Глава 8

Я достал футляр и перенес на стенд Перо. Каждый из шести подводов кончался накладной скобой с игольчатым жалом, и каждое жало следовало посадить на свой узел с невероятной точностью.

Удар маны должен был прийтись ровно в узлы, чтобы гарантированно сработало.

[Правее на волос. Еще. Стой. Под тобой обводная линия. Заходи сверху, отвесно… так. Сажай.]

Первая скоба села на дальнюю гроздь с сухим щелчком. Я перевел дыхание.

[Ровно. Следующая.]

Вторая и третья скобы сели за полчаса. Четвертый узел сидел глубоко, под тремя слоями других контуров, и прямого отвесного захода к нему не было, так что пришлось подлезать к нему через вспомогательный контур, что заняло тоже почти полчаса. Пятая, благо, уже была довольно простой.

К полудню все пять вспомогательных скоб были на месте. Оставалась главная.

К основному узлу шел подвод от чудовища, самый толстый, и жало у него было не игольное, а более тупое и широкое. Садилось оно не на узел, а на всю толщу защиты разом, и точность здесь требовалась другая: не «куда», а «насколько плотно». Всякий зазор между жалом и защитой на полной мощности превратился бы в дугу напряжения, а дуга съела бы ровность потока. Но тут была не столько сложность, сколько муторность подгонки.

В три часа дня я запустил прогрев.

Каскад набрал холостой ход, и мастерская наполнилась низким пением генераторов.

Оставалась последняя проблема. Первая: единый размыкатель, от которого шли все шесть пусковых линий. Однако этого было мало: у каждой машины свой характер, и от команды до полного выпуска мощности каждая раскачивалась свое время. Так что нужно было делать на это поправку, и проводку от размыкателя к каждому генератору я вел разной длины, но это все еще нужно было корректировать.

Проверял я на болванках. Выставил на дальнем верстаке шесть гасящих чушек, развел на них временные отводы от всех шести линий и теперь, не трогая Пера, дал первый учебный залп.

[Дробь, милый. Первыми пришли твои, следом покупные, монстр опоздал на полсекунды.]

Я подтянул контур «Шквала», ослабил средние. Второй залп.

[Лучше. Монстр отстает на четверть секунды.]

Потом было еще несколько попыток, но закончилось все лишь после того как я перебрал всю подстройку заново.

[Стой. Не трогай больше ничего.]

— Что? Есть?

[Есть. Идеальная синхронность. Можно переводить на Перо]

Я положил отвертку и некоторое время просто стоял, опустив руки. Потом снял с болванок временные отводы, вернул все шесть линий на боевые скобы и еще раз, последним кругом, обошел стенд: посадку жал, притирку тарана. Все стояло как должно.

Оставалось положить руку на рубильник.

Я выпил кофе, чтобы подготовить мысли, потом послал Сему за врачом. Когда тот пришел, усадил его на стул, напротив усадил Сему и наказал, чтобы фельдшер пристально смотрел за Семой и, если увидит хоть какие-то признаки ухудшения состояния, тут же начал работу.

Ася села за прилавком, с тревогой глядя на Сему, который, явно нервничая, тем не менее смирно сидел на стуле, подергивая ногой.

Я пошел в мастерскую и взялся за рубильник.

[Вот так сразу?]

— Нечего тянуть. На счет три. Один. Два.

На «три» я дернул рычаг.

Шесть потоков маны в полную мощь сорвались с машин единым валом, свет в мастерской просел, воздух над стендом плеснул жаром, и сквозь дымчатое стекло, которое я держал перед глазами, я увидел, как Перо вспыхнуло изнутри маной, по всей длине, ровным нестерпимым светом.

Это длилось ровно три секунды, после чего я отключил систему и выскочил в зал. Сема продолжал сидеть на своем месте и сейчас как раз отвечал явно Лавке, подтверждая, что с ним все в порядке.

Я постоял над ним еще минуту, прежде чем, наконец, глубоко выдохнул. Хлопнув парня по плечу и отпустив фельдшера с вознаграждением на беспокойство, вернулся в мастерскую. Надел монокль и наклонился над стендом.

Пера больше не было. Была вещь той же формы. Но вместо сложной вязи манаконтуров внутри него теперь осталась выжженная пустыня.

Разумеется, Перо не было настолько мощным артефактом, чтобы его уничтожение потребовало подобной мощности. Но моей задачей было разрушить его структуру полностью и за долю мгновения, чтобы система Пера не успела среагировать, а это было несравнимо сложнее.

