Глава 5

— Добрый день, девушка, — улыбнулся гость.

— Вы Родион Поветский, — сразу опознала его Ася.

— Виновен. — Гость чуть поклонился, и в лице у него зажглось удовольствие, привычное, хорошо выдержанное. — Узнали?

— Я была на ваших чтениях. В Новограде три года назад. — Ася выкладывала это короткими залпами, как выкладывают козыри в картах. — Я читала все ваши книги. Все до одной. Я ваша поклонница. Огромная.

— Новоград, — повторил он с теплом. — Хорошие были чтения, зал стоя провожал. Приятно встретить преданного читателя.

Я закрыл саквояж и посмотрел на нее внимательнее. Ася стояла к гостю чуть подавшись вперед, прижав руки к бокам, будто забыла, куда их надо девать, и смотрела на него снизу вверх с таким придыханием, с каким при мне не смотрела еще ни на что, включая Сему.

Она почувствовала взгляд и поняла, что я, судя по лицу, не понимаю торжественности момента, и обернулась ко мне.

— Петр. Это же Поветский. Тот самый. Романы его читает пол-империи. Женская половина. И он еще и пьесы для театра пишет, их в столице ставят, — объяснила она.

— Не смущайте вашего мастера, — сказал гость, впрочем, нимало не препятствуя. — Для него я владелец сломанного прибора, и это сейчас самая главная из моих ролей.

Против воли я взглянул на него по-новому. Сорок с лишним лет и выправка гвардейца, а пишет, стало быть, романы о любви. Забавно.

Но тут на голоса вышел Сема. Вышел он, как выходил всегда на незнакомый шум: неторопливо, с полотенцем через плечо, вытирая руки на ходу. Но при виде того, как выглядит Ася, нахмурился, спустился по лестнице, встал рядом, оглядел гостя сверху вниз, что при его росте было для Поветского явно редким моментом, и снова перевел взгляд на Асю. Она в эту секунду как раз рассказывала Поветскому про чтения и глядела на писателя во все глаза.

Сема посмотрел на нее долгих две секунды. Потом полотенце с его плеча перекочевало в кулак.

— А вы, собственно, кто такой будете? — спросил он у гостя.

[Ой что сейчас будет…]

Тон у вопроса был ровный, но подтекст был очевиден. Я отложил саквояж и приготовился наблюдать.

— Родион Поветский. — Гость повернулся к нему всем корпусом. — Литератор. Пишу романы о любви, если угодно, дамские. Двадцать лет переношу на бумагу сокровенные женские мысли, и смею думать, что за эти годы научился обращаться с ними бережнее многих.

— Мысли, — повторил Сема.

— Всё верно, мысли.

— Женские.

— Преимущественно.

— И вам их, стало быть, доверяют.

— Читательницы пишут, что да. — Поветский наклонил голову, и седина у виска блеснула в свете лампы. — Впрочем, судить об этом лучше не мне, а, скажем, вашей коллеге. Судя по всему, она в предмете разбирается.

Ася закивала так, что у нее размотался хвост.

Вся сцена собралась у самых дверей, где нас застало Асино явление и всякому вошедшему открылась бы картина мирных проводов гостя.

Хоня, дежуривший свой пост на дальнем краю прилавка, повернул голову на шарнирах и уставился на обоих великанов. Он один во всем зале смотрел на происходящее без всякого выражения, и я мимоходом ему позавидовал. Потому что меня распирал искренний восторг.

Они стояли теперь друг против друга, и смотреть на это стоило отдельных денег. Сема был выше и шире в плечах, зато Поветский плотнее и тяжелее, годами наеденной, уверенной тяжестью. Притом он стоял свободно, распустив плечи, убрав руки за спину, без малейшей оглядки на явно с вызовом настроенного Сему и, как и я, явно наслаждаясь ситуацией.

— Романы, значит, пишете, — сказал Сема после паузы. — Любовные.

— Любовные.

— Про любовь то есть.

— Вы удивительно точно ухватили суть жанра, — Поветский даже бровью не повёл.

— И про что там? В романах ваших.

