Глава 7

Перо лежало у меня в ящике, и за делами я вспоминал о нем реже, чем оно того заслуживало. Все-таки это был слишком опасный артефакт.

— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю. Времени у нас, судя по всему, немного, но оно есть: пока перекупщика разговорят, пока проверят и дойдут до тебя. Ты, если тебя вызовут, держись своей линии и не выдумывай лишнего.

— Уж как-нибудь постараюсь. — Ольга поднялась. — Ты только не тяни, Петя.

Колокольчик отзвенел, и за стеклом ее фигура промелькнула по направлению к набережной.

Вечером, когда зал был заперт, я поднялся в кабинет, сел за стол и выдвинул нижний ящик. Перо лежало там: в плоском футляре палисандрового дерева, который я купил по дешевке на барахолке, потому что он отлично под него подходил, а я не любил, когда вещи просто катаются в ящиках.

Перо было небольшое, из темного металла с сизым отливом, каким отливает старая оружейная сталь. Дорогое даже на вид, тяжелее, чем полагалось бы вещи такого размера.

Внутри стержня, вдоль всей его длины, лежала магическая структура такой плотности, что у меня по старой привычке зачесались руки взять монокуляр, хотя лупа тут была бы бессильна.

Линии шли слоями, слой поверх слоя, туго, как нити в хорошем канате, и среди этих слоев ровным холодным светом горели рабочие контуры. Я насчитал с ходу не меньше десятка крупных узлов и бросил считать: тут была работа на дни.

[Красивая вещь, милый. Злая и красивая. Мастер, который ее делал, свое ремесло любил. Видишь, как уложено? Ни одной линии впустую.]

— Вижу. — Я отложил монокль. — И есть красивая проблема.

Из того же ящика я достал конверт. В нем лежала записка: четвертушка плотной бумаги, исписанная крупным старательным почерком человека, который пишет редко и потому со всем прилежанием. «Я, Семен Петров, обязуюсь никому, никогда и никаким образом не раскрывать истинной сущности Лавки Чудес и того, что мне о ней станет известно».

Строчки эти до сих пор держали Сему за живое. Где-то в слоях пера с того дня тлел контур, привязанный к Семе надежнее всякой цепи.

[Да уж, поторопился ты тогда.]

— Мы с тобой Сему не знали. Да, он приехал с искренними словами, но кто мог поручиться, что, узнав про тебя, он не сбежит по направлению к первому же отделению МОЛОТа?

[Я не обвиняю. Просто говорю, что теперь надо думать, как с этим справляться.]

— Это понятно. Проблема в том, что он свое обещание, в отличие от Ольги, полностью исполнить никак не сможет и разорвет «контракт» Пера только его смерть. Но от Пера надо избавляться, тут Ольга тоже права. Не прятать глубже, выбрасывать, а уничтожать, чтобы искать стало нечего. Твоя маскировка хороша, но и она не непробиваема.

[А отдать его лично Жарову? Пришел, положил на стол, рассказал все как есть.]

— Думал. Нельзя, и по двум причинам сразу. Нить от Пера тянется к Ольге, и за такое ее из Палаты турнут на раз-два. К тому же кто знает, насколько бережно в МОЛОТе будут обращаться с самим Пером и обещанием Семы? Проверять я не хочу.

[Стало быть?]

— Стало быть, нужно изучить, как снять с Семы клятву в обход честного исполнения. А потом уже ломать Перо.

[Пойдем прямо сейчас в мастерскую. Я не смогу ждать до завтра, зная, что жизнь нашего мальчика под угрозой из-за этой штуки.]

— Сам о том же подумал.

Я перенес футляр в мастерскую, закрепил Перо в держателе на рабочем столе, мягкими зажимами, и следующие двое суток мы с Лавкой почти все свободное время тратили на чтение его контуров.