Но теперь все было кончено. Я провёл осмотр от кончика до кончика трижды, слой за слоем, заглядывая во всякий уголок, где могла уцелеть хоть искра.

[Ничего. Эта вещь мертва, милый.]

Я снял скобы, отвел таран и взял Перо со стенда. Оно еще было горячим.

— Сема, иди сюда! — позвал я.

Он вошел.

— Все закончилось? — поинтересовался он.

— Да.

Я положил на стол Перо, а рядом бумагу с клятвой Семы. Его ладони сжались.

— Перо мертво, и клятвы твоей больше нет. Ни на тебе, ни на этой бумаге, нигде. Осталась одна бумага.

Я положил листок в плошку тигля и чиркнул спичкой.

— Стойте! — Сема подался вперед. — Петр Алексеевич, а как же… Я ж тогда сам писал. Вы не заставляли, я сам. Чтоб вы мне верили.

Спичка догорала у меня в пальцах. Я загасил ее и положил на край плошки.

— Я тебе верю и без всяких записок.

Он смотрел на листок.

— Я знаю, — сказал он честно. — Но жалко, что ли. Она ж… Ну вот я ее написал тогда, и вы меня взяли. С нее все началось. И крыша, и Ася, и Хозяюшка. Она вроде как… документ.

[Милый, не вздумай сейчас острить. Он тебе святыню свою показывает.]

Я и не собирался. Я положил листок обратно на стол, разгладил ладонью.

— Если хочешь, можешь оставить себе. В ней все равно больше нет никакой силы. А для меня эта записка уже давно перестала играть какую-либо роль.

— Я оставлю, — кивнул он.

— Бери.

Он аккуратно сложил листочек вчетверо и спрятал в карман.

— А Перо? — спросил он.

— Перо уже оставлять нельзя, даже сломанное, — я взял стержень и протянул ему. — Держи. Сломай и выброси в реку. Прямо сейчас.

Сема взял стержень так осторожно, что смотреть было смешно и не смешно разом: двумя пальцами, как осу. Потом осмелел, обхватил всей ладонью. Потом взялся второй рукой, примерился и согнул.

Сталь пошла туго, с протяжным скрипом, а потом лопнула. В руках у Семы осталось два обломка с сизым отливом на изломе. Он посмотрел на них с большим удовлетворением.

Мы вышли из мастерской вдвоем, и Ася встретила нас у дверей.

— Ну? Все? — поинтересовалась она.

— Все, — доложил Сема с гордостью. — Осталось только это выкинуть, — он показал обломки, — Пойдешь со мной?

— Пойду, конечно. — Ася перевела взгляд на меня, и в глазах у нее был и вопрос, и ответ на него разом.

День стоял тихий, люди еще все были на работах и Набережная Тихого канала была почти пуста. Шли молча, но молчание было из легких: Сема впереди, широко, Ася с ним, я чуть позади, с Лавкой на связи.

Мы вышли на мост. Сема достал обломки, подержал на ладони, будто взвешивая напоследок, и посмотрел на меня.

— Кидать?

— Кидай, — отозвался я.

Он примерился и кинул оба разом. Два всплеска сошлись в один, вода сомкнулась. Мы постояли еще.

— И все, — сказал Сема с некоторым даже разочарованием. — Я думал, хоть пузыри пойдут.

В тот вечер я закрыл торговлю пораньше и, задвинув засов, поднялся на кухню, куда уже с час тянуло печеным тестом. Решив, что февраль вот-вот отступит, я откровенно погорячился. Снегопады зарядили на неделю с лишним, и сегодняшний день не был исключением.

Сема стоял у плиты, закатав рукава, и снимал с противня пироги: перекладывал их на полотенце, дул на пальцы. Рядом дозревала в чугунке похлебка, и по кухне плыл дух разваренной курицы с кореньями. Ася сидела у края стола с амбарной книгой и щелкала костяшками счетов, сверяя дневную выручку.

Лавка к вечеру натопилась. Половицы под ногами были теплые, от изразцов у печной стены тянуло сухим жаром, и даже сквозняк из зала, вечный житель порога между торговлей и кухней, сегодня куда-то делся.

В такие вечера особенно ясно чувствовалось, что дом не просто стоит вокруг тебя, а сидит за столом вместе со всеми, пятым прибором.

— Девять сорок, — сказала Ася, не поднимая головы. — Сема, у тебя пироги считанные?

— Считанные. По два на брата и один сверху, кто первый успеет.

— Тогда сразу убери два. Азалия еще не пришла, а ты можешь съесть и свое, и ее, еще до того как она придет разденется.

