Глава 3

Она пошла наверх за ингредиентами, вернулась и начала расставлять колдовские свечи по кругу, когда в дверь снаружи постучали.

[Это Азалия вернулась, милый. С работы.]

Сема без лишних слов вышел в торговый зал и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться самому и не дать заглянуть внутрь.

— Азалия. Слушай, тут у нас экстренное дело, впустить сейчас тебя никак не можем.

— Что случилось? — раздался ее голос.

— Долго объяснять. Сними лучше на эту ночь номер в гостинице.

— Да, я оплачу! — крикнул я из-за семиной спины.

Некоторое время Азалия молчала, но спорить не стала. Все-таки она была у нас гостьей, пусть и очень задержавшейся.

— Это странно, но ладно. Расскажете завтра, что случилось?

— То что сможем, — кивнул Сема.

— Ладно. А ты можешь принести из моей комнаты мою косметичку? Там зубная паста, мыло и всякое другое.

Сема повернул на меня голову. Я пожал плечами и кивнул. Он закрыл дверь, сходил наверх, вернулся с небольшой сумочкой, немного смущенный, открыл дверь, протянул Азалии сумочку.

— Я там, в общем, положил еще… кое-что. Ну, чтобы это… в общем держи.

— Спасибо, — отозвалась девушка.

Он закрыл дверь и вернулся в зал.

— Что ты там положил, а⁈ — нахмурилась Ася, не отрываясь от подготовки.

— Ну неправильно же в уличном спать, — потупился он. — Да и это… она ведь весь день работала в одном и том же… негигиенично как бы.

— Это ты его научил, — с недовольством повернулась на меня Ася.

— И не собираюсь извиняться, — пожал я плечами. — Как будто тебе так не приятнее.

— Ой, иди ты.

Ася закончила спустя минут десять и достала два ножа: серебряный и золотой. Серебряным она надрезала Василисе лоб, потом, разорвав рубаху на груди, кожу над сердцем, ровно настолько, чтобы выступила кровь. Золотым провела по собственным ладоням.

— Больно будет, — сказала она Василисе без сочувствия в голосе, только как предупреждение.

Она прижала одну ладонь ко лбу пленницы, другую к ее груди, и я увидел, как между ними натянулась невидимая нить маны.

Ритуал активировался и сила вскоре действительно начала уходить из Василисы. Медленно, но неотвратимо, и с каждой минутой лицо пленницы бледнело, а лицо Аси начало в буквальном смысле темнеть.

— Это нормально, Лад? — шепотом поинтересовался я.

[Да. И опасна не эта часть, а следующая: выпуск той энергии, что Ася сейчас вбирает в себя. Если она не справится, то Василиса вернет всю силу, а Ася получит мощную отдачу.]

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Ася, чье лицо сейчас выглядело так, будто она провела несколько месяцев на южном курорте, выдохнула резко. В Василисе к этому моменту действительно больше не осталось ни капли энергии и открыла глаза.

И дальше, если верить Лавке, должен был начаться выпуск. Вот только он так и не начался.

Прошла минута. Другая. Пять. Ася стояла неподвижно, ладони по-прежнему прижаты к Василисе, но ничего не вытекало из нее в пространство, ни капли.

[Стоп. Милый, стоп, тут что-то не так.]

Я шагнул было к Асе, но Лавка тут же остановила меня:

[Не трогай ее. Останавливать сейчас, значит, сделать хуже.]

Я замер на полушаге, глядя на Асю, у которой на лбу выступила испарина, а руки начали мелко дрожать от напряжения, и вдруг понял, к чему все идет.

— Ты держишь силу, — сказал я тихо. — Нарочно.

— Пятый ранг, — сказала она сквозь зубы. — Если я его пробью, я перестаю быть ученицей ковена. Официально. Аглая не сможет вернуть меня насильно, ни у кого не спросив.

[Идея хорошая, Ася, но это ведь в разы сложнее просто выпуска! К тому же даже пятый ранг всего лишь отсрочка! В правилах колдунов хватает лазеек.]

