Глава 4

Асю било сильнее, чем когда-либо прежде. Настолько, что Семе пришлось залезть на кровать и прижимать ее руки своими руками, а ноги — ногами.

— По счету, Асенька. Дыши! Слышишь меня? Раз. Два, — говорил он.

Я влетел в комнату.

— Петр Алексеевич, отвар на тумбе! У меня рук не хватает, — выкрикнул он.

Я схватил кружку, одной рукой, как мог, прижал Асину грудь, чтобы хотя бы примериться и начал вливать глоток за глотком. Ася пила через раз, настой тек по подбородку.

— Дыши на счет, Ася. Я тоже здесь. Четыре, — проговаривал я.

— З-знаю, что з-здесь, — выдавила она сквозь дрожь. — В-вот радость-то…

Я смотрел на ее пальцы, вцепившиеся в одеяло. Сначала костяшки были почти чисто белыми, но минут через пять приступы стали реже и пальцы начали то и дело разжиматься. Еще минут через пять дрожь спала до мелкой, еще через минуту Ася обмякла совсем, бледная до синевы под глазами, мокрая, как из бани.

— Все, — выдохнула она. — Прошло.

Сема опустил ее на подушку, забрал у меня кружку, заглянул в нее, оценивая, сколько влили. Ася полежала с закрытыми глазами и проговорила, не открывая их:

— Я вам повторяю. Это само пройдет. Не маячьте над душой, оба.

— Я и не маячу, — сказал Сема. — Я сижу.

— Вот и сиди. А ты иди вниз, у тебя лавка заперта среди бела дня. Убыток один.

Я спустился, отодвинул щеколду, перевернул табличку обратно. Зал стоял тихий, нетронутый, за окном все так же валил снег, будто наверху ничего и не было.

[Это могло выглядеть хуже, но она права. Более серьезный приступ — это просто большая порция силы, что была ассимилирована ее телом. Я слежу за ее состоянием, и в целом оно не ухудшается, а улучшается. Она правду говорит, тело справляется.]

— Держи меня в курсе.

Еще один примечательный клиент пришел через день, ближе к обеду, и я узнал породу с порога: пальто дорогое, но носимое с небрежностью, взгляд еще от двери пошел по полкам.

Ходил он долго и с явной системой: вдоль витрин прошел не задерживаясь, у полок с разносортным товаром, для которого не нашлось конкретных категорий сбавил шаг, перчатки снял, но руки держал за спиной, как в чужом музее. Хоня проводил его поворотом головы от двери до дальнего угла и обратно, ни разу не шевельнув корпусом.

Остановился гость в итоге у дальнего стеллажа, перед латунным походным компасом. Артефакт был потерт до тусклости, стекло в мелких царапинах, на ярлыке стояло шестьсот рублей.

— Любопытная безделица, — сказал он, наконец, беря компас двумя пальцами и принося мне к прилавку. — Но штамповка, разумеется. Таких на любом развале горсть на пятак. Шестьсот рублей, помилуйте. Рублей сто пятьдесят, чтобы не торговаться из-за пустяка, и разойдемся довольные.

— Шестьсот, — отрезал я.

— За штамповку?

— За работу ручной гравировки. — Я взял у него компас, надел монокль и повернул вещь к свету, не торопясь. — Компас прикрепляется к дому и с любого конца страны он выведет обратно, хоть в метель, хоть ночью. Штамповка работала бы от силы километров на двести. Так что я еще дешево его продаю из-за потертостей и царапинок, восстанавливать которые было бы только в убыток.

Он поколебался, взял монокль, посмотрел. Смотрел дольше, чем требовалось, и вернул молча.

— Триста, — сказал он другим уже тоном.

— Готов сбросить до пятисот пятидесяти.

— Четыреста. — Он положил компас на прилавок между нами, ровно посередине, как ставку. — И это еще щедро: стекло в царапинах, корпус сильно потерт.

— Я вам только что сказал, что именно из-за этого поставил цену в шестьсот. Был бы он целым, стоил бы тысячи две, не меньше.

— Четыреста тридцать.

Я нахмурился.

— Знаете. Я передумал. Шестьсот или он не продается. Уверен, найдется покупатель, который оценит его по достоинству, а не просто будет искать, что бы купить подешевле.

[Так его!]

— Вы всегда так торгуетесь? — внезапно спросил покупатель.

— Так хорошо?