— Я? — Сема прижал ладонь к груди с таким оскорбленным видом, что полотенце съехало с плеча. — Ась, да я ее пирог хоть под замок положу.

— Под замок не надо. Просто на дальний край, откуда твоя рука не достает.

— Моя рука везде достает, — сказал Сема с достоинством и переложил один пирог на дальний край стола.

Я сел на свое место и посмотрел на пустой стул слева. Азалия запаздывала не первый раз: музей в последние недели держал ее допоздна, и к ужину она являлась когда как, вечно с ворохом бумаг под мышкой. Но сегодня стрелки подходили к десяти, а ее все не было.

[Не волнуйся, милый. Придет.]

— Я и не волнуюсь, — сказал я вполголоса. — Я есть хочу.

Ася захлопнула амбарную книгу. Сема разлил похлебку по мискам и сел, покосившись на дальний пирог, после чего демонстративно отвернулся от него всем корпусом.

Мы успели съесть по полмиски, когда в зале звякнул колокольчик, а следом хлопнула входная дверь, впуская с улицы волну холода, докатившуюся даже до кухни. В прихожей завозились: застучали снимаемые ботики, потом что-то упало, и глухое «ой» сопроводило поднятие упавшего.

Азалия вошла на кухню раскрасневшаяся с мороза, в свитере с чужого плеча, с бумажным свертком в руках. От нее пахло улицей: свежим снегом и чуть-чуть печным дымом, который зимний Грозов наносит на всех своих жителей без разбора.

Очки сидели у нее на лбу, воткнутые в растрепанный пучок, и по всему было видно, что про них она давно забыла. Снег таял у нее на прядях мелкими каплями.

— Я опоздала, да? — Она положила сверток на стол и придвинула его к Асе. — Это к чаю, пастила. Я мимо кондитерской шла, а там еще открыто было, ну я и подумала, что раз я все равно опаздываю, то хоть не с пустыми руками.

Ася развернула сверток: внутри действительно лежала пастила, розовая и белая вперемешку, еще пахнущая кондитерской. Для Азалии, как бы это ни звучало, совпадение содержимого и заявленного было уже достижением.

— Садись, — сказала она, наливая Азалии чаю. — Что-то ты сегодня совсем поздно. Музей замучил?

— Нет! — Азалия просияла так, что у нее даже очки блеснули на лбу. — Я была на свидании!

Сема замер с ложкой на полпути ко рту. Ася медленно поставила чайник. Я аккуратно положил надкушенный пирог обратно на тарелку.

— Так, — сказала Ася председательским тоном. — Сядь. Ешь. И рассказывай все с самого начала.

— С какого начала?

— С самого. Мы даже не знали, что у тебя кто-то есть.

— Да у меня никого и нет, — удивилась Азалия, усаживаясь и подтягивая к себе миску. — Просто был такой приятный вечер, и я подумала, что вам будет интересно. Вы же всегда спрашиваете, как у меня дела, а у меня всегда одно и то же, музей да опись, а тут наконец что-то новое.

[Милый, у меня предчувствие, что вечер удался.]

— Тогда правда с начала, — сказал я. — Мы, кажется, что-то пропустили. Какое свидание, откуда?

Азалия отхлебнула из миски и обожглась. Помахав на похлебку ладонью, она начала рассказывать, по своему обыкновению не с того конца.

— Вы же знаете, что я теперь вожу экскурсии?

— Не знаем, — сказали мы с Асей одновременно.

— Ой. — Она моргнула. — А мне казалось, я рассказывала. Ну, значит, вожу. По три раза в неделю, по вечерам после описи. Понимаете, жалованье у консультанта небольшое, я же не в штате, я приглашенный эксперт, а приглашенным платят за часы. А мне все время неудобно.

— Чего тебе неудобно? — спросил Сема.

— Ну как. — Азалия обвела ложкой кухню, чуть не задев самовар. — Я тут живу. Ем ваши пироги. А платить мне за это никак, вы же денег не берете. Значит, я должна хотя бы за еду платить сама или вот, пастилу к чаю приносить, а чисто на жалованье консультанта особо не напокупаешь. Вот я и пошла к директору спрашивать, нет ли еще какой работы.

Я поймал взгляд Аси. Разговор про деньги за постой у нас с ней случался уже не раз и всегда кончался одинаково: Азалия кивала на все мои доводы, а через неделю заводила его снова.

— И директор предложил экскурсии, — продолжала она. — У них экскурсовод одна, пожилая, ей тяжело, а желающих много, зимой в музей ходят охотнее. Он спросил, возьмусь ли я, и назвал плату с каждой экскурсии. Я, конечно, сразу согласилась.

