Глава 9

Она посмотрела на меня поверх пирога, не донеся его до рта.

— Познакомить? — переспросила Азалия.

— Ну да. Пусть зайдет, подождет тебя внутри, а не на морозе. А мы пока перемолвимся с ним словом. Ты у нас живешь уже больше месяца, ты нам не чужая. Нам спокойнее будет знать, что за человек тебя провожает по вечерам, — объяснил я.

Азалия моргнула. Видно было, что сама постановка вопроса «что за человек» для нее нова: человек и человек, слушает про обжиг, дарит пастилу.

— А зачем… — начала она, подумала и махнула рукой. — Хотя знаете, познакомьтесь, конечно. Он вам понравится. И ему наверняка будет приятно, он же видел лавку только снаружи, а тут такие интерьеры, перестроенные по чертежам самого Апостофина, между прочим, с сохранением несущей логики оригинала… Думаю, он будет только рад.

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, послезавтра.

— Послезавтра! — Азалия наконец надкусила пирог, зажмурилась от удовольствия и тут же, с полным ртом, вспомнила: — Ой. Мне же надо решить, что надеть. Это ведь все-таки будет театр. У меня есть синее платье и есть серое, но у синего воротник, а у серого… — Она встала, не выпуская пирога. — Я пойду посмотрю. И еще мне надо записать одну мысль, пока не ушла. Спасибо, было очень вкусно!

И ушла, унося пирог вместе с мыслью. Мы остались втроем. Сема первым нарушил молчание.

— Цветы. Орехи. Пастила. И ни разу не перебил. — Он загнул три пальца и посмотрел на них с уважением. — Основательный человек идет к цели.

— Вопрос, к какой, — сказала Ася, повторяя мои мысли. — Она же не видит ничего. Вообще. Ей хоть серенаду под окном пой, она решит, что человек интересуется акустикой переулка.

— А может, он и правда историю любит, — сказал Сема без большой уверенности. — Бывают же люди.

— Бывают, — согласилась Ася. — Только люди, которые любят историю, ходят в музей, смотрят на витрины и уходят домой читать книги по истории. А не стоят три раза подряд на одной и той же экскурсии со свежими цветами наготове.

— Может, у него память плохая.

— С плохой памятью он бы дивногорский обжиг с первого раза не запомнил.

Сема подумал и сдался:

— Тоже верно.

— Поэтому и познакомимся, — сказал я. — Посмотрим на него вблизи. Поговорим. Люди на разговоре видны.

— Поговорим, — повторил Сема, и в голосе его прорезалось что-то такое, от чего мне на миг стало жаль послезавтрашнего гостя. — Я тоже поговорю. У меня и вопросы уже есть.

— Только без увечий, — сказала Ася.

— Какие увечья, Ась. Разговор по душам.

У Азалии, что-то опять упало. Лавка дождалась, пока Ася загремит посудой у лохани, и сказала мне одному, тихо и задумчиво:

[Знаешь, милый, что мне во всем этом нравится больше всего? Она пришла и рассказала. Сама, сразу, все как есть. Значит, уже признает, что тут ей тоже дом. А ухажера послезавтра посмотрим. И если он хоть чем-то ее обидит, я ему дверь на пальто зажму, а потом спущу на него Лизу.]

Через два дня, под вечер, Лавка стояла прибранная и подозрительно тихая. Азалия ушла наверх собираться, и с тех пор оттуда доносились звуки перекладываемых вещей, а один раз, отчетливо, звук уроненного зеркальца. Что это было именно зерцальце было понятно по тихой ругани.

Ася протирала прилавок, хотя он в этом не нуждался. Сема возился в глубине зала с ящиком, который не требовал ни переноски, ни возни. Хоня сидел на своем месте посреди прилавка, поджав лапы, и глядел на дверь.

Все мы, в общем, смотрели на дверь.

Колокольчик звякнул ровно в назначенный час, минута в минуту. Вошедший задержался на пороге. Сняв шапку, он только после этого шагнул внутрь.

