Глава 19

Штора за окном дернулась и откинулась сама по себе благодаря Илье.

— Тысячу лет я спал в этом железе! Ты посмел дергать меня за нити, как балаганную куклу, и тешиться чужим страхом! Теперь я пришел за тобой! — продолжал голос.

Доспехи качнулись к самому стеклу, подняли латную руку и проскрежетали ею по подоконнику. Изнутри раздался сдавленный всхлип.

— Выходи, шутник! Я покажу тебе, как ходят мертвые! — продолжал Сема грозным голосом.

Из-за шторы донесся высокий, полный самого искреннего ужаса крик, за которым последовал грохот опрокинутого стула и звон чего-то стеклянного.

Ася в кабине сползла по стенке. Смотрела она на Сему: тот висел на веревочках в латах посреди ночного неба, в огне и сполохах, и старательно завывал в темноту, и сил у нее не осталось никаких.

— Не могу, — простонала она, вытирая глаза.

[Я вижу все через глаза Семы. И это просто шикарное зрелище, милый, жаль, что ты не видишь.]

Я посмеивался и сам, прикрыв рот ладонью, чтобы не испортить Семе могильную торжественность. В окнах второго этажа один за другим загорались огни: соседи Полонских прильнули к стеклам как раз вовремя, чтобы застать горящего призрака во всей красе.

Доспехи выдержали у окна еще с полминуты, страшно поскрипывая, как было велено. Потом стрела дрогнула и плавно пошла вниз. Марш оборвался, клинки опустились в ящик, огонь стек со шлейфа и погас, и над улицей встала глубокая, звенящая тишина.

Из доспехов прогудело:

— Он это… в обморок упал.

Назавтра я зашел к Полонскому. Директора было не узнать: тяжелые веки поднялись, в кресле он сидел прямо и встретил меня так, как встречают доброго вестника.

— Петр Алексеевич! Садитесь, садитесь. Должен вам доложить: эффект превзошел все, на что я рассчитывал.

— Рассказывайте, — попросил я.

— Кричал Жорж так, что я слышал его из подворотни. — Директор сцепил руки на животе. — Когда я прибежал домой, он сидел на полу в своей комнате, вжавшись в угол и весь дрожал. Я ему в итоге, разумеется, объяснил, в чем дело, но он был так напуган, что даже не стал меня в чем-либо обвинять. На секунду мне его даже стало жалко, но, думаю, девятнадцатилетний лоб заслужил это за все эти годы. И от училища я не откажусь. Лучше пускай это будет комбинированный эффект.

— Согласен, — кивнул я. — С соседями не было проблем?

— Ну, с учетом того, что Жорж и многим из них попортил кровь, почти половина была даже рада, — хмыкнул Аристарх Венедиктович.

Он помолчал и посмотрел на меня поверх очков.

— Если это его не научило, тогда не научит ничто. Спасибо вам, Петр Алексеевич. И за разгадку, и за… — он поискал слово, — за спектакль. Признаюсь, я давно так не веселился. Стоял в подворотне напротив и хохотал в воротник, как мальчишка. Даже немного стыдно стало, что так радуюсь страданиям сына.

— Это говорит лишь о том, что вы хороший отец. А поймать баланс между строгостью и заботой — это та еще задача, на самом деле, и когда ребенок уже совершеннолетний, это в том числе и его вина, что он не смог осмыслить это и включить эмпатию. Так что не корите себя слишком сильно за то, что избаловали сына, — я вздохнул, очень живо вспомнив Марину, которая в подростковом возрасте тоже была тем еще маленьким дьяволенком. — К сожалению, в нашем возрасте невозможно не думать о том, что все в любой момент может кончиться и строгости всякий раз хочется предпочесть заботу и мягкость.

— В «нашем» возрасте? — поднял бровь Аристарх Венедиктович.

— Оговорился, — хмыкнул я, пожав плечами. — Хорошего дня вам. Берегите сына. Не перекладывайте полностью его воспитание на училище. Как бы там ни было, вы остаетесь его отцом. Сейчас он просто молодой дурак, который может не признавать авторитетов из принципа, но однажды он поймет, насколько вы важны для него. И для вас обоих будет лучше, если в этот момент вы будете с ним рядом.

— Спасибо, Петр Алексеевич, я постараюсь.

Посылка пришла утром, в самый разгар мелкой торговли.