— Знаю, — выдохнула Ася. — Но это лучше, чем ничего.

— Тогда мы поможем, — кивнул я, поняв, что спорить с ней сейчас не стоит. — Да, Лад?

[Конечно. Помогу, чем смогу. Внутри стен я могу собирать то, что она начнет терять, так как каждая утечка ослабляет ее хватку. Но передать ей напрямую не сумею. Только через тебя, Петр, через нашу связь. Я буду отдавать эту силу тебе, а ты передавай обратно Асе. Положи руки ей на спину.]

Я подошел к Асе сзади и положил ладони ей на плечи.

— Держись, — сказал я. — Я здесь.

Дальше была работа, которую я не забуду, наверное, до конца этой жизни, и, может быть, следующей.

Лавка ловила то, что срывалось с Аси, и через нашу связь гнала мне, а я загонял это обратно в нее чистой маной, как загоняют упрямый механизм на место силой рук, а не хитростью инструмента.

Боль пришла почти сразу: чужая колдовская сила рвала меня изнутри, будто под кожу забивали раскаленные гвозди, и я стиснул зубы, чтобы не застонать вслух и не сбить Асю с сосредоточения.

— Если я подбираю только крохи, — прохрипел я сквозь зубы, — как же больно ей?

[Тебе тяжелее, чем ей, милый, потому что ты не колдун. Ее тело адаптировано под эту энергию. Но объем, да, конечно, делает расклад примерно равным. Однако лучше больше не говори. Все держится на ее концентрации, не сбивай.]

Я и не сбивал. Минуты растянулись в нечто, чему я не знал счета. И все это время Сема стоял у стены, не двигаясь, сжимая и разжимая кулаки, глядя на нас так, будто каждая секунда бездействия давалась ему тяжелее любой драки.

Он не подходил, не спрашивал, только раз шагнул вперед, когда у Аси подкосились колени, и тут же замер на месте, потому что я коротко качнул головой: не трогай, помочь нечем, только помешаешь.

К концу двадцатой минуты, а может, тридцатой, я перестал считать, Ася начала оседать. Василиса рухнула первой, безвольно, как тряпичная кукла. Я устоял, упершись руками в колени, чувствуя, как по спине течет пот вперемешку с чем-то еще, что не было потом, липким и горячим.

[Вроде получилось…]

Голос Лавки в моей голове стал тише, глуше, будто доносился уже из другой комнаты.

[Милый, я… я тоже выдохлась. Прости. Мне нужно поспать, несколько часов, не могу иначе…]

И связь оборвалась, оставив после себя только гулкую тишину, в которой слышалось лишь наше собственное дыхание.

Первой в себя пришла Василиса, но это была уже не она.

Глаза открылись мутными, бегающими по сторонам, губы задвигались, произнося обрывки слов, не складывающиеся в смысл. Она посмотрела на меня так, будто видела впервые в жизни, отпрянула, забилась в угол и заскулила, тонко, без слов.

— Можно ее трогать? — спросил Сема, глядя на меня, имея в виду, очевидно, не Василису.

Я вздохнул.

— Я понимаю, ты хочешь позаботиться об Асе, но сперва нужно решить с Василисой вопрос. Мы не можем знать, почувствует ли Аглая потерю ей силы и сможет ли отследить. Отнеси ее и оставь где-нибудь около участка стражи. Постарайся, чтобы тебя не заметили и не поймали. Я позабочусь об Асе, не переживай.

Сема нахмурился, ему явно не нравилась перспектива оставить Асю в таком состоянии. Но мою правоту он тоже понимал. Так что он поднял Василису на руки бережно, как поднимают не пленницу, а больного ребенка, и вынес за дверь в морозную ночь.

Он вернулся через полчаса, когда я уже поднял Асю на второй этаж и положил в постель:

— Оставил. Патрули там ходят часто, найдут скоро, не окоченеет.

Я кивнул.

Еще минут через двадцать Ася, наконец, начала шевелиться.

— Опять рискнула без спросу, — сказал я вместо приветствия. — Мы же уговаривались.