Молодой человек лет двадцати шести, в добротном пальто чиновничьего сукна, застегнутом на все пуговицы. Воротничок белый, свежий, перчатки серые, в левой руке букет, обернутый от мороза бумагой и оттого похожий на огромный кулек семечек.

Держался он прямо, почти до отрепетированности. Взгляд его, обежав зал, споткнулся сначала о полки с товаром, затем о Хоню.

Кот повернул голову и проводил гостя от двери до середины зала одним ровным движением, не шевельнув корпусом. Гость посмотрел на кота, на его глаза, в которых от лампы зажглась искра, и на всякий случай слегка поклонился.

[Пришел минута в минуту, поклонился коту. Милый, я почти готова его полюбить. Почти.]

— Добрый вечер, — сказал гость. — Григорий. Я за Азалией… то есть я хотел сказать, у нас с Азалией условлено. Она предупредила, что мне можно подождать здесь.

— Можно и нужно, — сказал я, выходя навстречу. — На улице не май. Она сейчас спустится.

Сверху, как по заказу, донесся грохот чего-то легкого, но многочисленного, вроде рассыпанной шкатулки с драгоценностями, и приглушенное «ой». Григорий поднял глаза к потолку.

— Собирается, — пояснил я. — Проходите, присаживайтесь.

Он присел на стул для посетителей, положив букет на колени, как папку с докладом. И тут из глубины зала вышел Сема.

Надо было знать Сему, чтобы оценить, что это был за выход. Обычный Сема, при всех своих двух метрах, умудряется визуально занимать мало места, что обеспечивалось в первую очередь его дружелюбным по большей части настроем и улыбкой.

Но этот Сема шел прямо, развернув плечи во всю ширину, набычившись, и каждая половица под ним проседала с медленным, значительным скрипом. Лавка ему явно аккомпанировала. Подойдя, он навис над сидящим гостем так, что тот буквально оказался в тени.

— Григорий, значит, — сказал Сема голосом на пол-октавы ниже собственного.

— Григорий, — подтвердил гость и привстал было, но привставать было некуда: сверху был Сема.

— Сиди. — Сема упер кулаки в бока. — Разговор у меня к тебе короткий. Азалия нам рассказывала, что ты на ее экскурсии ходишь. На все подряд. Слушаешь про историю.

— Хожу, — осторожно согласился Григорий. — Слушаю.

— Про историю слушаешь, — с нажимом повторил Сема. — Вот и ответь мне: какие у тебя планы на нашу Азалию? Потому что если у тебя, кроме истории, есть какие-то другие намерения, то выйдет, что ты ей соврал. А я очень не люблю, когда врут. Очень.

Последнее «очень» Сема произнес, наклонившись еще ниже, и Григорий вжался в спинку стула вместе с букетом.

— Никаких других намерений, — заверил он быстро. — Только лекции. Только история. Исключительно.

— Исключительно, — повторил Сема и с полминуты изучал его лицо с расстояния в две ладони. Потом выпрямился, кивнул каким-то своим мыслям и удалился в другую часть зала.

Григорий вытащил из кармана платок и промокнул лоб. Пальто на нем было застегнуто по-прежнему на все пуговицы, и в натопленном зале это начинало сказываться. Ну, или, может быть, пот выступил еще по каким-то причинам. Не знаю даже.

Тут подошел я, и по контрасту с Семой мой приход, вероятно, показался ему явлением ангела.

— Вы уж простите, у нас тут по-семейному, — сказал я самым светским тоном, придвигая себе второй стул. — Петр Алексеевич, хозяин этой лавки. Азалия пока живет у нас, гостьей. Так что мы, можно сказать, принимающая сторона.

— Очень приятно. — Григорий пожал протянутую руку с облегчением утопающего. — Григорий. У вас замечательный… — он поискал слово, косясь на Хоню, — замечательный дом.

— Согласен, — согласился я. — С характером. Как вам, кстати, нынешняя зима? Который день метет.

— Метет, — с готовностью подхватил Григорий. — Снегу навалило, на службу не проехать, извозчики цены подняли втрое.