— Про то, ради чего живут. — Поветский сказал это просто, без нажима, и было слышно, что фразу эту он произносит не в первый раз, но верит в нее по-прежнему. — Двое встречаются, теряют друг друга, ищут, находят. Иногда не находят. Прекрасные истории, молодой человек, самые старые на свете: их рассказывали у костров, когда письменности еще не было, и будут рассказывать, когда забудут все остальное.

— Прекрасные, — повторил Сема.

— На том и стою.

— Это которые вы сами и придумываете? — не унимался парень.

— Каюсь, сам.

— Выдумки, стало быть.

— Выдумки, — согласился Поветский с прежней легкостью. — Но вот какая занятная штука: над правдой жизни мои читательницы засыпают на второй странице, а над моими выдумками плачут настоящими слезами. Спрашивается, что из этого правдивее?

Сема наморщил лоб и честно попробовал спрашиваемое на зуб. Вопрос оказался с двойным дном и с одного нажима не кололся, а признавать это не хотелось.

— Мудрено говорите, — сказал он наконец. — И что же. — Сема переступил с ноги на ногу. — Хорошо платят за такое?

— Сема! — сказала Ася.

— А что? Я по-хозяйственному интересуюсь.

— Платят превосходно, — сказал Поветский без тени обиды. — Стыдно признаться, но любовь кормит меня куда сытнее, чем большинство моих собратьев кормит правда жизни. Такой уж товар: нужен всем, а делать умеют немногие.

Разговор шел на двух этажах сразу. На верхнем этаже гость любезно отвечал на вопросы, и придраться было не к чему. На нижнем он ровно, со вкусом, поддевал парня каждой второй фразой, и делал это так чисто, что сам Сема, хотя и чуял подвох, ухватить его не мог, отчего злился еще больше.

Человек, двадцать лет пишущий про любовь, просто не мог не выучиться читать людей, и Сему он сейчас читал, как страницу крупной печати: и ревность его, и то, что вся эта гроза выеденного яйца не стоит.

[Милый, ты только посмотри на них. Два медведя не поделили одну малину, а малина стоит рядом и не знает, что она малина. Я такого представления не видела с прошлого века. Не вздумай их разнимать: никто никого не тронет.]

Разнимать я и не собирался, прекрасно понимая все то же самое. Поветский тем временем коротко глянул на меня, и во взгляде его стоял ясный, почти писаный вопрос: хозяин, ваш человек, мне продолжать или довольно?

Я ответил ему самым нейтральным лицом из своего запаса и не сказал ничего. Пусть парень поревнует. Для здоровья это безвредно, а для ума бывает полезно.

Поветский понял меня правильно и повернулся к Асе.

— Так вы говорите, Новоград? Это которые чтения были, осенние, в собрании на Гончарной?

— Осенние. — Ася сцепила пальцы перед собой. — Вы читали главу из «Северного сада», ту, где Вера сжигает письма, а потом достает из огня одно. Я все ваши книги читала по два раза.

— Все? Их полсотни, голубушка!

— Все. — Ася выпрямилась, как на экзамене. — Я в Новограде жила трудно, но ваши книги покупала почти в день выхода, у меня с лоточником уговор был, он мне откладывал.

— Вот это, — сказал Поветский совершенно серьезно, — лучшее, что я слышал о своей работе за последние годы. Включая рецензии, за которые издатель платит деньги. Как прикажете величать такого читателя?

— Ася.

— Ефросинья, — поправил Асю Сема, уже начиная немного паниковать.

— Ася работает у меня, — вставил я, не собираясь помогать Семе ни в малости. — По колдовской части и по торговой.

— Час от часу не легче. — Поветский прижал ладонь к сердцу. — Колдунья, читающая романы о любви. Невероятно интересно! Может быть мне следующий роман написать про любовь колдуньи? Это явно будет что-то новое.

— Я их еще и вслух читала, — сообщила Ася. — Себе. Шепотом, по ночам, чтобы снизу не слышали: комната у меня была прямо над трактирным залом. Ваши диалоги вслух лучше, чем про себя.

— Я их так и пишу, знаете? — подтвердил Поветский, и на этот раз удовольствие в его лице было уже совсем не витринное. — Каждую реплику проговариваю, прежде чем записать. Соседи мои уверены, что я держу дома гостей.