С технической точки зрения это был, пожалуй, самый сложный артефакт из всех, что я видел. Я сидел с моноклем и переносил на бумагу слой за слоем, узел за узлом, со всеми связями между ними.

К вечеру третьего дня стол был застелен листами, и на них Перо, наконец, лежало разобранным до последней жилы.

Вот только картина была неутешительная. Сердцем Пера был контур учета: он помнил всякое обязательство, когда-либо прошедшее через расщеп, и держал живую привязку к каждому должнику.

Сейчас привязка была одна, Семина, что уже радовало. Тянулась она из глубины стержня тонкой тугой нитью, различимой сквозь все слои. Вокруг контура учета, гроздью, сидели контуры интерпретации, что активировались непосредственно при написании чего-то Пером, а также контуры поражения, похожие на взведенный курок. И все это вместе питалось от собственного накопителя, спрятанного в утолщении стержня, маленького и очень мощного, заряженного на десятилетия вперед.

— Ну что, — сказал я на следующее утро, садясь к столу со свежей головой. — Начнем перебирать. Первое, что просится: контуры поражения. Если заглушить их, перекусить питание, то дальше Перо может негодовать от нарушения его клятв сколько угодно: бить ему станет нечем. Клятва останется висеть пустой формальностью.

[Просится, милый, но это худший вариант.]

— Обоснуй.

[Контуры спят, но они с подпиткой: накопитель держит их взведенными каждую секунду, я вижу, как по ним идет дежурная струйка. Начнешь пилить питание, струйка дрогнет. Как Перо отличает поломку от нарушения, не понять даже со всей раскладкой контуров. Если он интерпретирует этот сигнал как нарушение, то ударит оно прямо у тебя в зажимах по единственному должнику, который у него записан.]

Я отчеркнул на листе первую строчку. Спорить было не с чем.

[Хорошо. Тогда заходим с другой стороны. Не трогать оружие, обмануть учет. Всякое обязательство где-то в этом сердце имеет состояние: живое, исполненное, снятое. Ольгино вон исполнилось, и Перо ее отпустило само, без всяких мастеров. Подделать Семе «исполнено», и пусть железка сама разожмет зубы.]

— А что у него исполнять? Исполнение учитывает интерпретатор. Но в таком случае должна быть хотя бы мнимая возможность исполнить клятву. В семином случае по сути даже смерть — это не условие для исполнения, просто после его смерти сама связь с Пером прервется.

[В учете просто нет той графы, куда можно вписать свое «готово»… черт, и почему я тебя тогда не остановила? Он ведь мне сразу показался таким душкой!]

— Ну, видимо, недостаточно. Ладно, дальше. Прецедент Ольги. Формулировку можно править, дописав на листок новые слова. Возьмем Семину записку и допишем выход.

[Извини, милый, но тут ты сам себя в тупик поставил. На том клочке бумаги, на котором Сема писал свое обязательство, больше ничего не вставишь. И мы не знаем, как Перо воспримет вписывание дополнительных слов мелким шрифтом между строчками. И как минимум мы нашли в нем контуры, отвечающие за пресечение попыток жульничества, так что это все максимально рискованно.]

Я положил карандаш. За стеной, в зале, Ася обслуживала утреннего покупателя, и голос ее доходил сюда ровным домашним звуком, от которого думать было легче.

— Третий вариант в мусорку, — сказал я и отчеркнул. — Ладно. Заходим совсем сбоку. Привязку нельзя погасить, нельзя обмануть, нельзя ослабить. А перенести? Слепим пустышку, болванку с подобием Семиного отпечатка, и перецепим нить с парня на деревяшку. Пусть Перо стережет полено хоть до второго пришествия.

[Нить не перекидывают, пока ее держат с одного конца. Сперва Перо должно Сему отпустить, хоть на мгновение. А что у Пера означает «отпустить должника без исполнения», мы с тобой уже выясняли.]

— Разрыв привязки.