Я стоял за прилавком и заворачивал даме в шляпке грелку для чайника, когда колокольчик над дверью звякнул дважды подряд, с натугой, будто дверь открывали плечом. Так оно и оказалось: в проем, пятясь, втиснулся мальчишка лет двенадцати, а за ним, красный от усердия, второй, помладше. Между ними висел деревянный ящик размером с хороший дорожный сундук.

— Дяденька, — выдохнул старший, не выпуская ящика, — вы Воронов?

— Я Воронов.

— Тогда принимайте. Велено вам, лично в руки передавать. Тяжелый, зараза.

Сема вышел из-за стеллажа, наклонился и взял ящик у них одной рукой, за веревочную обвязку, как авоську с рынка. Мальчишки проводили ящик глазами, потом посмотрели на Сему снизу вверх, и младший на всякий случай отступил к двери.

— Кто велел? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Человек один. — Старший шмыгнул носом и вытер его рукавицей. — Нам почем знать, кто. Дал ящик, дал адрес, дал по полтине. Сказал, письмо сверху, под крышкой.

Дама с грелкой покосилась на ящик, на мальчишек, забрала сверток и вышла, придержав дверь, чтобы не задеть младшего. Я достал из кассы еще по пятьдесят рублей и положил на прилавок.

— За доставку.

Старший смел купюры раньше, чем я договорил. Сема тем временем скрылся в кухне и вернулся с бумажным свертком, от которого пахло его утренними пирогами с капустой.

— Держи, — сказал он младшему. — Пополам.

Дверь за ними закрылась, Ася отложила счеты и вышла из-за конторки. Хоня спустился со своего стеллажа в два прыжка, мягко, несмотря на полный вес, подошел к ящику и повел мордой вдоль досок, от угла к углу.

[Внутри одна большая вещь, милый. Тяжелая, холодная и совершенно пустая. Ни одного живого контура. Скорее всего это то же самое, что и в прошлый раз.]

— Да уже по методу доставки понятно, кто это, — сказал я и снял с крышки веревочную обвязку.

Крышка сидела на четырех шурупах. Сема принес отвертку, и через минуту мы смотрели на плотный ряд стружки, поверх которой лежал конверт. Без марки, без обратного адреса, подписан одной строкой: «П. А. Воронову». Почерк я узнал сразу.

Я вскрыл конверт ножом для бумаг и прочитал вслух, потому что Ася уже стояла у самого плеча, а делать вид, что письмо секретное, было поздно и бессмысленно.

'Петр Алексеевич.

Наше знакомство складывается удачно, и я предлагаю перевести его в разряд постоянного сотрудничества. За прежний мой совет вы расплатились сполна: стабилизатор служит безупречно, работу вашу я оценил.

Эту, новую, готов оплатить, как вам будет угодно: деньгами, артефактом или двумя из моего собрания, либо сведениями. У меня остались бумаги из архива С. М. А. Самое насущное для вас я уже передал, остальное терпит, но, если вам интересно, я не против рассчитаться и так.

В ящике аналитический прибор. Механика собрана и выверена, дело за магической частью: схемы приложены, контуры разметьте и нанесите сами. Инструмент у вас имеется. На этот раз оставляю за вами право отказа, но, пожалуйста, в любом случае сообщите мне о своем решении. Ответ, как прежде, почтой'.

— Инструмент у вас есть, — повторила Ася. — Он про твое стеклянное перо?

— Ага, — сказал я и отложил письмо.

Стружку мы выгребли в пустую корзину. Под ней, в гнезде из холстины, лежал прибор: короб мореного дерева с латунной окантовкой, длиной в локоть с лишним, с двумя рядами круглых окошек по лицевой стенке и откидной панелью сверху.

Сема вынул его и поставил на прилавок. Пуда полтора, прикинул я по тому, как Сема ставил: бережно, но с поправкой на вес.

Я откинул верхнюю панель. Внутри все было ровно так, как обещало письмо: механика собрана начисто, латунь протерта до блеска, а поверх внутренних плоскостей, на выбеленных костяных вкладках, тонким карандашом размечены посадочные поля под контуры, хотя это на самом деле было совершенно необязательно.

Отдельным свертком в ящике лежали схемы: восемь листов, чертеж к чертежу, с нумерацией полей и сносками. Я развернул первый лист и повел пальцем по строкам. Второй. Четвертый. На шестом остановился и посчитал заново.

[Мощно.]

— Не то слово, — кивнул я. — За триста контуров. Мелких, плотных. — Я снял монокль и потер переносицу. — Ничем кроме Чернильницы это не сделать.