— И не говорите. А служите вы где, если не секрет?

— В акцизном управлении. Губернском. — Он чуть приосанился, насколько позволял стул. — Столоначальник.

— Смотрите-ка, — сказал я с уважением. — Столоначальник, в ваши-то годы. Стало быть, человек на виду, с перспективой. Бумаги, отчетность, ревизии?

— Все так. Работа ответственная, зато твердая. Жалованье, к празднику наградные.

— Прекрасно, прекрасно. — Я покивал, дал разговору полностью улечься в мирное русло, выдержал паузу и спросил тем же ровным светским тоном, каким только что говорил о погоде: — А скажите, Григорий. Если я попрошу одного своего знакомого из отдела МОЛОТ навести справки о вашем ведомстве и о вас лично, он там что-нибудь найдет?

Наступила тишина. Сема прекратил шебуршать, явно прислушивался. Следующей за ней не последовало.

Григорий сначала улыбнулся, готовый принять это за шутку. Потом посмотрел мне в лицо, улыбку убрал и сглотнул. Пальцы его сами собой прошлись по пуговицам пальто сверху вниз, проверяя, все ли застегнуты.

— Простите… из МОЛОТа? — переспросил он.

— Ну да. У меня там приятель служит, детективом. Славный человек, дотошный.

— Но я… — Григорий выпрямился, и воротничок его при этом движении слегка перекосился. — Наводите, разумеется, ваше право. Я человек ответственный. У меня по службе ни единого взыскания, все ведомости в срок, приход с расходом сходится копейка в копейку…

— Вот и я вижу, человек ответственный, — кивнул я ровно с тем же выражением. А скажите мне тогда, как человек ответственный: может ли ответственный работник, столоначальник, между прочим, посреди рабочего дня, через день, отлучаться на часовые экскурсии в музей?

Григорий открыл рот. Закрыл. Букет у него на коленях хрустнул оберточной бумагой.

— У нас… — Он прокашлялся. — У нас в управлении обед длинный. Полтора часа по регламенту. Я в обед хожу. В музей то есть. В свой законный обед.

— Точно в обед?

— Да-да. — Он прижал свободную ладонь к груди. — Честное слово, в обед!

— Ну в обед так в обед, — легко согласился я, и Григорий перевел дух ровно на то время, которое понадобилось мне для следующей фразы. — Кстати, об экскурсиях. Вы ведь у Азалии постоянный слушатель, она говорила. Самый внимательный. Мне, признаться, завидно: я вот все послушать не выберусь. Расскажите хоть, о чем там речь? Она вроде бы про дивногорскую керамику рассказывала. Чем там, напомните, ранний обжиг от позднего отличается?

Пауза, которая за этим последовала, была прекрасна. Григорий смотрел на меня круглыми глазами: на ровном месте, в гостях, между чаем и погодой, ему устроили экзамен за весь гимназический курс.

— Обжиг… — начал он. — Ранний обжиг, он… менее совершенный. Технически. А поздний, соответственно, более. Совершенный.

— А по каким признакам это видно? Она же наверняка объясняла. По черепку, говорят, прямо видно.

— По черепку видно, да. — Григорий кивнул с отчаянной уверенностью. — Цвет. Цвет другой. И… фактура. У раннего фактура такая… более… ранняя.

— А корчага с двойным клеймом? Во второй витрине которая. Про нее Азалия, я слышал, целую лекцию читает.

— Замечательная корчага, — сказал Григорий с чувством. — Очень… очень познавательная. Я, честно говоря, все экспонаты сразу не удержу в памяти, там же их сотни, но общее впечатление всегда исключительно познавательное. Азалия удивительно рассказывает. Заслушаешься.

— Вот и я говорю, — согласился я, глядя ему в глаза. — Иные вон по несколько раз ходят. Слушают.

Григорий выдержал мой взгляд секунды полторы, после чего стал сосредоточенно поправлять бумагу на букете.