[Разрыв привязки, то есть нарушение, то есть удар. Ты хочешь перецепить поводок, не снимая его с шеи.]

— Четвертый туда же. Остается последняя из умных. Модуль, каким ящерица Виктора пряталась от твоего сканирования. Сделаем из него экран между пером и Семой. Оно не узнает о нарушении, потому что вообще перестанет Сему видеть.

[И сколько ты будешь разрабатывать такой экран из материала, который мало то, что ты сам не до конца понимаешь, так еще и я не вижу, а значит никак не смогу помочь?]

— Справедливо. — Я отчеркнул пятую строчку и некоторое время смотрел на лист. — Подведем итог. Всякий тонкий путь упирается в одно и то же: мы не знаем, что Перо считает нарушением, и узнать это можно только риском жизни Семы. Значит, тонкие пути закрыты.

[Я бы рада была тебе возразить, но все так. Перо сделано против хитрости. Всякую щель, которую ты найдешь, мастер нашел раньше тебя и повесил на нее свой курок.]

— Хорошо. Тогда пойдем путем, против которого нет противодействия. — Я взял чистый лист. — Грубая сила. Убить Перо целиком, разом, в одно мгновение. Нет Пера, нет привязки, нет удара. Вопрос один: хватит ли у нас силы это организовать.

Лавка помолчала. Я покосился на Перо в зажимах: дежурная струйка в глубине стержня текла ровно. Вещь нас не слушала. Или делала вид.

[Давай считать, что я могу сказать.]

— Итак, — сказал я спустя час, откладывая ручку и откидываясь на спинку стула. — Что мы имеем? Подытожь, будь добра, у меня голова разболелась.

[Шесть узлов. Пока жив хоть один, Перо живо, значит, бить надо по всем шести, причем отдельными импульсами. Для трех малых узлов у нас найдутся генераторы достаточной мощности, еще два не проблема купить. Проблема в шестом.]

— М-да, — кивнул я. — По расчетам, которые мы перепроверили сколько? Четыре раза?

[Пять.]

— Пять раз. По расчетам, которые мы перепроверили пять раз, за исключением мощных промышленных генераторов, стоящих на разного рода производствах, куда мы никак не можем сунуться с Пером, не существует генератора с достаточной выходной мощностью, чтобы закоротить главный узел достаточно быстро, чтобы Перо гарантированно не успело среагировать.

[Можно попытаться соорудить кустарный генератор, соединив несколько в параллельную сеть. Но чтобы ничего не рвануло нужны расчеты, которые я боюсь проводить, полагаясь исключительно на свои знания. Во времена хозяина еще не были так распространены манагенераторы. К тому же он в целом особо не привечал такие технологии, так как был архимагом и ему это было не нужно.]

— Зоя.

[Зоя. Только помни: она умница, а умницам нельзя рассказывать даже половину правды, они достраивают вторую сами. Придумай по дороге, как просить машину, не рассказывая, зачем она.]

— Придумаю. — Я начал сворачивать листы.

До «Грозовой силы» я дошел пешком, через мост и вдоль канала, нарочно не взяв повозку: дорога была нужна мне для того, чтобы сложить в голове разговор.

Зоя обнаружилась за прилавком, над распотрошенным накопителем, крошечная, как ребенок за учительским столом. Правда, сходство кончалось, едва она поднимала голову.

— Петр Алексеевич. — Она отложила отвертку. — Что на этот раз?

Я подошел к прилавку и выложил первый лист, короткий.

— Для начала вот. Два генератора, непрерывный поток, характеристики тут.

Она пробежала лист одним взглядом, сверху вниз.

— Есть такие. Прямо на руках. Сто одиннадцать тысяч восемьсот за оба. Заберете сами или прислать?

— Пришлите, — вздохнул я. Радовало лишь то, что после использования генераторы можно будет перепродать. — Куда я такие бандуры заберу? И к ним второй лист. — Я выложил его рядом. — Вот тут не покупка. Тут вопрос.