При словах про комнату над трактирным залом Сема аж вздрогнул. Выходило, что, пока он страдал от неразделенной любви, эта самая любовь вслух зачитывалась чужими романами. Из полотенца в его руке на пол капнула выжатая его стальной хваткой капелька воды.

— Голодная, значит, сидела, — сказал он негромко. — Из-за книжек.

— Не из-за книжек, а с книжками, — отрезала Ася, не оборачиваясь. — Голодной я бы и без них сидела. А с ними хоть не скучно было.

— Устами читателя, — вставил Поветский, — глаголет истина, которой не выучишься ни на каких курсах словесности.

— Вот вы опять, — Сема развернулся к нему. — Красиво говорите.

— Профессиональное увечье. Прикажете говорить некрасиво?

— Прикажу говорить попроще.

— Извольте попроще: ваша коллега разбирается в литературе лучше половины столичных критиков, а вы, молодой человек, сегодня чем-то очень недовольны.

— Ничем я не недоволен.

— Стало быть, мне показалось.

— Стало быть, показалось.

— Ну, знаете, я близорук, — легко согласился Поветский. — Возраст.

Сема открыл рот, поискал, к чему бы тут прицепиться, не нашел и закрыл. Придраться к человеку, который сам на себя наговаривает, было решительно невозможно, и это открытие далось парню тяжело.

Он засопел, отошел на шаг к прилавку, стер полотенцем невидимую пыль. Хоня отодвинулся от его локтя на пол-лапы и продолжил наблюдение.

[А девочка ведь так ничего и не видит, милый. Смотрит на своего писателя, как на книжную полку, которая заговорила человеческим голосом. Ни один живой мужчина ее сейчас не интересует.]

Одергивать Асю я не собирался. То, что Семе было не слишком приятно, было, конечно, не прямо здорово. Но она имела полное право насладиться общением с кумиром, тем более что я прекрасно понимал еще и то, что ее чувства к Поветскому были максимально далеки от того, что она испытывала к Семе.

Поветский тем временем снова, уже второй раз за разговор, скользнул по мне взглядом, проверяя, не пора ли сворачивать представление. Я чуть заметно качнул головой: рано.

Ася между тем добралась в расспросах до теперешних времен.

— А какие ваши пьесы ставят прямо сейчас? — спросила она.

— «Круги на воде», всю осень шли с аншлагом, на зиму продлили.

— И вы для театра сами пишете? Без переделщиков?

— Сам, до последней реплики. Переделщика я бы пережил, а вот он меня едва ли.

— А книга? Новая когда?

— Пишется. — Поветский отвечал охотно и щедро, с рассчитанной откровенностью человека публичного: вроде и по секрету, а вроде и на любых чтениях можно повторить. — Скажу одно: зимы в ней будет много.

— Зима, — тут же уцепился Сема, найдя, за что зацепиться. — Чего же про нее писать. Холодно, вот и вся зима.

— Помилуйте. Зима сближает людей надежнее любого лета. Мороз за окном, тепло в доме, долгие вечера. Двое, которым некуда торопиться.

— У нас зимой работы больше, чем летом, — сообщил Сема. — Некогда сближаться.

— Сочувствую вам совершенно искренне.

— Не надо мне сочувствовать.

— Как скажете. Возьму сочувствие назад.

Сема набрал воздуху для ответа, подержал его и выпустил без единого слова. Он, кажется, начал понимать, что воюет с человеком, который сдает ему козыри из вежливости. Он оглядел зал, гостя и Асю, так и стоявшую вполоборота к писателю, и пошел с последней карты, самой простой.

— Ась. Ты бы наверх шла. Тебе много стоять нельзя, сама говорила.

— Я не стою, я разговариваю, — ответила она Семе.

— Разговариваешь стоя.

— Сема. — Ася наконец обернулась к нему, и в голосе у нее прорезалось знакомое раздражение. — Я две недели лежала. Я насмотрелась на потолок на десять лет вперед. Дай мне поговорить с человеком.