Он посмотрел на меня, на компас, снова на меня. Пауза тянулась, за окном проскрипели полозья, Хоня на краю прилавка позволил себе шевельнуть кончиком хвоста. Потом гость усмехнулся, первый раз за визит по-настоящему:

— С вами скучно торговаться. Никакого простора для маневра.

— Зато весело владеть тем, что у меня куплено.

— А прописывается он как? — спросил он, отсчитывая деньги.

— Придете домой, положите его на порог и оставьте до утра. К рассвету стрелка встанет. Дальше он ваш, куда бы вас ни занесло.

Он в итоге согласился на покупку за шестьсот рублей. Подождал, пока я заверну компас в вощеную бумагу, и уже с покупкой под мышкой вышел в февраль.

Барыгу я распознал раньше, чем он открыл рот, уже по тому, как он внес свой сверток. Так вносят не вещь, а спектакль.

Он был в лисьей шапке и при бархатном футляре, который водрузил на прилавок с поклоном, огляделся, убедился, что зрителей, кроме меня и кота, нет, и все равно понизил голос:

— Господин Воронов. То, что я вам сейчас покажу, я не показывал никому в этом городе. — Он выдержал паузу, огладил футляр ладонью и лишь после этого откинул крышку. Внутри на алой подушечке лежал бронзовый подсвечник. — «Слеза саламандры». Огонь без масла, без фитиля, вечный. История у вещи такая, что дух захватывает: усадьба под Белоречьем, пожар, хозяин выносит из огня одно, вот это. Все сгорело, а он даже не оплавился. Наследники, люди темные, продали за бесценок, не понимая, чем владеют. Единственный на всю губернию, смею заверить. Из уважения к вашему заведению, три тысячи рублей, и он ваш!

Я слушал не перебивая, но и не сдерживая улыбки. Дослушав до конца, я взял подсвечник с подушечки.

Подсвечник как подсвечник: бронза с зеленцой в углублениях, чашечка под свечу тертая. Контур самовозжигания отзывался под пальцами знакомым ровным теплом. Монокль тут не требовался. Я повернул вещь к окну донцем и показал гостю клеймо на основании:

— Мастерские Гнедина. Серийный контур. У меня таких на дальней полке четыре штуки, по двести рублей. Могу показать, сравните клейма.

Пауза вышла выразительная. Барыга посмотрел на клеймо так, будто оно у него на глазах проступило из ничего.

— Так то… — Он перестроился на ходу. — То подделки под него! Гнедин, известное дело, копировал старые образцы, а это образец и есть, первоисточник, так сказать…

— Первоисточник старше своего клейма быть не может. — Я поставил подсвечник обратно на подушечку. — Вещь исправная, рядовая. Хотите продать? Дам сто пятьдесят за потертости.

— Сколько⁈ — Он прижал руки к груди, будто мое предложение спровоцировало инфаркт. — Да я сам за него…

— Что вы сами за него, это ваша коммерция. Сто пятьдесят.

— Тысячу! — сказал он уже без придыхания, деловым голосом. — И разошлись. Уступаю втрое, где вы такое видели?

— Видел только что. Вы уступаете не от трех тысяч, а от двухсот, в этом вся разница. Сто пятьдесят.

— Восемьсот. Себе в убыток.

— Сто пятьдесят. И это последний раз, когда я повторяю цифру.

— В столице за него…

— Вот в столице и продавайте. Дорога дальняя, подсвечник легкий. Сколько, правда, стоит билет на поезд…

Барыга помялся, поглядел на меня, на Хоню, который наблюдал за ним с прилавка с полнейшим равнодушием, и сник.

— Грабеж, — сказал он без выражения, уже закрывая торг.

— Грабеж это ваше предложение.

Он взял сто пятьдесят рублей, пересчитал их зачем-то дважды, будто надеялся, что между бумажками заведется еще одна, спрятал футляр в мешок, футляр был явно дороже подсвечника, и у самой двери не удержался:

— А говорили, у вас тут любую сказку выслушают…

— Сказку выслушали, — сказал я. — Целиком, заметьте, не перебивая. Платим мы за вещи.

Подсвечник я отнес на дальнюю полку, к четырем его братьям.

[Наглец, конечно. Но хотя бы не скандалист, уже радует.]

В середине второй недели выдался день, когда снег, уже явно один из последних за зиму, повалил с утра так, что улица опустела полностью и бесповоротно. Зима, похоже, решила перед уходом хорошенько хлопнуть дверью.