— Сразу, — повторил я.

— Ну да. А чего тянуть? Он же сказал, что больше дать не может, у них фонды расписаны до весны. Неудобно было бы торговаться, он и так мне навстречу пошел.

Она сказала это легко, между двумя ложками похлебки, и уже тянулась мыслью дальше, к следующей части рассказа. А я про себя отметил, что фраза «больше дать не может» в устах директора, у которого желающих много, а экскурсовод одна, звучит крайне неправдоподобно. А еще что торговаться Азалия не стала бы, даже если бы ей предложили водить экскурсии за спасибо.

— И как, ходят? — спросила Ася.

— Ходят! — Азалия отложила ложку и оживилась. — Представляете, ходят, и еще как. Я сама не ожидала. Я перед первой экскурсией всю ночь не спала, план писала. Расписала по минутам: пять минут на вводную, семь на керамику, десять на дивногорский зал. Вышла к людям, открыла рот, и весь план кончился на второй витрине, потому что там стоит корчага с клеймом, а про клейма я могу сутки рассказывать. Я думала, все, разбегутся. А они стоят. Первый раз пришло человек пять, я думала, ну, случайные. А потом семь. А потом десять, и дальше все больше! И самое удивительное знаете что?

— Что?

— Многие ходят по второму разу. И по третьему! Я уже некоторых в лицо узнаю. Есть несколько мужчин, которые были, по-моему, на всех моих экскурсиях вообще. Приличные такие, взрослые, лет по тридцать. Стоят, слушают, кивают.

Сема издал странный звук, что-то среднее между кашлем и хмыканьем, и уткнулся в кружку. Ася подняла бровь и очень внимательно посмотрела на Азалию, потом на меня. Я сохранял лицо.

— А женщины? — спросила Ася самым невинным голосом. — Женщины по второму разу ходят?

Азалия честно задумалась, перебирая в памяти лица.

— Женщины ходят с детьми, — сообщила она наконец. — По воскресеньям. Но по второму разу, кажется, нет. Наверное, им с детьми тяжело выбираться, дети же устают в музее. А мужчинам проще, они после службы заходят или в обед.

— Ну конечно…

— И вот я думаю, — Азалия развела руками, — видимо, я и впрямь неплохо рассказываю? Я сначала боялась, что буду сбиваться. Я же увлекаюсь. Начну про витрину с посудой, вспомню про обжиг, от обжига перейду к глинам, от глин к торговым путям, и все, где я и где витрина. Один раз я вообще забыла показать экспонат, ради которого мы шли через два зала. Так и ушли, не посмотрев. Я потом вспомнила, уже в гардеробе, извинилась, а они смеются: ничего, говорят, придем еще раз.

— Какие ответственные…

— Да! Понимаешь, какие терпеливые? Я бы на их месте на такого экскурсовода жаловалась, а они ходят.

Я представил себе эту картину: музейный зал и в нем десяток-два взрослых мужчин, которые в третий раз слушают, как высокая и невероятно красивая женщина, увлеченно, раскрасневшись, с жаром и тяжелым придыханием рассказывает про глину.

И попробовал представить ту же публику на той же экскурсии, если бы вел ее сухонький старичок из архивного отдела. Публика в моем воображении растаяла на второй же минуте.

— Ну хорошо, — сказала Ася, подперев щеку ладонью. — Экскурсии, слушатели, все ясно. А свидание откуда взялось?

— А, ну это как раз просто. — Азалия придвинула к себе чай. — Среди этих постоянных есть один. Он точно вообще на всех экскурсиях был, с самой первой. Всегда стоит чуть в стороне, слушает очень внимательно, вопросы задает. А неделю назад подошел после экскурсии и подарил цветы.

— Прям букет? — сказал Сема.

— Большой такой! Сказал, в благодарность за рассказ. Мне было ужасно приятно, мне цветы вообще редко дарят, то есть дарят, но всегда с какими-то непоятными вопросами и предложениями. А тут за мою экскурсию.

— А дальше? — спросила Ася.

— А дальше он проводил меня до извозчика. Потом подарил коробку засахаренных орехов, я вам ее приносила, помните, в четверг. Я, правда, тогда не сказала, откуда она, потому что как-то к слову не пришлось. Мне, конечно, было неудобно только получать, — продолжала Азалия. — Он мне цветы и орехи, а я ему что? Так что я стала ему тоже делать приятное. Придержала для него оттиск с новой музейной брошюры, которую напечатают только через месяц, там как раз про керамику, ему же интересно. Потом один раз вынесла показать черепок из фондов, который на экспозицию не попал. Директор, правда, не велит выносить, но я же не выносила, я в дверях показала. И на экскурсиях стала для него специально добавлять подробности, которые в общий рассказ не влезают. Он так внимательно слушает, жалко же человека без подробностей оставлять.