Сема посмотрел на нее, потом на человека. Тот стоял, разведя руки, всем видом показывая, что он тут ни при чем и вообще зашел починить прибор.

— Тогда я подсоблю со сборами, — сказал Сема тоном глубоко оскорбленного достоинства, подошел, подхватил мой ящик с инструментами и понес к дверям.

Он уже взялся за дверную ручку, когда мне окончательно стало ясно, что отпускать такой день просто так нельзя. Гость откровенно забавлялся, как и я, а парню шла на пользу небольшая встряска, Ася же наслаждалась моментом встречи. Грех было не воспользоваться.

— Одну минуту, — сказал я, ставя саквояж на прилавок. — Родион… простите, не спросил отчества.

— И не спрашивайте. Просто Родион: отчество я лет двадцать как оставил издателю для договоров.

— Родион. Прежде чем ехать, должен вас предупредить: случай у вас может быть не такой простой, как кажется.

— Вот как?

— Регулировочное кольцо, которое вы провернули, должен быть связано с контурами съемки. Контуры я поправлю. Но прибор ваш снимает живого человека, а живой человек, побывавший в поле разлаженного иллюзорного прибора, может оставить в нем след. Такие вещи по железу не видны, тут нужен колдовской глаз. Ася у меня, как вы уже слышали, по колдовской части. Возьмем ее с собой, пусть посмотрит поле на месте.

Тишина в зале вышла превосходная. Ася посмотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из рукава живого голубя. Поветский смотрел на меня с глубоким, вдумчивым уважением одного жулика к другому. А Сема у дверей медленно опустил ящик на пол.

— Петр Алексеевич, — начал он, — так ведь вы сами сказали, дело несложное.

— Несложное. Если след чистый, — со всей серьёзностью ответил я.

— А если не чистый?

— Тогда хорошо, что с нами будет колдунья.

— Ей лежать надо. Ездить ей рано.

— Сема, — сказала Ася голосом, от которого у меня на полке тихо звякнули склянки, — еще одно слово про «лежать», и лежать будешь ты.

Сема набычился и посмотрел на меня в последней надежде на союзника. Я стоял с прежним серьезным лицом. Тогда он выпрямился во весь свой рост, одернул рубаху и объявил:

— Тогда и я еду. Ящик тяжелый. Понесу.

Я вопросительно взглянул на Поветского: гость все-таки звал к себе одного мастера, а получал целую экспедицию. Поветский в ответ едва заметно развел ладони и прикрыл глаза, всей мимикой изобразив радушие до самых границ своей квартиры. Похоже, ему и самому было любопытно, чем это кончится.

— Собирайтесь, — сказал я. — Лавку закрываем.

Ася взлетела по лестнице за шубкой быстрее, чем я договорил. Сема пошел одеваться следом, тяжело и с достоинством.

[Милый, ты хоть сам-то запомни, что насочинял, а то ведь спросят.]

— Запомню, — сказал я вполголоса, надевая пальто. — Присмотри тут.

[Присмотрю. И за вами присмотрю. Такое представление без меня не обойдется.]

Через десять минут лавка была заперта, Хоня усажен на прилавок в караул, а мы вчетвером грузились в возок Поветского. Возок был хорош, на мягком ходу, но строили его в расчете на седоков обычного размера, а не на двух молодцов по семь пудов каждый.

Сема, твердо намеренный сесть между Асей и писателем, в дверях возка столкнулся с простой геометрией. Причем геометрия сработала максимально против Семы.

Поветский был настолько широк из-за возрастной грузности, что рядом с ним на сидении не помещался даже я и на узкое место, остающееся рядом с писателем, влезть смогла только Ася. Нам же с Семой досталось противоположное сиденье, причем, чтобы двое великанов не пихались коленями, Сема сел напротив Аси, а не напротив Поветского, на что, вероятно, рассчитывал, чтоб всю дорогу недовольно буравить его взглядом.

— Так что же новая книга? — начала Ася прежде, чем возок свернул с набережной. — Вы сказали, зима. А герои? Хоть намеком.

— Намеком: она старше его и не верит ему ни единому слову. Первые сто страниц права она.

— А потом?

— А потом за правоту приходится платить, как и всем нам.