Зоя взяла второй лист и начала его так же бегло, как первый, читать. На середине бег кончился. Она вернулась глазами к началу, прочла снова, уже по строчкам, потом положила лист на прилавок, разгладила ладонью и посмотрела на меня поверх него.

— Это что? — озадачилась она.

— Это машина, которая мне нужна. Чтобы могла выдать непрерывный поток вот такой мощности без швов и без биений на протяжении хотя бы трех секунд.

— Я вижу, что тут написано. Я спрашиваю, что это. Потому что написана тут, Петр Алексеевич, сказка. В серии этого нет. На складах этого нет. — Она пристукнула по листу пальцем. — Этого даже в теории нет, понимаете?

— Понимаю. Поэтому я и принес не заказ, а вопрос. Можно ли это собрать? Скомпоновать из нескольких генераторов?

— Каскад. — Слово она произнесла без вопроса, себе под нос, и глаза у нее на мгновение ушли с меня куда-то в полки. Потом вернулись, и вернулись злыми. — Так. Стойте. Прежде чем я скажу хоть слово про каскады. Зачем вам это?

Вот и пришел вопрос. И, к сожалению, я так и не нашел на него ответ. Так что ответил честно.

— Этого я вам не скажу, Зоя.

— Здрасьте. — Она выпрямилась за прилавком во весь свой невеликий рост. — Не скажет он. Петр Алексеевич, вы понимаете, о чем просите? Поток такой силы это не чайник вскипятить. А если ко мне через неделю придут из МОЛОТа со светописью прожженой стальной двери банковского сейфа? Я в этом городе торгую двенадцатый год и держусь тем, что каждый мой генератор уходит из магазина с официальной бумагой. А вы мне предлагаете собрать безымянное чудовище и не спрашивать, на кого вы с ним пойдете?

— Не на кого, — сказал я. — На что. Это я вам сказать могу. Ни одна живая душа не пострадает никаким образом, за это я отвечаю вам головой. Больше не спрашивайте, потому что дальше начинается то, что вам знать вредно. Есть знания, за которые не благодарят.

— Ах, вредно. — Зоя обошла прилавок и встала передо мной, задрав подбородок; макушка ее приходилась мне значительно ниже плеча, но это ничуть не мешало ей наступать. — Знаете что, Петр Алексеевич, я эту заботу слышала сто раз, и всякий раз она означала одно: человек затеял что-то, за что стыдно или страшно, и хочет проделать это чужими руками, оставив себе право на чистую совесть. Не выйдет. Моя лавка не проходной двор. Забирайте ваши листки. Генераторы я вам пришлю, а сказок я не собираю. Всего доброго.

Она повернулась к прилавку. Разговор был окончен, и по всем правилам мне полагалось откланяться.

— Жаль, — сказал я, не трогаясь с места. — Мне это чудовище нужно буквально на пять минут в рабочем состоянии. А потом я рассчитывал отдать его вам, в качестве платы за помощь.

— На пять минут?

— Да. Всего на пять. Я даже из своей мастерской его не вынес бы. Но теперь, похоже, придется обращаться в Новоград, потому что в Грозове кроме вас нет никого, кто смог бы такое просчитать.

— А кто это вам сказал, что в Новограде посчитают? — Она развернулась. — Кто? Павлов? Крутиков? Тю! Они вам намотают шесть генераторов на одну шину и на пробном пуске эта гирлянда сожжет сама себя, потому что о согласовании фаз там слышали только в пьяном пересказе.

— Вот как?

— Вот так. — Зоя вернулась за прилавок. — Я, между прочим, уже нечто подобное проектировала. Так, чисто на досуге. Хотя ваши спецификации даже мощнее моих прикидок. Но у меня тогда на бумаге все сходилось, но в жизнь я это так и не воплотила. Я ведь не артефактор. Но расчеты лежат у меня в столе пятый год, надо только их доработать… — она посмотрела на меня с недовольным прищуром. — Вы ужасный человек, Петр Алексеевич.