— Сказала бы, ты бы не позволил, — она попыталась улыбнуться, но вышло слабо, одними уголками губ.

— Не думаешь, что в этом и был смысл? — вздохнул я, потирая переносицу. Но злиться на нее, резко побледневшую и покрытую испариной, с рукой, которую крепко сжимал подскочивший Сема, не было ни сил, ни желания. — Как успехи? У тебя получилось?

— На пятый ранг не дотянула, — сказала она, помолчав. — У самой границы встала. Доберусь за пару месяцев, наверное.

— Значит, ждем эти месяцы, — сказал я. — И надеемся, что Аглая не вытрясет из безумной Василисы, чьих это рук дело.

— Вытрясет, — сказала Ася с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всем необратимом. — Рано или поздно она нас найдет.

— Тогда ничего не изменилось. Мы встретим ее вместе.

Она посмотрела на меня и, впервые за вечер, сказала это прямо, без обычной колючести:

— Без тебя бы не вышло. Спасибо.

Письмо от графа пришло через день.

'Дмитрий пришел в себя. Спрашивает про жену, ест нормально, сбежать не пытается. Не знаю, как вас благодарить, Петр Алексеевич.

С тройкой я не успел договориться: колдунья запросила запретный артефакт за услугу, затворник отказал наотрез, с тем, что в оранжерее, не закончили, он запросил три миллиона. Я бы заплатил в итоге, но это не понадобилось.

И я понимаю, чьих это рук дело, хоть вы мне ничего и не сказали. Спасибо вам. Я перед вами в большом долгу, который не покрыть никакими деньгами. Тем не менее оплату ваших услуг я передам с посыльным. Не три миллиона, конечно, но, надеюсь, вы не будете в обиде'.

Я заглянул в толстенький конверт. Да, я определенно не был в обиде. Однако когда я пошел рассказать об этом Асе, которая все еще лежала в постели, она ответила вовсе не то, на что я рассчитывал.

— Есть еще одна вещь, которую тебе надо знать. Лишение одним колдуном другого сил без официального дозволения, это тяжелое нарушение нашей системы. Подай ковен Аглаи жалобу в Империю, меня смогут преследовать по закону.

— Насколько это вероятно?

— У ковенов с Империей негласный уговор, — сказала она. — Пока они не лезут в обычную жизнь, им прощают многое, даже проклятия, лишь бы не доводить до большой войны. А Аглая одна из сильнейших колдуний мира. Девятых рангов вообще нет, восьмых по пальцам пересчитать, она среди сильнейших седьмых, в верхней десятке-двадцатке на всей планете.

Мда. Но лучше незаконно, чем против совести отпустить Василису. Тогда бы она и дальше продолжила вредить людям.

Конечно, лучше бы мне было знать об этом до начала ритуала. Но кто же знал, что повернется он в совсем иное русло. Теперь уже имеем что имеем.

— Значит, все держится на одном, — сказал я. — Чтобы она не узнала.

[Значит, будем делать так, чтобы не узнала.]

Асина слабость не спала даже на третий день, более того, ночью у нее начались лихорадка и приступы. Я проснулся посреди ночи от ее криков и, вбежав в комнату, увидел, как Сема, которому Ася, похоже, заранее рассказала, что может быть и как с этим справляться, просто прижимал ее, дрожащую и дергающуюся в конвульсиях, к кровати.

На лице у парня не было паники, только холодная решимость, но также в его глазах я не мог не читать искреннюю боль от того, что он не может никак помочь своей любимой, кроме как просто не давать ей упасть с кровати или как-то иначе себе навредить.

Когда все закончилось, я подтвердил, что ничем не смогу помочь и, вздохнув, пошел спать. Мне после ритуала тоже было постоянно не по себе, постоянная слабость и ломота в теле, так что помощником для Семы я был тем еще, а если бы не выспался — и подавно.

Ранним утром, когда я вошел, в комнате пахло травами и медом, шторы были задернуты наполовину, и в сером зимнем свете лицо на подушке казалось восковым.