— То есть ты ему тоже, — Ася подбирала слово, — знаки внимания оказывала.

— Какие знаки? — не поняла Азалия.

— Ясно, — сказала Ася. — Продолжай.

— А вчера после экскурсии он подошел и пригласил меня провести с ним вечер. В смысле, погулять. Я сначала растерялась, но потом подумала: он столько моих рассказов выслушал, неудобно отказывать человеку. И согласилась.

— Как его хоть зовут? — спросил я.

— Григорий. — Азалия сказала это с удовольствием, нараспев, отдельным словом. — Он представился еще тогда, с цветами. Очень воспитанный. Приятный на вид. Высокий, ну, не как Сема, обыкновенно высокий. Всегда очень аккуратный, воротничок, перчатки.

— А чем занимается?

Азалия задумалась. Пауза вышла долгая, с прихлебыванием чая.

— Знаешь, я не спросила, — призналась она наконец. — Как-то не пришлось. Мы все больше про музей говорили, про экспонаты. Зато я точно знаю, что теперь он разбирается, чем ранний дивногорский обжиг отличается от позднего.

Сема снова издал свой звук в кружку. Я мысленно согласился: молодой человек, способный запомнить признаки дивногорского обжига, заслуживал как минимум знакомства.

— Хорошо, — сказала Ася. — Значит, вчера он тебя позвал. А само свидание?

— Мы гуляли. Он ждал меня у музея, с цветами опять, мы прошли по набережной до самого моста и обратно, потом зашли греться в кондитерскую, он взял мне горячий шоколад. И все это время мы разговаривали.

— О чем? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Об истории! — Азалия просияла. — Петр, это удивительный человек. Я ему рассказывала про старофаренскую застройку, про то, как по слоям кладки можно прочитать три пожара и две перестройки, про черепки, про обжиг. Целый час, наверное, рассказывала, если не два. И он ни разу не перебил. Не стал переводить разговор. Слушал, кивал. Ему явно по-настоящему интересна история! Это так редко бывает, вы себе не представляете. Обычно люди на третьей минуте начинают смотреть в сторону, а он нет! А в кондитерской знаете что было? — Она наклонилась над столом, понизив голос: рассказ дошел до самого интересного места. — Я стала объяснять про перестройки и полезла за карандашом, чертить кладку на салфетке. У меня карандаша не оказалось, я его вечно где-то оставляю. Так он достал свой, из внутреннего кармана, отточенный. Носит с собой карандаш! И салфетку потом сложил и убрал в тот же карман. Сказал, дома разберет по свежей памяти.

Она перевела дух и добавила тише, честно:

— С ним легко. Не надо следить за собой, не надо думать, не слишком ли я увлеклась. Увлеклась, и хорошо, ему же интересно.

За столом стало тихо. Сема смотрел в свою кружку так сосредоточенно, будто читал на дне судьбу. Ася глядела на Азалию мягче, чем минуту назад, и уже без насмешки в углах губ. Я вертел в пальцах ложку.

Все нам было понятно и про этот целый час, и про то, каким чудом взрослый служилый человек находит в себе жажду знаний о черепках. Непонятно было одно: влюбленный это человек или просто заинтересованный, причем далеко не в истории. А это как раз была разница, которая нас касалась.

— А потом? — спросила Ася.

— Потом он проводил меня до самой лавки. До крыльца. Было уже поздно, и он сказал, что не простит себе, если я пойду одна. Мы попрощались, и он спросил, можно ли увидеться еще раз, послезавтра. Он заедет за мной сюда вечером, и мы пойдем в театр, у него билеты. Я согласилась. Это же ничего, да? — Она вдруг посмотрела на нас с легкой тревогой: похоже, задним числом заподозрила, что могла что-то напутать в правилах взаимоотношений. — Так можно?

— Можно, — сказала Ася. — Так очень даже можно.

— Вот и я подумала, что можно. — Тревога с нее слетела мгновенно. — Он такой обходительный. И про историю…

— … ему явно интересно, — закончил Сема с самой серьезной миной, на какую был способен. — Мы поняли.

Азалия закивала, довольная, что ее поняли, и потянулась наконец к своему пирогу на дальнем краю. Я поймал момент.

— Азалия. Раз уж он послезавтра заедет сюда, за тобой. Можно нас с ним познакомить? — спросил я.