— Ты же не читаешь давно, — не выдержал Сема. — Чего расспрашивать?

— Бросила, потому что в Лавку ушла с головой, — легко отозвалась Ася, даже не повернувшись к нему. — А теперь возьмусь снова. После сегодняшнего непременно возьмусь. И на чтения пойду. Вы ведь будете читать в Грозове?

— Весной собираюсь.

— Вот. Пойду и сяду в первый ряд.

Сема поглядел на нее, на писателя, на зимнюю улицу за окошком и «случайно» наступил Поветскому на ногу, за что Поветский извинился первым, после чего продолжил светскую беседу с Асей и все как-то стихло.

Я решил, что угли пора поворошить.

— Представляешь, Сема? — сказал я задумчиво, глядя в окошко. — Пятьдесят книг, и каждую читают миллионы женщин. Каких высот человек достиг своими руками и умом, а держится просто, запросто в лавку зашел, попросил помощи, а не поставил перед фактом. Уважаю таких. Бери пример!

[Ты ужасный человек, милый. Обожаю тебя.]

— Полно вам, — сказал Поветский, светясь.

— Отчего же полно. По работе и почет.

— Миллионы… — глухо сказал Сема, потемнев лицом, и стал смотреть в окошко на своей стороне. — Да что там эти миллионы…

Поветский, сидевший напротив меня, поймав момент, когда Ася тоже отвлеклась на вид за окном, подмигнул мне и показал большой палец.

За окошком тянулись знакомые кварталы: снег на карнизах да галки на трубах. Возок катил мягко, разговор Аси с писателем зажурчал себе дальше.

Жил Поветский в бельэтаже углового дома с кариатидами, и квартира его оказалась ровно такой, какую я успел себе представить по пальто и возку. Прихожая размером с нашу кухню, светлый паркет, высокие двери.

В гостиной, куда нас провели, тепло дышала изразцовая печь, у окна стоял громадный письменный стол под зеленым сукном, заваленный исписанной бумагой, и по возрасту этих завалов было видно, что прибираться в них хозяин не позволяет никому.

А по стенам, в рамах, висели театральные афиши с его фамилией, набранной крупнее названий. Богато тут было без крика: вещи стояли дорогие, но обжитые, каждой пользовались.

Ася вошла и пропала. Двинулась вдоль стен, от афиши к афише, беззвучно шевеля губами.

Сема вошел следом, и с ним в этой квартире случилось то, чего не сумели сделать ни перепалка, ни дорога. Он остановился у порога гостиной, огляделся, стянул шапку и остался стоять, комкая ее в руках. А потом сел на самый край предложенного кресла, боком, словно боялся его продавить.

Плечи его, всю дорогу разведенные в позе вызова, опустились и съехали вперед. Он посмотрел на стол, на афиши, на высокий потолок с лепниной, потом на Асю, замершую перед афишами, и больше уже никуда не смотрел, а изучал собственные руки с шапкой.

— Чаю согреть? — спросил хозяин, оглядывая гостей. — Прислуга у меня приходящая, но чайник я и сам поставлю.

— Благодарствуем, — сказал Сема таким тихим голосом, что я его едва узнал.

Судя по всему, парень наложил то, что видел, на мои слова в возке. Столичные афиши в рамах, бельэтаж с кариатидами, десятки книг на миллионные аудитории. Венчал это все сам хозяин всего этого, статный и знаменитый, умный, обходительный, не высокомерный, вдобавок даже не злой, придраться не к чему.

Против такого масштаба у Семы имелись лишь собственные руки да огород при чужой лавке. Итог был написан у него на опущенных плечах.

[Милый, мальчика жалко. Он там совсем присох на своем кресле. Чините вашу игрушку и поворачивайте дело к дому.]

Поветский, вернувшись от дверей, за которыми, очевидно, скрывалась кухня, взглянул на Сему раз, другой, и веселье в его глазах притухло. Он посмотрел на меня уже безо всякого вопроса, скорее с признанием: доигрались, дескать, хозяин, перегнули.

Я коротко опустил веки: вижу. Розыгрыш кончился сам собой, оставалось его достойно свернуть. И так, чтобы без последствий.