[М-да. Он ведь наверняка считает, что она у тебя, цела и невредима.]

— Действительно «М-да». Ладно. Сема, убери его пока в мастерскую, на длинный верстак. Стружку в печь.

Сема поднял короб и унес. Хоня пошел следом, не отставая от ящика ни на шаг: новая вещь в доме подлежала досмотру. Ася вернулась за конторку.

А я остался у прилавка с письмом в руке, в глубоких раздумьях. Впрочем, поделать тут было нечего, неприятную новость покровителю нужно было сообщить.

Ответ я писал вечером, в кабинете, когда торговля закончилась и дом затих. Лампа горела одна, за окном над каналом стоял ветер, и редкий дождь шуршал по стеклу.

Я достал лист хорошей бумаги, подержал немного над ним перьевую ручку.

'Милостивый государь.

Ваше предложение о сотрудничестве я бы принял с благодарностью: работа ваша мне по душе. Тем горше то, что я обязан сообщить далее. Инструмент, о котором вы пишете, пришел в негодность: обстоятельства были чрезвычайными, я не мог поступить иначе, но исправить поломку я не могу, лунного серебра для такой починки в продаже нет. Прибор ваш готов вернуть в целости тем же путем, каким получил, либо хранить у себя до вашего решения.

П. Воронов'.

Я перечитал написанное дважды. Выходило сухо, но честнее не скажешь: расписывать, как перегорала Чернильница и что мы в ту ночь вскрывали, я не собирался ни ему, ни кому бы то ни было.

[Он расстроится, милый.]

— Ну а что сделаешь? — вздохнул я.

Утром я сам отнес письмо на почтовую контору и опустил в ящик до востребования, на тот же номер, что и в прошлый раз. Обратно шел не торопясь, набережной: утро стояло ясное, свежее, дворники мели тротуары и над пекарней Матвеевых столбом поднимался пар, пахнущий сдобой на весь квартал.

Ответ пришел скорее, чем я ждал. Назавтра, едва я открыл зал, в дверь боком проскользнул давешний младший мальчишка, теперь один.

— Вам, — сказал он, выудив из-за пазухи конверт, теплый и слегка помятый. — Велено в руки.

— Пирогов сегодня нет, — сказал из-за стеллажа Сема. — Тесто только подходит. Хочешь коржик?

— Давайте!

Конверт был тот же, бумага та же. Я вскрыл его прямо у прилавка.

'Петр Алексеевич.

Ваше известие меня огорчило, но виню я в нем себя: позволяя вам забрать вещь такой редкости, следовало оговорить обращение с нею, раз уж я собирался использовать ее через ваши руки для своих целей'.

Я немного недовольно хмыкнул. Звучало крайне невежливо и в каком-то смысле даже оскорбительно. Но такое я мог пережить.

'Теперь к делу. Вы правы: главная трудность в починке изделий из лунного серебра не в работе, а в материале: нужен металл чистый, не вложенный ни в какой артефакт, а такого на рынке действительно почти не бывает.

Мне известно, где лежит один нетронутый слиток, и этими сведениями я готов поделиться. Взамен прошу одного: вашего слова, что отныне инструмент будет служить только своему прямому делу и вы больше не будете использовать его настолько не по назначению, чтобы сломать. Ну и, разумеется, если вы согласитесь получить от меня эти сведения, то и за работу над прибором, что я прислал ранее, возьметесь обязательно. Однако, также разумеется, что за эту работу я в любом случае заплачу по чести.

Жду вашего слова'.

[Он, конечно, тот еще хам. Но слиток… если слиток правда существует, нам бы он очень пригодился. Чернильница, конечно, не универсальный инструмент, но с ее помощью можно действительно творить совершенно невероятные вещи.]

— Согласен, — кивнул я. — А хамство можно и потерпеть.

Ответ ушел в тот же день: слово даю.

Третье письмо принес третий по счету беспризорник, крепкий, деловитый.

'Слиток лунного серебра, чистый, весом около двух фунтов, находится в частной коллекции князя, в его городской резиденции. Внесен в опись собрания более полувека назад, с тех пор не перемещался. Как вы к нему подступитесь, дело ваше: я свожу людей со сведениями, остальное они делают сами.

Сроку на все, слиток, починку инструмента и мой прибор, две недели с сего дня. Дольше ждать я не могу по личным причинам. Очень надеюсь, что вы успеете, иначе я буду считать наше сотрудничество расторгнутым'.