— Хоня, — сказал я. — Иди сюда. Учиться будем.

Кот сидел на прилавке и на «учиться» никак не отозвался, зато на катушку суровых ниток, которую я достал из ящика, повернул голову сразу. Я прошел на середину зала, положил катушку на пол и вернулся за прилавок.

— Хоня. Принеси.

Хоня посмотрел на катушку. Потом на меня. Потом снова на катушку, и в этом взгляде читался вопрос, вполне ясный: если вещь нужна тебе, отчего ты сам ее туда отнес?

— Принеси, — повторил я.

Он снялся с прилавка одним толчком, катапульта в бедрах сработала мягко, и приземлился у катушки с заметным «БУМ!». Взял ее в зубы, донес… и уложил аккуратно на пол под рамой Лизы. Лиза в раме присела от беззвучного смеха и захлопала в ладоши, тоже беззвучно.

— Смешно, — согласился я. — Хоня. Мне принеси. Мне.

Кот сел возле катушки и принялся умываться. Шерсть у него литая и в умывании не нуждается ни малейшим образом, так что жест был чисто художественный.

[Он тебя прекрасно понял с первого раза, милый. Ему интересно другое: сколько у тебя уйдет терпения, прежде чем пойдешь за катушкой сам.]

— Это я и так понял. Хоня, ты умный мальчик. Должен понимать, что, если не будешь слушаться, играть с тобой больше никто не будет.

Это сработало, хотя и частично. Хоня прервал умывание на середине, глянул на меня с видом глубокого несогласия, но взял катушку и понес ко мне. В шаге от прилавка выронил, сел рядом и уставился на меня: дескать, доставка до порога, дальше сам.

— Не пойдет, — сказал я. — Принеси. В руку.

Мы смотрели друг на друга, наверное, с полминуты. Дымчатый камень зеленых глаз против человеческого упрямства. Потом кот испустил вздох, то есть выпустил воздух из корпуса с таким звуком, будто вздохнул, поднял катушку, запрыгнул на прилавок и положил ее мне в подставленную ладонь.

— Вот. Молодец. — Я почесал его за поворотным ухом. Опять же, жест был в основном чисто символический, но касание об ухо на шарнире он уже ощущал, и ему явно было приятно. — А теперь еще раз.

Вторая подача прошла уже без художеств: катушка через зал, «принеси», мягкий прыжок, катушка в ладони. На третьей я усложнил, пустил катушку катиться, и Хоня ее быстро перехватил. На четвертой я спрятал ее за кассой, и он нашел сразу, даже не изобразив поисков: слух у него благодаря вмонтированным в голову мембранам был такой, что прятать что-либо в одной с ним комнате и правда было в целом довольно глупо.

— Что вы там с котом делите? — донесся сверху голос Аси. Дверь на второй этаж Лавка по ее просьбе зафиксировала в открытом состоянии, чтобы ей было слышно происходящее в зале, а то, лежа в кровати уже десятый день, она начала откровенно сходить с ума от скуки. — Судя по грохоту, наследство.

— Катушку! — крикнул я. — Он выигрывает!

— Разумеется, он выигрывает. Он умнее.

Хоня толкнулся лбом мне в ладонь, забрал катушку и унес ее на прилавок, на свое место: трофей есть трофей. Снег за окнами валил стеной. Я временно от него отстал, заварил себе чай и сел, глядя на эту белую стену, и во всем Грозове не было, пожалуй, никого, кто провел бы следующий час лучше нас двоих. Хотя нет. С Лавкой — троих.

К середине дня распогодилось, снег перестал валиться, и по улице потянулся народ: суббота выгоняла город за покупками. Молодую пару я приметил еще через витрину: они минут пять топтались у витрины, дыша в стекло и споря о чем-то вполголоса, прежде чем решились войти.

— Здравствуйте… — Парень откашлялся. — Нам бы подарок. К свадьбе. Брат у меня женится, через воскресенье.

— Поздравляю. Смотрите, выбирайте, спрашивайте.

Выбирали они недолго, потому что уперлись, видимо, ровно в то, во что упирались еще на улице. К прилавку они принесли самогреющийся чайник, медный, пузатый, начищенный до зеркала, и музыкальную шкатулку палисандрового дерева, с перламутровой пластинкой на крышке.

— А сколько такая… играет? — Девушка, принёсшая шкатулку, смотрела на нее как на чудо. — Ну, вообще. Пока не сломается.