И тут под его правым ботинком отчетливо, длинно скрипнула половица. Сама, он не шевелил ногой. Григорий посмотрел вниз. Половица скрипнула еще раз, уже под левым.

— Мыши? — спросил он с надеждой.

— Что вы. Хоня мышей не терпит. — Я кивнул на кота. Хоня в подтверждение медленно повернул голову к гостю, и в дымчатом глазу его снова зажглась искра.

Лампа на прилавке мигнула и погасла, точно на нее дунули. При том что она была магическая. Григорий уставился на лампу. Лампа, помедлив, разгорелась снова.

— У вас… — начал он.

— Сквозняк играет, — сказал я, не дав ему закончить. — Метель же.

Над дверью сам собой брякнул колокольчик. Один раз, коротко, как смешок. Григорий обернулся на дверь всем корпусом: дверь была закрыта, и за стеклом ее стояла пустая снежная улица.

— Никого, — сообщил я. — Показалось вам.

— Но колокольчик…

— Какой колокольчик?

Григорий посмотрел на меня. Я смотрел на него ясно и участливо, докторским взглядом. Часы в углу вдруг пробили семь, глубоко и торжественно, при том что стрелки их показывали половину шестого.

— Часы, — слабо сказал Григорий, — бьют.

— Бьют, — подтвердил я. — Часам положено.

— Семь. А на них половина шестого.

— Где семь? — Я обернулся к часам с искренним недоумением. — Вам послышалось. Григорий, вы, часом, не переутомились на службе? Отчетность, вы говорили, ревизии. Бывает, знаете, от бумаг: в ушах звенит, мерещатся всякое. Вы бы поберегли нервы, вам еще в театр.

— Дом старый, — сказал Григорий, беря себя в руки. Он расправил плечи и, утвердив букет на коленях ровно, повторил уже спокойнее, для себя: — В старых домах всегда так: усадка, сквозняки. — Он кивнул на Хоню как на главный аргумент. — Все объяснимо.

[А он ничего, милый. Держится. Колени вон только выдают: букет на них подпрыгивает, как на телеге. Но не вскочил, не побежал. Ставлю ему четыре с минусом, и то минус за фактуру, которая более ранняя.]

Мимо нас в сторону лестницы прошла Ася со стопкой чистых полотенец. Проходя, она приостановилась на полшага, посмотрела на Григория внимательно и доброжелательно и сказала между делом, буднично:

— Я, если что, чувствую, когда мужчина врет. Профессиональное.

Над ее раскрытой ладонью, поверх полотенец, вспыхнул и заплясал маленький синий огонек. Ася полюбовалась им секунду, сжала пальцы, огонек погас, и она пошла себе дальше, к лестнице, не оборачиваясь.

Григорий проводил ее взглядом до последней ступеньки и сглотнул так, что дернулся воротничок.

— Колдунья, — пояснил я. — Работает у меня. Они с Азалией очень хорошо дружат.

— Очень… — Григорий поискал слово, — очень удобно, наверное. В хозяйстве.

— Не то слово.

Колокольчик над дверью звякнул снова, на этот раз по делу: с улицы, вместе с облаком снега, вошла Варя. С порога она охватила взглядом мизансцену: мы с напряженным молодым человеком сидели на стульях друг напротив друга, а из второго выглядывал Сема, которому было любопытно, но которому по образу было не положено любопытствовать.

О визите Григория она знала, я ей рассказал, и сегодня она приехала именно в этот час явно не просто так.

— Добрый вечер, — сказала она, вешая шубу на крючок. — Я не помешала?

— Никоим образом. — Я поднялся ей навстречу. — Варя, это Григорий, знакомый Азалии. Ждет ее в театр. Григорий, это Варвара Дмитриевна Ростовцева.

— Очень приятно. — Григорий вскочил и поклонился, явно радуясь появлению нового человека, при котором, по его расчетам, ему станет полегче.

Расчет его не оправдался в первую же минуту.

— Театр — это прекрасно, — кивнула Варя, усаживаясь на мое место. — А скажите, Григорий, как вы относитесь к скульптуре?