— Я просто умею видеть, что у людей на уме.

— Вот именно. Вы точно используете его только раз?

— Если оно сработает — да.

Зоя молчала. За стеллажами ровно гудело железо.

— Где работаем?

— У меня в мастерской. Вы даете расчет и комплектующие, я даю руки и стенд. Вы увидите своими глазами каждый контур, который я проведу, и будете знать про эту машину все, кроме пяти минут ее службы.

[Хорошо торгуешься, милый. Она уже прикидывает, куда его поставит.]

— Я еще не согласилась, — говорила Зоя.

— Разумеется, — согласился я.

— Я думаю.

— Всенепременно.

Она побарабанила пальцами по прилавку. Потом сняла с гвоздя ключи, заперла лавку и махнула мне рукой.

— Идемте. Надо перестроить мои разработки под почти тридцатипроцентное повышение мощности. Поможете с расчетами.

На проработку теории ушла почти неделя, даже при том что у Зои и правда были чертежи и расчеты для очень похожего спаянного генератора. Каждый вечер, заперев свою лавку, она садилась за стол в небольшом кабинете, а я вставал над плечом и вместе с Лавкой подсказывал, пересчитывал, предлагал и отметал идеи.

К концу недели проект полностью лег на бумагу. И, надо было признать, это действительно выглядел как настоящий монстр. Оставалось заставить его воплотиться в железе.

Комплектующие Зоя привезла на следующий день, в понедельник, с утра, на ломовых санях, и первым делом осмотрела мастерскую. Осматривала она ее так же, как читала мой лист: сначала одним взглядом, целиком, потом по строчкам. Прошла вдоль верстака, тронула пальцем гравер, заглянула в стойку с инструментом, где каждая вещь висела на своем гвозде.

— Хорошо живете, — сказала она наконец. — Поставим все сюда, к капитальной стене. «Шквал» весит, как хороший сейф, а у нас ваши половицы мне доверия не внушают.

[Мои половицы выдержат ее вместе со всем ее хозяйством и еще попросят добавки. Но я молчу, милый.]

Сема втащили по очереди четыре «Шквала» вдвоем с ломовым возчиком и привезенным Зоей грузчиком, причем они вдвоем тащили одну сторону, а Сема — другую.

— Такого работника, Петр Алексеевич, я бы у вас переманила.

— Я не переманиваюсь, — с улыбкой сказал Сема.

— Точно? Сколько вам Петр платит?

— Дело не в деньгах, — помотал парень головой. Зоя больше не настаивала.

Заминки начались почти сразу.

Первая случилась, когда мы провели первый прогон «Шквалов». Четыре огромных генератора были куплены Зоей в разные годы, и три из них работали шикарно, но четвертый, самый старый, на холодную держал фазу, но по мере прогрева начинал плыть. Зоя, просидев над измерителем час, вынесла приговор:

— Старик гуляет. Сердечник у него за пятнадцать лет наездился. Менять его мне не на что, «Шквалы» — вещь штучная. Нам по идее не нужны все-все запчасти, но с тем, что вытащим из старичка, придется обращаться максимально аккуратно и каждую перепроверять.

— Значит, будем проверять, — пожал я плечами.

Вторая нашлась на второй день. Общую шину, в которую сливались потоки, мы по Зоиному расчету положили медную и на половинной мощности она держала отлично, но на двух третях мана в ней начала вскипать: под моноклем было видно, как ровное течение у стыков рвется пузырями.

— Сечения хватает, — сказал я. — Но медь от нагрева теряет свойства манапроводимости. Нужен ориалх.

Зоя посмотрела на меня так, будто я предложил топить печь ассигнациями.

— Вы знаете, сколько будет стоить ориалховая шина такого сечения?