— Дольше нас с вами. Завод на один танец, крутить не перекрутишь.

— А музыку в ней поменять можно? Ну, если надоест.

— Нельзя, к сожалению, — честно ответил я.

— Ой, да зачем Димке шкатулка эта? — начал парень, косясь на спутницу. — Вот чайник в хозяйстве — вещь полезная всегда.

— Полезная, — подтвердил я. — Греет сам, углей не просит, воду держит горячей до вечера. Поставили с утра, и весь день чай без хлопот.

— Вот! — обрадовался парень. — А шкатулка бесполезная!

— Настолько же, насколько бесполезны кольца и венчальные свечи, — пожал я плечами. — Практической пользы от нее никакой, тут я согласен. Но покупают ее ради другого. Через двадцать лет, когда ваш брат с женой заведут ее, она сыграет им тот же вальс, что играли на свадьбе.

Пара переглянулась. И в эту секунду шкатулка вдруг тихо, сама собой, доиграла такт: три ноты, не больше, будто вздохнула. Девушка ахнула и вцепилась парню в рукав.

— Она… сама?

— Завод не до конца вышел, — сказал я ровно, глядя при этом строго в потолок. — Бывает.

[Что? Я поправляла крышку.]

— Берем, — сказал парень решительно, и шапку мять перестал. — Шкатулку. А чайник… чайник мы им на первую годовщину подарим, да, Насть?

Я завел шкатулку при них, полным заводом. Вальс в ней был старый, неторопливый и размеренный, и звучание было выше всех похвал. Оба они слушали его от первой ноты до последней не шелохнувшись, а девушка под конец беззвучно повела плечами в такт.

— Под него и танцевать можно, — сказал парень с уважением.

— На то и расчет.

Я завернул шкатулку в синюю бумагу и перевязал лентой. Дверь за ними закрылась, и еще с полминуты было видно через витрину, как они идут по снегу, склонившись над свертком, как над живым.

[Молодым музыка нужнее кипятка, милый. Кипяток у них и свой пока не остывает.]

— Помощница, тоже мне.

[А ты складно соврал.]

— Это тоже навык.

Под самый конец второй недели, в час, когда за окнами уже засинело и я зажег лампы, колокольчик впустил человека делового: вошел, обмёл веником снег с сапог у порога, не дожидаясь приглашения, и к прилавку направился по прямой.

— Никодим Саввич Плахов, — представился он, протягивая мне руку. — Галантерея и мелочной товар, угол Духтова рынка. Вы Воронов будете?

— Я, — я пожал руку.

— Тогда к делу. — Он выложил на прилавок лист, исписанный столбиком. — Народ у меня все чаще спрашивает, нет ли у вас того-то и того-то, как «в Лавке Чудес». Так что хочу взять у вас часть ваших фирменных товаров на перепродажу. Для начала полсотни мест, по этому списку. Но, понятно, по опту: треть долой.

Я просмотрел список. Список был толковый, составленный человеком, который знает свой прилавок: сплошь ходовое и некрупное, и, действительно, либо то, что делала Ася, либо то, что делал я, выставляя на продажу результаты своих тренировок в мастерской, либо товары из белореческих закупок.

— Треть не дам. Десятую часть, и то на двух условиях: деньги вперед, забираете сами, — озвучил я свои условия.

— Десятую? — Никодим Саввич сложил руки на груди. — Помилуйте. Я вам разом полсотни мест снимаю, вам ни хлопот, ни витрины. Восьмую хотя бы.

— Десятую. Зато каждая вещь пойдет с бумагой и официальным подтверждением. Хоть завтра любому чину под нос.

— Эка невидаль, бумаги. — Он прищурился. — Кому они на Духтовом рынке…

— К весне, Никодим Саввич, поймете, кому. Слухи ходят, что бумагами скоро начнут интересоваться живо, и тогда моя десятая скидка с бумагами будет стоить дороже чужой трети без бумаг.

Он посмотрел на меня внимательно, по-новому.

— Что-то знаете? — осторожно спросил он.

— Слухи знаю. Бумаги люблю. Одно с другим сходится.

На лестнице послышались шаги, и в зал спустилась Ася. Спустилась сама, обычным шагом, не держась за перила, в рабочем своем брючном костюме вместо ночнушки, и я поймал себя на том, что улыбаюсь посреди торга просто от того, что вижу ее здравии и на своих двоих. Она прошла за прилавок, будто отлучилась на четверть часа, а не лежала две недели, взяла список, пробежала глазами.