— К скульптуре? — Григорий, уже наученный этим вечером, ответил осторожно: — Положительно.

— К какой школе вы более расположены? Грозовский реализм, столичная стилизация, южная экспрессия?

Григорий посмотрел на меня. Я глядел на Варю с живейшим интересом, всем видом показывая, что вопрос законный и давно назревший.

— Я, пожалуй… — Он взвесил слова с канцелярской осторожностью. — Пожалуй, реализм. Он реалистичнее.

— Любопытно. — Варя чуть наклонила голову, разглядывая его с фирменным прищуром. — А как вы в таком случае оцениваете Самойлова? Его поздний период многие считают отходом от реализма в сторону как раз стилизации. Линия спорная.

— Самойлов… — Григорий промокнул лоб платком, уже не скрываясь. — Самойлов, безусловно, крупная фигура. Но поздний период, вы правы, спорный. Очень спорный период.

— А Елисеев? Его механические животные: это, по-вашему, скульптура или уже артефакторика? Вопрос, между прочим, принципиальный, о него ломают копья.

— Механические животные… — Григорий покосился на Хоню. Хоня смотрел на него в упор. — Я полагаю… и то и другое? В известном смысле?

— Что же, — Варя медленно, веско кивнула: соискателя решено было пощадить. — Что ж. Позиция обтекаемая, но хотя бы честная.

Григорий обмяк на стуле. Платок он больше не убирал, держал в кулаке наготове. Букет на его коленях за этот вечер потерял всякую парадность и выглядел так, будто вместе с хозяином прошел досмотр на въезде в город.

Тут наверху хлопнула дверь, и по лестнице простучали быстрые шаги. Азалия спустилась в зал, и на лестнице ей навстречу повернулись все головы разом, включая Хонину.

Она была в синем платье с воротником и по случаю вечера явно приложила усилия: пучок ее сегодня почти держался, из него выбилось от силы две пряди, а на плечах лежала пуховая шаль. Очки, разумеется, сидели на лбу, будто они уже были частью прически.

Григорий поднялся со стула так, будто под ним распрямилась пружина. Букет он держал перед собой обеими руками, и лицо у него сделалось такое, что все вопросы этого вечера, включая варин про Елисеева, можно было считать закрытыми.

Никаким расчетом такое лицо не делается, ведь расчет следит за собой. А Григорий забыл и про букет в руках, и про нас всех, и стоял, глядя на лестницу, приоткрыв рот на первом слоге ее имени.

— Азалия, — сказал он и запнулся. — Вы… Добрый вечер.

— Добрый вечер! — Она просияла и заторопилась вниз, придерживая шаль. — Я долго, да? Я долго. Простите. Я, когда одеваюсь, всегда что-нибудь вспоминаю, а когда вспоминаю, надо же записать… Ой, вы уже познакомились! Как хорошо!

— Познакомились, — подтвердил я, поднимаясь. — И славно поговорили.

Пора было закрывать представление. Я подошел к Григорию и положил руку ему на плечо: плечо под моей ладонью было каменное от напряжения, накопленного за эти пятнадцать минут.

— Григорий. Пока Азалия одевается… одевает пальто, — поправился я, поймав ее удивленный взгляд, — два слова напоследок. Вы на нас не обижайтесь. И не пугайтесь, ради всего: пугать вас никто не хотел, ни Семен, ни я, ни половицы. — Половица под моей ногой в этом месте издала короткий невинный скрип, и я переждал его, не моргнув. — Вы человек взрослый и, думаю, сами уже кое-что поняли. Азалия у нас, скажем так, немного не от мира сего. Это не недостаток, это просто данность: полголовы у нее всегда занято историческими фактами. Такого человека легко обмануть. К такому человеку легко втереться в доверие. И мы, все, кто тут живет, за нее в некотором роде в ответе: не по бумагам, по совести. Вот и хотели поглядеть, что вы за человек, пока не поздно. Боялись, честно скажу, как бы не аферист или чего еще хуже.