Я дочитал и положил лист поверх двух первых.

В этом мире, в отличие от примерно схожего периода истории моего родного мира, не разделяли государственную власть и дворянскую. Так что князь Грозов был одновременно и мэром города, и губернатором Грозовской губернии.

Я, конечно, уже общался и с баронами, и даже с графами, но князь — это уже был иной уровень. Но мне, благо, и не нужен был князь. Мне нужен человек, у которого находились ключи от его кладовой.

— Сема! — крикнул я наверх. Сема выгянул, держа подальше от тела перепачканные в черноземе руки. — Предупреди Асю. Я в городской архив.

Городской архив занимал бывший пакгауз на Гербовой площади, за зданием суда: длинный каменный корпус с окнами под самой крышей, перестроенный из складского в казенный так давно, что о складском прошлом напоминали только ворота в торце, заложенные кирпичом.

Читальный зал был невелик: шесть длинных столов с наклонными пюпитрами, барьер, за барьером конторка, а за конторкой служитель, сухонький старик в вязаной душегрейке поверх мундирного сюртука.

— По какому ведомству интересуетесь? — спросил он, принимая мой первый бланк.

— По городскому. История города, потом текущее положение дел в управлении.

— История, — он произнес это слово с одобрением. — Историю нынче не спрашивают. Все больше тяжбы да межевые планы. Присаживайтесь к третьему столу.

Я снял перчатки, положил тетрадь. Народу в зале сидело пятеро, все по разным углам, и каждый со своим звуком: один листал, другой скрипел пером, третий, судя по всему, спал над межевым планом, уронив подбородок в воротник. Под потолком, в окнах, стояло белое ровное небо, и свет от него падал вниз ровный, без теней, самый удобный для бумаги свет.

Документальная история города оказалась проще и грубее любых преданий, как и говорила Азалия. Назван город был просто по фамилии одного из основателей. Я думал, что могу найти что-нибудь необычное или интересное, что можно было бы использовать для получения слитка, но нет. И про Смарагдовых, кстати, не было ни слова.

Так что пришлось обращаться к документам об уже современной истории. Нынешний князь, Андрей Семенович Грозов, сорока восьми лет, был наместником уже одиннадцатый год. Но официальная его жизнь тоже была довольно скудна на какие-то яркие или скандальные моменты: лишь указы о вступлении в должность, ежегодные отчеты по губернии, подписи под ходатайствами.

Пришлось взяться за менее официальные источники: за газетную хронику.

И вот газеты князя любили. Он выигрывал городские скачки на собственном жеребце, дважды, с перерывом в шесть лет, и оба раза жертвовал приз в сиротские приюты. Он открывал стрелковые состязания и сам участвовал в них, заканчивая не первым номером, но и далеко не последним. Он ездил вместе с каким-то отчаянным журналистом на охоту на медведя. Он держал прогулочный катер и любил гонять на нем вдоль побережья. В общем человек из этих заметок складывался вполне однозначный: сильный, азартный, скучающий за бумагами и оживающий там, где можно с кем-нибудь честно потягаться.

А вот коллекцию, ту самую, где находился желанный мной слиток, он, похоже, не особо любил.

Об этом газеты не писали прямо, но арифметика лежала на поверхности. За одиннадцать лет его наместничества княжеское собрание, гордость его деда и отца, четырежды упоминалось в объявлениях об аукционах: продавались картины, продавался фарфор, в позапрошлом году ушел с торгов малый охотничий гарнитур, о котором обозреватель писал со вздохом, как о невесте, выданной за нелюбимого.

Деньги от двух распродаж, судя по отчетам, пошли на перестройку городской больницы. Хозяином он был, похоже, добрым и ответственным, а вот наследником откровенно равнодушным: вещи предков были у него не сокровищем, а капиталом.

[Милый, а ведь это нам на руку. Человеку, который продает дедовский фарфор, простой слиток продать должно быть не жалко вовсе.]

«Значит надо найти того, кто заведует этой коллекцией и просто узнать цену на слиток», — кивнул я.

Вот только оказалось, что дело далеко не так просто.

Лука Фомич, барон, семидесяти четырех лет, управляющий той самой коллекции. Баронство местечковое, захудалое, из тех, что раздавали за службу два поколения назад. Служил он при коллекции сорок один год: принят был еще прошлым князем, отцом нынешнего.