— Обереги мои, сразу говорю, — она явно слышала начало диалога. — Станут спрашивать, чья работа, отвечайте: колдунья четвертого ранга, лицензия имеется, номер на каждом ярлыке. Это тоже цена, имейте в виду.

Никодим Саввич приподнял брови и наклонил голову: довод он принял.

— Уговорили. Десятая, деньги вперед, но довоз оплатите вы. — Он протянул руку через прилавок. — По рукам?

— По рукам.

Он отсчитал деньги тут же, из нагрудного портмоне и уже от двери сказал:

— Заберу послезавтра, с утра. И вот что: пойдет товар, в следующий раз список удвою, так что вы проследите, чтобы хватало ассортимента.

— Ты ему чуть не уступил восьмую, — сказала Ася, закрывая короб. — Я по лицу видела.

— Я думал не про восьмую. Думал, что ты бледная и что тебе рано вставать.

— Ещё бы, две недели пролежала, глядя в потолок. Еще день, и я бы начала просто выть. Все, Петь. Отболело. Все в порядке.

Сокращенным именем она меня почти никогда не называла, и это всегда было значимо, так что я принял ее слова всерьез.

К середине недели Лавка окончательно вошла в прежний ритм. Ася спускалась в зал с самого утра и находила себе дело по силам: переставляла мелкий товар и надписывала ярлыки, и с покупателями вела долгие разговоры, явно истосковавшись по людям, после которых те уходили с покупкой и с видом людей, получивших сверх нее бесплатный совет.

Сема вернулся к работе в саду и на кухне. А я снова смог заниматься в мастерской и читать книги в библиотеке.

В очередной день после обеда, в затишье между покупателями, колокольчик впустил гостя, на котором взгляд остановился сам собой. Мужчина был очень высок, Семе он уступил бы разве что сантиметров пять, при этом идеально пошитое зимнее пальто сидело на нем как влитое, а виднеющиеся из-под него пиджак, сорочка и галстук были подобраны с непререкаемым вкусом.

[Вот таким ты станешь, милый, когда вырастешь!] — хихикнула Лавка.

Лет ему было за сорок, у висков пробивалась седина, но двигался он легко и с естественной грацией. Я оглядел его, как оглядывают добротную работу, и про себя честно признал, что сделан гость на совесть.

— Добрый день. — Голос у него оказался под стать всему остальному, глубокий, поставленный. — Мне вас рекомендовали как мастера по разного рода артефактным приборам. Возьметесь?

— Смотря что с прибором.

— У меня дома стоит голограф, недавно купил.

Я одобрительно хмыкнул. Это был артефакт иллюзионного «семейства». Принцип у него был тот же, что у переговорных иллюзионов: объемная проекция. Только служил он не для разговора, а в качестве зеркала: прибор снимал вставшего в специальный круг человека и потом показывал его же объемной картинкой на том же месте. В более дорогих версиях можно было даже записывать недолгие движения.

Причем, в отличие от иллюзионов, проецировавших «призрачный» образ, голограф создавал идеальную копию, которую невозможно было отличить от оригинала со стороны.

— Что с ним произошло? — уточнил я.

Он чуть смущенно вздохнул.

— Мне показалось, что зону съемки можно чуть расширить, потому что из-за моего роста у меня обрубало макушку. Там есть регулировочное кольцо, я его начал крутить и, кажется, переборщил. Теперь прибор показывает меня в виде столба серого тумана. Сходство есть, но я рассчитывал на большее. Почините?

— Починю, — кивнул я. — Дело несложное. Поедем к вам, либо можете привезти его ко мне сюда. Разумеется, выезд оплачивается отдельно.

— Деньги не вопрос. — Он помотал головой. — Едемте прямо сейчас, если у вас нет других планов. Мой возок у дверей, обратно доставят.

Планов у меня не было, а прокатиться по хорошей погоде и посмотреть интересный прибор в работе хотелось. Я кивнул и пошел в мастерскую собирать выездной саквояж.

Когда уже собрался и вышел обратно, сверху спустилась Ася, у которой был перерыв на обед. Она скользнула по гостю обыденным взглядом, и вдруг остановилась. Глаза у нее округлились. Она почти сбежала по ступенькам, пока мы не ушли, и встала перед гостем, задрав подбородок и на глазах покрываясь румянцем.

— З… здравствуйте.

[Ася? Заикается? Я не сплю?]