Глава 6

Для начала я занялся тем, ради чего мы официально приехали. Голограф, изящный прибор в корпусе из лакированного дерева, стоял в одном из углов кабинета. Перед ним на паркете разворачивался съемочный контур: тонкий металлический обод, тоже в кожухе из дерева. Я снял кожух, осмотрел обод.

Дело было довольно простое на самом деле. Нужно было просто замкнуть несколько контуров, разорванных слишком грубой попыткой Поветского настроить прибор.

— Ася, — позвал я, не оборачиваясь. — Посмотри поле, будь добра. След, о котором я говорил.

Ася оторвалась от афиш, подошла и добросовестно повела ладонью вдоль рваной дуги контура, прикрыв глаза. Колдовать тут было не над чем, и мы оба это знали, но она явно думала, что я сыграл этот спекталь, чтобы помочь лично ей попасть домой к кумиру.

— Чисто, — сказала она. — Поле пустое, следов нет.

— Прекрасно. Значит, обойдемся механикой, — ответил я.

Дел тут было на пятнадцать минут неспешной работы. Я запаял стыки контуров, проверил все, потом покопался в настройках голографа, закрыл кожух, поднялся.

— Проверяйте. Я расширил зону до двух метров двадцати в высоту.

Поветский ступил в контур. Обод зажужжал, считывая образ, Поветский сделал пару пассов руками, крутанулся вокруг своей оси. Потом вышел из контура, жужжание прекратилось.

Я нажал на голографе кнопку активации и в ободе на том же самом месте появилась точная копия писателя. Скорее всего он использовал его для отработки артистизма или чего-то подобного. Живой обошел снятого, начавшего в цикле повторять всего его жесты.

— Превосходно, — сказал он. — Правда, теперь видно все, что мне знать о себе не хотелось бы, но это уже издержки. Великолепный прибор, господа, рекомендую: незаменим для человека, которому предстоит выходить к публике.

Ася смотрела на двух Поветских, приоткрыв рот. Сема смотрел на него же с кресла, и по его лицу было видно, что второй Поветский, в понимании Семы, был уже лишним: ему и первого хватало с избытком.

Пока я укладывал инструмент обратно в саквояж, Ася завершила свой обход гостиной и дошла до дальней стены. Там, между окном и печью, стоял отдельный книжный шкаф, узкий, красного дерева, со стеклянными дверцами, и с того места, где я протирал щупы, было видно, что корешки за стеклом подобраны не по цвету и не по росту, а по какому-то своему порядку.

Ася встала перед ним и затихла.

— Это же все ваши, — сказала она наконец, не оборачиваясь.

— Все мои. — Поветский подошел и распахнул стеклянные дверцы. — Единственный шкаф в доме, где я ручаюсь за каждого автора. Смотрите, трогайте, тут можно.

Смотреть там было на что. Книги стояли от тонкой затрёпанной книжицы в бумажной обложке до солидных томов в тисненых переплетах, и многие в двух и трех изданиях кряду. Ася повела пальцем по корешкам и у середины полки палец ее остановился.

— Первое издание, — сказала она с придыханием. — У меня было четвертое. Оно желтое такое, дешевое.

— Помню, — кивнул Поветский. — Издатель тогда сэкономил на клее и на мне, ровно в такой очередности. Зато его было не жалко читать в дороге.

— А «Северный сад» где? — Ася пробежала глазами дальше по ряду. — А, вот он. Вот этот самый, с которого вы читали на Гончарной… то есть у на Гончарной в Новограде. Смешно: вы живете на Гончарной, и чтения были на Гончарной.

— Совпадение из дешевого романа, — согласился Поветский. — В хорошей книге я бы такого не допустил, а жизнь пользуется, ей можно. Возьмите, не бойтесь. Ее и так больше всех читали и больше всех ругали, причем нередко одни и те же люди.

Ася вынула том бережно, двумя руками, подержала на весу, как чужого младенца, открыла где-то на середине и тут же закрыла, будто обожглась.

— Дома почитаю. То есть куплю и прочитаю. А эта тонкая, первая. Она про что? Я ее не нашла нигде и никогда. Ее же нет в лавках.

— И слава богу, что нет. — Он подошел, вынул тонкую книжицу, взвесил на ладони и поставил обратно. — Мне было двадцать четыре, я был уверен, что про любовь надо писать красиво. С тех пор я узнал, что про нее надо писать точно, а это почти противоположное. Так что она тут стоит для моего смирения.