Прошлый князь собрание любил, пополнял его азартно и Луке Фомичу поручал разыскивать вещи по всей губернии. При нынешнем князе должность его, однако, вывернулась наизнанку: сорок лет он собирал, а теперь распродавал и что-то мне подсказывало, что ему это не слишком нравилось. В таком возрасте очень сложно было развернуть свои мировоззрение и принципы на сто восемьдесят.

Впрочем, распродавал коллекцию он, надо отдать должное, образцово. Все четыре аукциона прошли чисто, цены он выторговывал верхние, покупателей отбирал придирчиво, и ни одна вещь, судя по отчетам и статьям, не ушла за дешево.

Однако была одна неожиданная огреха. Я нашел ее в переписке канцелярии за позапрошлый год. Продажа голографа покойной княгини Марии Петровны.

В статье писалось, что прибор значился в описи как «голограф салонный, работы столичной, в неисправности». Покупатель имелся, и покупатель серьезный: коллекционер иллюзионных приборов из столицы, письменно подтвердивший и интерес, и цену.

Переписка шла три месяца, дошла до согласования дня сделки, было очевидно, что коллекционер не просто приценивался, а реально хотел купить прибор. Однако в итоге сделка не состоялась. Почему — статья не уточняла, очевидно.

— Странно… — пробормотал я.

[Может, князь передумал?]

— Князю плевать на коллекцию. Если бы ему было дело до этого конкретного голографа, он бы в принципе не начал эти переговоры. — Я откинулся на стуле и посмотрел в окно под потолком, где догорал день. — Нет. Это не князь.

Про княгиню Марии Петровну архив знал немного. Сестра прошлого князя, тетка нынешнего. Замужем не была. Держала в городе салон, любила балы и сама их часто давала; в юбилейном альманахе ей досталось полстраницы и оборот речи, за которым угадывалась живая женщина: «душа всякого собрания, кое-почтит своим присутствием». Умерла двенадцать лет назад. Голограф, судя по описи, был ее личной вещью и поступил в собрание из ее покоев. М-да. Тут явно что-то было.

Я закрыл папку, сложил выписки и понес обратно служителю.

— Целый день сидели, — сказал он. — Нашли, что искали?

— Нашел больше, чем искал, — честно ответил я. — У вас хороший архив. Порядок редкий.

Он довольно улыбнулся и кивнул.

На улице уже зажигали фонари. Я шел домой, засунув руки в карманы, и складывал в голове то, что теперь знал. Слиток купить в теории можно: князь коллекцию не бережет и деньгам будет рад.

Вопрос упирался не в князя. Вопрос упирался в старика с сорокалетней выслугой, который стоит между собранием и всем остальным миром… но сначала мне нужно было, чтобы этот старик вообще согласился меня принять. Просто с улицы к таким не ходят.

Дома, за ужином, я достал тетрадь и составил список: восемь фамилий, все, кто по роду занятий мог хоть краем касаться резиденции князя. Против трех я сразу поставил крест: не тот вес. Еще против двух знак вопроса.

Оставались Вяземский, который после истории с Дмитрием должен был помочь мне с большой охотой, один из моих постоянных клиентов, работавший к канцелярии мэрии. И Котов, чья верфь, насколько я знал, обслуживала в том числе и дворян, так что в теории он мог быть связан с кем-то из окружения князя.

За ужином Сема выслушал про архив, дожевал и спросил в своей манере:

— А если этот Лука не продаст? Силой ведь не возьмешь.

— Силой я и сарай брать не стал бы, — сказал я. — Не продаст, будем думать дальше. Но сначала пусть откажет мне в лицо.

— А я бы поговорила с князем, — сказала Ася, подперев щеку. — Он же хозяин.

— Ты его попробуй достань сначала, — вздохнул я. — Тем более по настолько личному вопросу.

— Ну ты же получил недавно медаль. Неужели тебя не примут хотя бы для проформы?

— Не уверен, — покачал я головой. — Очень сильно не уверен. Хотя попробовать, кстати, можно, спасибо за идею.

— Не за что, — буднично произнесла Ася.

Тем не менее связаться с людьми из своего списка я все-таки связался. Вяземский, однако, мне не ответил, а его помощник сообщил, что он уехал из города по делам и вернется только в мае, а клиент из мэрии с сожалением сообщил, что у него нет нужных мне связей.

Однако от Котова ответ уже был куда более обнадеживающим, хотя и пришел только через день.

«Есть такой человек. Завтра в семь, трактир „Три фонаря“ на Протоке. Котов».