Григорий слушал молча, и по мере моих слов плечо под ладонью понемногу отпускало.

— Но теперь вижу: не аферист, — сказал я. — У афериста легенда отскакивала бы от зубов, и про обжиг он бы справочник вызубрил. А вы, скажем так, плавали честно. Так что мешать вам никто не будет. Идите в театр, и хорошего вам вечера. Еще раз извиняюсь и удачи. Она вам понадобится: с ней, — я кивнул на Азалию, — не соскучишься.

— Спасибо, — сказал Григорий. Он выдохнул, длинно, всей грудью, и разом стал на пару лет моложе и на полголовы выше. — Спасибо, Петр Алексеевич. Я… — Он оглянулся на Азалию, которая у вешалки сражалась с рукавом пальто, не умолкая при этом ни на секунду, и понизил голос: — Я вам честно скажу. Про обжиг я действительно ничего не запоминаю. Стараюсь, но не запоминаю: она рассказывает, а я слушаю, как она рассказывает, и все, потому что просто любуюсь. Но я научусь. Справочник, вы правы, есть такой, я уже приценивался.

— Вот это правильно, — серьезно сказал я. — С двойным клеймом корчагу выучите первой. Она спросит.

Ася тем временем отвоевала у пальто азалин второй рукав, Сема вынес откуда-то из-за прилавка и молча вручил Григорию сверток, от которого пахло его сегодняшними пирогами: провизия на вечер выдавалась гостю, очевидно, в знак полного помилования. Варя, стоя у прилавка рядом с Хоней, наблюдала за проводами с откровенным зрительским удовольствием.

— Всем до свидания! — Азалия, уже в пальто, с уголком записной книжки, торчащим из кармана, обернулась в дверях. — Мы в театр! Как славно, что вы познакомились, я же говорила, что он вам понравится. Григорий, идемте, идемте, вы не представляете, какая у них лепнина в фойе, ее делали еще при…

Дверь закрылась, отрезав лепнину на самом интересном месте. Колокольчик звякнул им вслед, на этот раз чисто и приветливо. Сквозь стекло видно было, как они идут через переулок по свежему снегу: Азалия говорит, размахивая муфтой, Григорий несет букет и слушает, наклонив к ней голову.

Мы остались в зале вчетвером, не считая кота.

— Ну, — сказал Сема, первым нарушив тишину, и сам себя поправил: — Скажу так: парень ничего. Я на него дыхнул, а он не сбежал.

— Ты на него не дыхнул, ты на него обрушился, — сказала Ася. — Я слышала, как у него сердце стучало. Но соглашусь: ничего. Врал он только про обеды, и то потому, что правда совсем уж жалкая: наверняка отпрашивается у начальства и отрабатывает вечерами.

— Про скульптуру он не знает ровным счетом ничего, — вставила Варя тоном официального заключения. — Что, замечу, говорит в его пользу: он ни разу не попытался сделать вид, что знает. Обтекал честно. Петь, вы всех гостей так принимаете?

— Только женихов, — сказал я. — Гостей мы поим чаем.

— Запомню. — Она улыбнулась и почесала Хоню за поворотным ухом; ухо с щелкающим звуком повернулось следом за ее пальцами.

Я запер за ушедшими дверь и погасил лишнюю лампу.

День в Лавке шел обычным чередом. Я сидел у окна и разбирал заедающий механизм чьих-то карманных часов, которые взял в работу бесплатно чисто чтобы вспомнить.

— Петр Алексеевич. Здравствуйте, — я настолько увлекся, что не услышал гостя, пока он не подошел вплотную.

Я поднял взгляд. Надо мной стоял Котов.

— Дмитрий Романович! — я встал, вытащил из глаза монокуляр и протянул ему руку. — Рад видеть. Присаживайтесь.

Он опустился на клиентский стул, поставил на колени плоский кожаный портфель.

— Дело у меня не совсем по вашей части. Хотя, может, и по вашей… в общем помощь нужна.

— Рассказывайте, — кивнул я.