Сема поднялся с кресла и подошел тоже, тихо, стараясь ничего не задеть плечом. Встал за Асиной спиной, поглядел на полки. Читал он далеко не бегло и по его лицу было видно, что стоит он не перед шкафом, а перед крепостной стеной, причем не одной, а сразу пятьюдесятью: вон их сколько, все до одной возведены этим человеком, и Ася знает каждую по имени. Он поднял было руку потрогать стекло дверцы, поглядел на свою ладонь, широкую, с въевшейся садовой землей у ногтей, и руку опустил, так и не коснувшись.

Я щелкнул замками саквояжа. Пора было поворачивать дело к дому, и поворачивать так, чтобы никто не понял, что его сегодня разыгрывали двое взрослых людей, пусть и по доброте душевной.

— Родион, — сказал я, — вопрос от ремесленника к ремесленнику, не для чтений. Пять десятков книг об одном и том же. Откуда вы столько идей берете?

Поветский посмотрел на меня, и я увидел, что вопрос он поймал на лету, вместе со всем его вторым дном, и что распорядится он им сейчас по-своему. Он прикрыл стеклянную дверцу, оперся плечом о шкаф и ответил не мне, а как бы всем сразу.

— Открою цеховой секрет. Для этого ремесла надо совсем немного: один раз влюбиться по-настоящему. Не в книжке, не понарошку, а так, чтобы земля поменяла наклон. Один раз, но по-настоящему. Дальше вся жизнь уходит на то, чтобы вспоминать, как это было, и записывать с разных сторон.

— Так и у меня, — сказал я, поймав себя на том, что киваю. — Механизмы устроены похоже. Один раз в жизни услышишь по-настоящему чистый ход шестерней, и потом шестьдесят лет ловишь его во всякой железке, которая попадает на верстак. Иногда почти получается.

— Вот, — Поветский поднял палец. — Мастер понял с полуслова. Разница только в том, что ваш чистый ход можно предъявить публике, а мой приходится всякий раз выдумывать заново.

— Один раз, — повторила Ася. — А если два?

— Значит, повезло вдвое. — Он повернулся к ней. — А вы, позвольте дерзость, влюблены? Спрашиваю из чистой корысти: мне важно знать, для кого я пишу.

Вопрос был подан безупречно, легким тоном светской болтовни, почти о погоде. Я успел подумать, что сейчас Ася вспыхнет, отбреет его в своей манере, и на этом мы благополучно откланяемся.

— Влюблена, — сказала Ася.

Сказала она это спокойно, сразу, не отрывая глаз от корешков, тоном человека, которого спросили, который час. Потом кивнула через плечо, на Сему.

— Вот, в него.

Стало очень тихо. Слышно было, как потрескивает печь, как где-то за стеной, в глубине квартиры, набирает голос обещанный чайник, и как на улице, под самыми окнами, переступает и всхрапывает лошадь поветского возка.

Я аккуратно поставил саквояж на пол, чтобы не скрипнуть ничем в такую минуту. Поветский у шкафа замер с той же осторожностью: оба мы разом оказались зрителями на спектакле, которого не заказывали, и оба понимали, что любое лишнее движение может тут все безвозвратно сломать.

Сема стоял так, будто его приложили по голове. Он посмотрел на Асю, на меня, зачем-то на Поветского, потом опять на Асю, и шапка, которую он все это время держал, повисла в его руке смятым комом.

— Ась, — выговорил он. — Ты же… Ты мне этого не говорила. Ни разу. Вот так, словами.

— Не говорила. — Ася наконец обернулась и посмотрела на него снизу вверх, с искренним, чистым недоумением. — А зачем? И так же было понятно. Я думала, понятно.

— Одно дело понятно. — Сема сглотнул и оглянулся на меня, будто ища подтверждения, что все это происходит наяву и при свидетелях. Я кивнул ему с самым будничным видом: происходит, наяву, свидетели надежные. — Другое дело словами.

— Ну вот тебе словами. Влюблена. В тебя. Давно уже, если тебе нужна точность. Намного раньше нового года.

— Давно, — повторил Сема.

— Давно. Что ты стоишь там, как верста? Иди сюда.

Сема шагнул. Ася взяла его за отвороты куртки, потянула вниз, к себе, и он послушно согнулся, громадный, враз онемевший. Она поцеловала его крепко и обстоятельно, никуда не торопясь, прямо перед шкафом с пятью десятками романов о любви.

Поветский деликатно отвел глаза к окну, но сделал это недостаточно быстро, чтобы я поверил в его деликатность.

— Теперь понятно? — спросила она, отпуская отвороты.

— Понятно, — сказал Сема.