Она лежала, укрытая до подбородка, темные волосы прилипли к вискам. Сема сидел рядом на табурете, как на карауле, и грел в ладонях кружку, от которой поднимался горький пар. Кружка была за ночь не первой.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Ася, не открывая глаз. — Можешь не красться, я не сплю.

— Как ночь?

— Тепло. — Она открыла глаза и усмехнулась краем губ. — Даже слишком. И хватит смотреть так, будто прикидываешь, сколько понадобится венков на могилку.

— Я прикидываю, сколько трав уходит в день на эти настои. Разоримся.

— Не разоримся. Травы мои, с грядки, а Сема заваривает экономно.

Сема, не поворачивая головы, поправил ей одеяло у плеча. Ася переждала, пока он закончит, и приподнялась на локте. Он тут же подсунул ей под спину вторую подушку.

— Петр, — сказала Ася. — Слушай один раз, чтобы потом не спрашивать. Бояться тут нечего, удивляться тоже. Штопор был вещью. Из вещи сила идет мертвая, процеженная, ее только принимай. А в этот раз я вобрала силу с живого человека, напрямую. Живая сила куда агрессивнее, в ней чужой норов и чужая злость, и тело теперь ее перемалывает. Это норма, а не болезнь.

— Сколько так будет продолжаться?

— Недели две. Может, три. — Она откинулась на подушку. — Приступы будут реже, потом кончатся. Нужно переждать, и все.

— Что нужно от меня?

— Ничего. За мной есть кому смотреть.

— Идите, Петр Алексеевич, — подтвердил Сема. — Я тут.

Я постоял еще секунду, потом кивнул и пошел вниз.

Зал встретил меня утренним холодком и пустотой. Не то, чтобы я каждый день спускался сюда последним, скорее наоборот. По привычке прошлой жизни я часто просыпался еще затемно. Но сейчас, когда я понимал, что ребята не спали и что они не спустятся в торговый зал, стало как-то тоскливо.

За почти год, что я провел в этом мире, я привык к компании куда больше, чем думал. За окнами лежала белая улица, снег за ночь подновил сугробы, и по свежей целине к рынку уже тянулась первая цепочка следов.

Лиза в своей раме справа от входа сделала медленный пируэт вместо приветствия. Хоня сидел на прилавке ровно посередине, поджав лапы. С тех пор как Ася слегла, он взял манеру дежурить именно там, будто прилавок теперь числился за ним.

— Подвинься, — сказал я.

Кот отошел на край. Я включил плитку, поставил на нее чайник, завел часы над прилавком и, пока зал прогревался, достал счетную книгу.

Первый покупатель вошел вместе с клубом морозного пара.

Женщина лет тридцати, в добротной шубе и пуховом платке, купеческого сословия, судя по выправке и по кольцам. Лицо у нее было серое от недосыпа, глаза запали.

Она остановилась у порога и оглядела зал так, будто еще решала, туда ли попала. С платка ее сыпался тающий снег, а под мышкой она держала муфту, которую, судя по красным пальцам, всю дорогу не надевала, скорее всего потому что банально забыла.

— Проходите к прилавку, — сказал я. — Тут теплее.

— Мне сказали, вы артефактами торгуете. — Она подошла, стягивая рукавицы. — И что у вас всё честно.

— Торгую, все верно. Чем могу помочь?

Она помолчала, собираясь, и заговорила разом, будто прорвало:

— Сын у меня. Четвертый месяц ему. Ночами кричит, не спит совсем, час подремлет и опять в крик. Днем ничего, днем на руках спит. А свекровь говорит, сглазили. Соседка, говорит, смотрела нехорошо. Велела оберег купить, да не абы какой, а подороже, чтобы уж наверняка.

[Бедная, жалко ее прям.]

— Жара у мальчика нет? — спросил я.

— Нет. Лекарь смотрел, говорит, здоров.

— Ест хорошо?

— Да, хорошо, и я сама у лекаря тоже проверялась, молоко есть. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Так что же, сглаз?