— У меня есть небольшой запас, с прошлых работ, готов пожертвовать. Но остальное с вас, как уговаривались.

Она заскрипела зубами, но на следующий день привезла почти пятьдесят килограммов ориалха. Вот это мне в ней нравилось: человек, который ругается и жалуется, но делает все как надо, в тысячу раз ценнее того, кто молча и с серьезным лицом творит черти что или не делает ничего.

Третья заминка едва не стоила нам старичка-«Шквала». На первом полном прогоне, когда я по команде сбросил нагрузку, освободившаяся волна пошла искать выход и нашла его там, где ей было не положено. Обратный вал маны вкатился в генераторы, и три «Шквала» его проглотили без проблем, а старик поперхнулся, взвыл на низкой ноте и окутался запахом горелого лака. Я успел к рубильнику раньше, чем запах перешел в дым.

Час мы сидели над вскрытым стариком. Обмотка почернела по краю, но выжила: останови я на полвздоха позже, генератор был бы безвозвратно потерян.

— Моя вина, — сказала Зоя сухо. Оправдываться она не стала. — Развязку переделываем. Вентили ставим двойные, на каждый свой, и гасящий контур на шину.

Еще четверо суток мы все дорабатывали, перекомпоновывали детали, выплавляли крепежи, искали конфигурации, чтобы длина ориалховой шины в итоге оказалась минимальной. Сема носил нам вниз обеды, к которым Зоя сперва отнеслась подозрительно, а со второго раза начала буквально накидываться, снова попытавшись переманить Сему к себе.

Ася заглянула однажды, повела бровью на выросшее у стены сооружение и ушла, ничего не спросив

К следующему понедельнику машина стояла собранная. На общей раме поставленным на ребро ромбом держались «Шквалы», пересобранные так, что от изначальной конфигурации в каждом осталось от силы процентов шестьдесят, связанные между собой ориалховой шиной, а также множеством медных соединителей, внутри которых шли контролирующие, синхронизирующие, стабилизирующие и прочие вспомогательные контуры.

Весила эта бандура близко к тонне, что, кстати, было совсем немного на самом деле. Промышленные машины, способные выдавать сходные мощности, весили тонн по пять минимум.

Красавицей ее назвать не поворачивался язык. Но ей и не нужно было быть красивой. Ей нужно было работать. Зоя, отступив на шаг, оглядела ее целиком и сказала слово, которое я про себя держал с самого начала:

— Чудовище. — Сказано это было с гордостью. — Ну, Петр Алексеевич. Полный прогон.

Прогревали час, по регламенту. Потом Зоя, сверяясь с листом, повела связку вверх, ступень за ступенью: с половины на две трети, потом выше. На полной мощности мастерская наполнилась ровным плотным гулом, от которого ныло где-то за грудиной.

Инструмент на стойке отозвался тонким звоном, а поток в нагрузочный накопитель пошел такой, что смотреть на это в упор через монокль было все равно что смотреть в горн на белое пламя.

— Держит, — сказала Зоя, и голос у нее сел. — Поразительно.

Она выключала каскад по всем правилам, ступень за ступенью, и напоследок еще постояла рядом, держа ладонь на остывающем кожухе ведущего.

— Завтра я заберу его. Не знаю правда пока что как, видимо придется раскошелиться на аренду портативного антиграва, иначе эту тушу не вытащить. Но когда я поставлю ее в витрине, один ее вид станет лучшей рекламой и отобьет мне все траты за пару лет, так что не жалко. Спасибо за такой интересный опыт. Мне понравилось с вами работать, Петр Алексеевич.

— Взаимно, Зоя Романовна.

Она ушла, маленькая и прямая, новая хозяйка единственной в Грозове «портативного» генератора заводской мощности.

Проводив ее, я ушел в мастерскую и запустил наше чудовище, а вместе с ним и пять генераторов, которые должны были подсоединяться к пяти вспомогательным узлам.

— Готова?

[Готова.]