И расплылся в улыбке. Она выходила из него медленно, но остановить ее он не мог, да и не пытался: широкая и глуповатая, во все его честное, простое лицо.

Он выпрямился во весь рост и задышал полной грудью, и куда девался весь его сегодняшний траур? Афиши с бельэтажами разом потеряли силу, потому что итог, оказывается, был подведен давно и без всяких афиш.

[Ой, как я счастлива сейчас, ты не представляешь. Могла бы расплакаться — расплакалась бы. Ну какие же они хорошие!]

Я стоял со своим саквояжем и чувствовал себя одновременно лишним и очень на месте. Поветский в стороне созерцал дело рук своих со скромностью мастера.

— Вот, собственно, и весь секрет ремесла, — сказал он негромко, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Пятьдесят книг я писал о том, что сейчас заняло полминуты. Чувствуете разницу в производительности?

— Сема, — Ася уже вернулась к шкафу, и голос у нее был снова деловой, будто ничего особенного не произошло, — посмотри, вот это желтое, четвертое издание. Точно как мое было. Мое до сих пор в Новограде, наверное, у Марыфы Ильинишны на чердаке. Надо будет новое купить.

— Куплю, — сказал Сема немедленно. — Все куплю. Все пятьдесят.

— Зачем мне все сразу? Я…

— Все, — отрезал Сема тоном, не допускающим торга. Улыбка при этом никуда с него не делась, так что грозности не выходило никакой. — И полку сделаю. С розой.

Ася открыла рот, чтобы возразить, посмотрела на него и рот закрыла. Про полку с розой возражений у нее не нашлось.

Поветский наблюдал за этим обменом с откровенным профессиональным наслаждением и, кажется, уже прикидывал, в какую из будущих книг он его уложит. Потом спохватился, что у гостеприимства есть и обязанности, и хлопнул в ладоши.

— Чайник готов, судя по звуку. Господа, по чашке на дорогу, и я велю закладывать. Возражения не принимаются: во-первых, вы мне починили зеркало моей самовлюбленности, а во-вторых, такие сцены у меня в доме даются не каждый день, надо их запить.

Чай пили недолго, и за чаем Поветский взял с Аси слово прийти всем троим на весенние чтения не в зал, а за кулисы, на что Ася сумела кивнуть почти спокойно, хотя явно едва сдерживала восторженный визг.

В прихожей, пока Сема подавал ей шубку, я назвал цену за работу. Поветский, не дослушав, полез в бюро у дверей и отсчитал, не глядя, заметно больше.

— Сдачи не нужно, — сказал он прежде, чем я открыл рот. — И не спорьте с сочинителем в его собственной прихожей, это безнадежно. Я плачу не за аппарат, я плачу за вечер.

Ася и Сема уже спускались по лестнице, и голоса их, один тонкий и быстрый, другой гулкий и счастливый, укатывались вниз, к возку. Поветский подал мне руку. Рукопожатие у него оказалось под стать росту, крепкое и простое, без светского касания пальцев.

— Петр Алексеевич, — сказал он негромко, не выпуская моей руки, и глаза его глядели внимательно и без всякой витрины. — Там, у шкафа, я почувствовал, что вы меня не просто поняли. У вас ведь тоже была большая любовь?

Внизу хлопнула дверца возка, и Семин смех донесся оттуда сквозь две двери и лестницу.

— Да, была, — сказал я, тяжело улыбнувшись. — Такая большая, что я бы написал и пятьсот, и пять тысяч книг, если бы у меня был к этому дар.

— Примите мои…

— Не стоит, — покачал я головой. — Сейчас у меня есть новая. Пока что книг, может быть, на пять, но это только пока.

— Понимаю, — кивнул Поветский. — И завидую.

— А ваша?..

— В Новограде. У нее семья, двое сыновей. C’est la vie. Она иногда приходит на мои чтения. Я каждый раз замираю, когда вижу ее. Каждый раз как первый. Эти книги, — он вздохнул. — Это мои попытки хотя бы на бумаге исправить фатальные ошибки юности. Безуспешные, разумеется.

[Неужели, чтобы достичь чего-то, нужно обязательно что-то потерять? Это так грустно…]

— А она счастлива? — вдруг спросил я.

— Я… — он впервые не нашел, что ответить сразу. — Я не знаю. У нее семья, дети…

— Взрослые?

— Уже почти совершеннолетние.

— Тогда я повторю вопрос. Она счастлива?

— Не обнадеживайте меня, Петр, — нахмурился Родион. — Это жестоко.