— Кто с мальчиком ночами сидит?

— Я. Муж работает, в разъездах, свекровь по ночам не встает, у нее нога больная. Есть няньки, но я им не доверяю его успокаивать. Присматривать — это ладно, но, когда он кричит и плачет в чужих руках, не могу, сердце разрывается смотреть.

— Скорее всего, нет, не сглаз. Настоящий сглаз штука редкая, и след от него всегда виден даже не знающему человеку. Я могу дать вам подходящий оберег, но скажу сразу, это не панацея. Слушайте внимательно, что он умеет, а чего не умеет, и если ситуация не станет лучше, лучше обратиться к более компетентному специалисту.

Я прошел между стеллажей и вернулся с рябиновой пластинкой в медной оковке, на льняном шнуре. Это была работа Аси, ее рука узнавалась в оковке сразу: ни одного лишнего витка.

— Вешается над колыбелью, не на ребенка. Шнур длинный, повесите на крюк или на спинку, лишь бы над изголовьем и чтобы маленький не дотянулся рукой. Умеет он одно: ставит над спящим тихий полог. Гасит чужое раздражение, громкие звуки, ваши собственные страхи, это на самом деле тоже может повлиять. Если мальчика тревожит что-то снаружи, полог это снимет, и спать он станет спокойнее. А если дело в животе или в зубках, оберег не поможет ничем. Так что чудес не обещаю, но и вреда не будет, это тоже обещаю твердо.

Она взяла пластинку, повертела, тронула пальцем оковку. Рябина под медью была теплого, медового тона, и от пластинки едва слышно пахло сухой травой.

— Теплая, — удивилась женщина.

— Живая, колдовская вещь всегда теплая.

— Колдовская? — она напряглась.

— Колдовство — это не обязательно плохо, — предвосхитил я ее вопрос. — Зависит от того, кто колдует. И можете не переживать, та, кто сделал этот оберег, всем сердцем против зла.

— Свекровь скажет, что…

— Свекрови скажете, что оберег куплен в «Лавке Чудес» и что за разъяснениями она может прийти ко мне.

Она расплатилась, спрятала оберег за пазуху и у двери обернулась:

— Здоровья вам. А то я уж и не знала, кого слушать.

Дверь за ней закрылась.

[Вот за это я тебя и люблю, милый. Другой бы ей воспользовался и продал тысяч на двадцать всякой дряни, деньги-то видно, что у нее водятся.]

— Другой бы у тебя в стенах не удержался, — сказал я с усмешкой.

Днем позже, после полудня, в Лавку вошла Варя: платок в снегу, на локте корзина, укрытая холстиной, от которой на весь зал пахнуло теплой сдобой.

— Я на пять минут! — объявила она с порога и пошла прямо на меня. Я уже привычно поймал ее красные с мороза губки. — Держи, вот. Это от Лары. Я ей рассказала, что Ася хворает, и Лара полдня пекла вам пироги, раз Сема не может и дежурит. С яблоком, с картошкой и с мясом. К Асе можно?

— Можно. Она не спит, поднимайся.

Варя сунула мне корзину, достав оттуда пару пирожков, чтобы сразу отдать Асе и Семе и взбежала по лестнице, на ходу стягивая платок. Я пошел следом, отнес корзину на кухню и разобрал: пироги были еще теплые, так как Лара проложила корзину тканью и изнутри тоже. Посередине, между пирожками, обнаружился горшочек меда с бумажкой «для настоев».

[Как же вкусно пахнет!]

Из комнаты доносились голоса: Асин, слабый, и Варин, нарочито бодрый. Я не стал мешать девочкам болтать, к тому же колокольчик возвестил о новом клиенте. Так что я спустился вниз, прихватив пару пирожков для себя. Варя спустилась минут через пятнадцать.

— Бледная, — сказала она. — Но ругается, значит, все в порядке. «Придешь еще раз с таким лицом, уложу рядом и напою полынью». Это мне на прощание, вместо спасибо.

— Узнаю пациентку, — улыбнулся я.

