. Носить близко к телу, приколоть с изнанки или в карман, лишь бы касались кожи хоть немного. Через них я буду слышать вас и говорить с вами, как говорю с Петром через часы.]

— А чем это хуже часов? — спросила Ася, беря один кругляш двумя пальцами и рассматривая узор.

[Через часы я ощущаю все, что ощущает он, включая прикосновения, запахи и ману. Через маячки идут только зрение и слух.]

— Проверим, — сказал я.

Я снял часы, отдал их на стол и приколол маячок с изнанки жилета, у самого ворота. Потом вышел за дверь, на крыльцо.

«Слышишь?»

[Слышу и вижу. Но это далеко не так удобно, конечно.]

Ее голос и правда был глуше, будто говорили из соседней комнаты.

Я вернулся, отцепил маячок и снова взял в руки часы.

— Часы оставлю себе, — сказал я. — А эти три разбирайте.

Ася приколола свой кругляш к вороту платья, Варя туда же, а Сема, повозившись, пристроил его на рукав, и все трое одновременно замерли, прислушиваясь к чему-то внутри.

— Пойдемте проверим, — сказала Варя первой.

Мы вышли на набережную. Сема с девочками походили туда-сюда, прислушиваясь к комментариям Лавки. Сами они, очевидно, не могли никак подтвердить, что маячки работают на «отправку сигнала», так что оставалось лишь полагаться на мнение Лады, но её мнение было достаточно авторитетным. Как и возможность общаться с Лавкой даже за ее пределами, причем теперь и мысленно, была встречена тихим шоком и даже восторгом.

Мы постояли еще немного, а потом гурьбой пошли обратно.

[Уборку я вам как-нибудь тоже устрою. Не сегодня. Но устрою.]

«Не гони лошадей, Лад, — подумал я. — Дай нам сперва привыкнуть к тому, что есть»

[Привыкайте. А я пока просто порадуюсь, что теперь смогу быть с вами всеми.]

Утром Азалия увела меня из дома, не дав допить кофе. Всю дорогу она держала меня под локоть, точно боялась, что я передумаю. О деле она молчала, и по этому молчанию я понял, что дело ее беспокоит всерьез.

Грозовский исторический музей занимал бывший дворянский особняк на гранитной набережной: высокие залы с лепниной, под ногами навощенный паркет. Вдоль стен тянулись витрины темного дерева. Пахло воском и старым камнем.

В первом же зале нам попались двое сторожей. Завидев Азалию, они закивали, но к нам не подошли, а отступили к стене и зашептались, поглядывая в сторону дальних залов.

— Вот, — сказала Азалия, когда мы дошли. — Полюбуйтесь.

Доспехи стояли посреди дальнего зала на низком постаменте. Не заметить их было нельзя: они поднимались над витринами на добрую голову, глухие, из темной стали с маслянистым отливом.

Похожую работу я уже видел. Гордость коллекции маркиза Боброва была той же породы: сталь, укрепленная маной, которая сама подгоняется под носителя и держит удар, после которого человека в обычном железе выносили бы по частям. Эти были попроще и послабее, зато выше: их ковали под человека действительно огромного роста.

— У нас их зовут доспехами генерала-великана, — Азалия сдвинула очки на лоб и тут же придержала их рукой. — Поступили две недели назад, с конфискованным контрабандным грузом. И я бы радовалась, если бы не одно обстоятельство. Они ходят.