— Не классика ли это любовных романов, в которых вы так хороши: рискнуть разбитым сердцем ради шанса на счастье? И неужели у вас не хватит смелости сделать то, на что вы обрекаете своих персонажей снова и снова?

Он замолчал, пристально глядя мне в глаза.

— Я думал, мы с вами равны, и уже был удивлен, — наконец проговорил он, — но теперь понимаю, что мне есть, чем поучиться даже у тех, кого я вдвое старше.

— Как будто в нашем возрасте разница в два раза уже не должна быть приговором? — улыбнулся я.

— Ваша правда, — хмыкнул Поветский. — Было приятно и очень полезно с вами познакомиться.

— Взаимно, Родион. Зайдёте в гости после возвращения из Новограда?

— Всенепременно.

Ольга пришла в пятом часу, когда за окнами уже начало темнеть.

Обычно она входила в Лавку, как ревизор входит в подотчетное хозяйство: с порога оглядывала полки, и голос ее было слышно раньше нее самой. Сейчас же она вошла молча и первым делом посмотрела не на полки, а на меня.

— Здравствуй, Петя.

— Здравствуйте. Чаю или по делу? — спросил я.

— Не до чаю. — Она глянула на Асю: — Разговор есть. Не для зала.

Ася поднялась было, но Ольга махнула ей рукой:

— Сиди, Асенька, от тебя секретов нет. Я к тому, нет ли кого в глубине лавки?

— Нет, мы одни, — ответил я.

— Хорошо. Но дверь лучше запри.

Я нахмурился, но сделал, как она попросила. Ольга вряд ли стала бы паниковать без причин.

Она села на предложенный стул, положила муфту на колени и с полминуты молчала, собираясь. Такой я ее не видел давно: последний раз, пожалуй, в той самой квартире, где она сидела серая от голода.

— Петя, — сказала Ольга наконец. — Перо еще у тебя?

— У меня, — сказал я. — А что, понадобилось? Если ты опять надумала с ним договариваться, то я тебе сразу скажу…

— Типун тебе на язык. — Она даже отмахнулась муфтой. — Я к этой дряни больше в жизни не подойду, и не таких дур учат один раз. Тут другое. — Ольга наклонилась ближе. — Помнишь, я тебе рассказывала, у кого я его брала? Перекупщик. Так вот. Взяли его. Неделю назад, МОЛОТ взял, с товаром. Мне девочки из Палаты шепнули: у него при обыске нашли такое, что ему теперь гарантирован срок. И допрашивать его, Петя, будут со всем прилежанием. А человек он далеко не кремень. И чтобы себе облегчить судьбу, выложит всех, кому что продал за десять лет.

— И ты в этом списке.

— Ты угадал, — согласилась она. — Причем с товаром, за который тоже вполне могут срок приписать, если судья попадется чуть позлее. — Она выпрямилась и заговорила тверже: — Обязательство свое я исполнила, записку сожгла в тот же день, пепел растерла. На мне следа нет, взять с меня нечего, а слова перекупщика без вещи — это слова. Неприятно, потаскают, но переживу. — Ольга помолчала. — А вот сама вещь, Петя, есть. И лежит она не у меня.

Вот теперь разговор пришел туда, куда шел с порога.

— Я тебе его тогда отдала от чистого сердца, — продолжала Ольга тише. — Подумала, что у тебя будет надежнее. А теперь выходит, я тебе беду в дом принесла. Если они начнут разматывать, куда Перо ушло, и ниточка дотянется сюда… Петя, это же запрещенный артефакт. И мне тогда не отвертеться тоже, раз уж на то пошло.

— Дотянется ли, — сказал я. — Перекупщик знает тебя. Тебя допросят, ты скажешь, что знать не знаешь ни про какое перо. Дальше нить рвется.

— А если не рвется? — Ольга посмотрела на меня в упор. — Я не знаю, как они ищут, Петя. И ты не знаешь. МОЛОТ, может, консультируется с тобой по некоторым вопросам, но разыскивать запрещенные вещи — их хлеб. Может, у них на такие перья нюх особый заведен, амулет какой, картотека, мне почем знать. Я знаю одно: пока эта вещь существует и лежит в твоем столе, мы с тобой оба не в безопасности.

Она перевела дух и закончила уже просто, устало:

— Я не с просьбой пришла, у меня и просьбы толковой нет. Я пришла сказать: с Пером надо что-то сделать. Что, я не знаю. Ты мастер, сам и думай. А я, что услышу по своей линии, буду тебе носить сразу, в тот же день, пока ты не скажешь, что дело решенное.

Это и правда надо было решать. Потому что у нас на этом Пере висит и семина клятва.