— Ешьте пирожки, пока свежие. Лара наказала проследить, но мне некогда, нужно на работу спешить, так что с тебя честное слово, — Лара пристроила Варю в контору, что занималась организацией разных выставок, и Варя по этому поводу была уже второй месяц в полном восторге.

— Даю слово.

— Молодец. — Она замоталась обратно в платок и вдруг фыркнула, вспомнив. — Да, кстати, у меня интересные новости. Коля повадился на Парковую, как на службу. То ставню Ларе поправить, то полку перевесить, то бумаги занести, которые прекрасно дошли бы почтой. Ко мне, к родной сестре, он за прошлый месяц два раза выбрался, и то проездом. А теперь через день.

— Совпадение? — сказал я с усмешкой.

— Вот и он говорит: совпадение. — Варя закатила глаза. — Взрослый мужчина, фирму ведет, обозы между городами гоняет, а врать не умеет совершенно. Признался бы уже, и дело с концом.

Вслух я сказал только:

— Полки дело полезное.

— Мужская солидарность, понимаю. — Варя хихикнула, чмокнула меня и поспешила к дверям. — Все, поехала! Хорошей работы!

— Тебе тоже.

Колокольчик отзвенел ей вслед, извозчик за окном тронул, и в зале остался запах сдобы.

[Как же тебе повезло, милый.]

— Сам удивляюсь.

Старьевщик явился под конец того же дня, в сумерках, и вошел спиной вперед, втаскивая за собой мешок размером с себя самого.

— Хозяин! — объявил он, отдуваясь. — Товар принимаешь? Волшебный товар, отборный!

— Показывай, — отозвался я.

Он развязал мешок, и из мешка пахнуло погребом и нафталином.

Опрокинул он его над прилавком широким жестом, от души. Посыпалось: медные пуговицы вперемешку с гнутыми ложками, поверх легла связка подков, следом выкатились костяные игральные кубики, а последней вывалилась жестянка с двумя образками. Хоня на дальнем краю прилавка приподнялся и посмотрел на эту лавину с холодным осуждением.

— Подковы счастливые, — начал старьевщик, тыча пальцем. — Кубики заговоренные, у пьяного шулера взял, честное слово. Ложка вот эта…

— Погоди, — сказал я. — Дай я сам.

Я перебирал кучу не спеша, вещь за вещью. Пуговицы были пуговицами, подковы подковами. От кубиков и одного образка тянуло чужой маной, но не работой, а именно душком, как перегаром. Старьевщик следил за моими руками жадно, подавшись вперед всем корпусом.

На самом дне, под жестянкой, лежал костяной гребень. Я взял его, взвесил в ладони и надел монокль.

Контур был. Слабенький, истертый, но живой: тонкая вязка вдоль спинки, работа старая и когда-то добротная. Волосы под таким гребнем не путаются, колтуны расходятся сами. Вещь на грош, но вещь.

— Вот это, — сказал я, снимая монокль, — беру. Остальное лом.

— Как лом⁈ — Старьевщик задохнулся. — А подковы? А кубики, я же говорю, шулерские!

— Кубики у тебя надышанные, а не заговоренные. Лежали рядом с чем-то настоящим, вот и все их волшебство. Хочешь проверить, кинь их сто раз и посчитай. Выпадать будет как у всех, поровну.

— Так шулер же божился…

— Шулер оттого и шулер. За гребень даю триста.

— Тысячу давай! — Он вскинулся, но уже по привычке, без огня.

— Даю столько, сколько он стоит. Больше не дам, меньше не предложу. Решай сам.

— А ежели я тебе еще что настоящее принесу, — старьевщик прищурился, уже прикидывая, — возьмешь?

— Конечно, почему нет? Принесешь нормальное — возьму, заплачу по совести.

Мы ударили по рукам. Старьевщик сгреб свой лом обратно в мешок, получил свои триста рублей и пошел к двери заметно бодрее, чем входил.

Я хмыкнул.

— Петр Алексеевич! — донесся сверху Семин голос. — Помогите! Асе хуже стало!