Глава 11

На следующий день с утра все пошло по заведенному, процедуры и купель, но к вечеру парк ожил: служители развесили по аллеям фонари, выкатили на площадку перед садом столы с напитками, и распорядитель в лентах через плечо объявил вечер забав для всех желающих.

Забавы предлагались степенные, курортные: лабиринт и шахматный турнир в зале, а под навесом обещали борьбу на руках. Первым по программе шел лабиринт.

Живой лабиринт рос за парком: стены из плотного темного кустарника выше человеческого роста, стриженные ровно, как по линейке. Игра была старая, детская: водящему завязывают глаза, желающие прячутся по коридорам, и водящий ловит их на ощупь и на слух. Но взрослая степенная публика записывалась в прятки с таким азартом, что очередь выстроилась до столов с морсом.

В водящие меня определила Ася. Просто взяла за рукав и вывела на площадку перед распорядителем:

— Вот он у нас с закрытыми глазами часы собирает. Явно опытный.

— Спасибо, Ася, — сказал я под общий смех.

— Не за что, — великодушно ответила она.

Распорядитель завязал мне глаза плотной лентой, трижды повернул вокруг себя и подтолкнул ко входу. Публика с шорохом и хихиканьем рассыпалась по коридорам. По правилам мне полагалось выловить пятерых за четверть часа, чтобы победить.

Темнота под лентой была полная. Я вытянул руку, нашел прохладную стену кустарника и пошел вдоль нее, слушая. Лабиринт шуршал со всех сторон шагами и сдержанными смешками. Где-то слева кто-то наступил на ветку и замер.

[Милый, а хочешь, помогу? Я их всех прекрасно слышу. Двое за первым поворотом направо, дама в кустах притаилась, дышит, как самовар. Скажу, куда идти, и через три минуты свободен.]

— Не вздумай, — пробормотал я себе под нос. — Это нечестно. И неинтересно.

[Эх. Как скажешь.]

Первым я поймал того, кто наступил на ветку: пошел на замершее дыхание и через три шага взял за рукав хихикнувшего господина.

Вторым попался Сема. Тут не требовалось никакой Лавки: он честно старался не дышать, но воздуха ему нужно было, как кузнечному меху, и гудел он на весь коридор.

Третьей стала та самая дама-самовар, обнаружившая себя запахом валерианы.

На четвертом вышла заминка. Я кружил по коридорам, слушал и никак не мог взять след: народ пообвыкся, затих, научился стоять смирно.

[Скучаешь? Могу спеть. Или подсказать. Подсказать, честно говоря, хочется больше.]

— Терпи, — шепнул я. — Мне же терпится.

[Тебе весело, вот и терпится. Ладно. Одно скажу не в подсказку, а в наблюдение: духи у твоей Вари сегодня те самые, с бергамотом.]

Это была, конечно, чистой воды подсказка, и мы оба это понимали. Но бергамот я и сам уже поймал: тонкая нить запаха тянулась справа, из тупикового кармана. Я прошел мимо кармана, не останавливаясь, а потом вдруг резко развернулся и растопырил руки на весь проход.

В руки, взвизгнув, влетела Варя.

— Нечестно! — заявила она, отдышавшись. — Ты подглядывал!

— Я тебя унюхал.

— Это еще хуже, — решила она, но из рук не выбралась, а пятого пойманного мы искали уже вдвоем: Варя, вопреки всем правилам, висела на моем локте и громким шепотом уводила меня в неправильную сторону.

Пятым, уже на исходе времени, стал Лев, выданный собственным смехом: Азалия, которой, похоже, стало скучно, вполголоса читала спутнику лекцию об истории садовых лабиринтов, и Лев не выдержал на моменте про минотавра.

Распорядитель снял с меня ленту под всеобщие аплодисменты. Я проморгался, нашел взглядом своих, махнул им рукой и пошел через расступающуюся публику к столу с морсом: после четверти часа темноты вечерний парк казался освещенным, как бальный зал.

Шахматный турнир шел в малом зале, при свечах и полной тишине, которую нарушал только стук фигур и покашливание болельщиков. Записалось человек тридцать. Я записался тоже: в шахматы я играл всю прошлую жизнь и рука по доске, как выяснилось, скучала.

Играли на вылет, по укороченной курортной партии. Первых двух соперников я прошел спокойно, третьего с некоторым трудом. Варя сидела за моим плечом все партии, в шахматы не умея играть совершенно, и болела по собственной системе: следила не за доской, а за лицами.

— Ты выигрываешь, — шепотом сообщала она мне. — У него усы дергаются.

— Спасибо.

К четвертой партии вокруг сильных досок собралась публика. Соперник мне достался цепкий, немолодой чиновник со злым прищуром, и на этой партии Варина система дала сбой.

Я отдал ему коня, потом слона, и позиция моя на вид сделалась совсем сиротской: у него фигур стояло заметно больше, и болельщики за его плечом уже переглядывались с одобрением.

Варя тревожно наклонилась к моему уху:

— Петя. У него больше лошадок.

— Вижу.

— Ты точно побеждаешь?

— Побеждаю, — сказал я, двигая пешку.

Чиновник фыркнул, забрал пешку ферзем, и капкан захлопнулся: ферзь его встал ровно туда, куда я его четыре хода вел. Вилка, размен, и через три хода он остановил часы и протянул руку, глядя на доску со злым уважением.

— Заманили, — сказал он. — Красиво заманили, признаю.

Между партиями в зал заглянули Сема с Николаем, посмотреть, как у меня дела. Сема постоял над доской, поизучал позицию.

— В шашках понятнее, — решил он наконец.

Николай оказался болельщиком поосновательнее: принес мне морсу и изучил турнирную таблицу.

— На вас, между прочим, ставят, Петр Алексеевич.

— Кто ставит?

— Публика. Морсом. Я поставил два стакана.

В финале меня ждал сухонький старик с серебряной бородкой, тихий и вежливый, который до того снимал всех своих соперников без видимых усилий. Уже по тому, как он расставлял фигуры, ровно по центрам клеток и при этом не глядя, я понял, что сейчас мне будет интересно.

[Хочешь, подскажу?]

«Да что тебе неймется? Просто следи и наслаждайся».

[Это скучно.]

«Когда вернусь, мы с тобой сыграем пару партий, идет?»

[Идет!]

Старик не заманивал и не блефовал, он просто видел доску глубже меня, и давил ровно, без единой ошибки, как пресс. Я сопротивлялся, сколько мог, разменял все, что менялось, увел короля в угол и сдался на сорок втором ходу, когда сопротивляться стало попросту нечем.

Зал поаплодировал обоим. Старик пожал мне руку сухой крепкой ладонью и задержал ее.

— Хорошая партия, — сказал он. — Вы напрасно сдались на два хода раньше времени, там оставалась одна забавная возможность. Но в целом, молодой человек, скажу так: в вашем возрасте так играть дорогого стоит. И школа чувствуется. Старая школа.

— Спасибо, — искренне ответил я. — Вы даже не представляете, насколько старая.

Варя по дороге из зала взяла с меня слово научить ее ходам.

Пока я двигал фигуры, остальные тоже не скучали. Ася с Ларой сходили на кегли, откуда Лара вернулась с призом, корзинкой земляничного мыла. Николай отметился в метании колец, Азалия взяла первый приз в викторине, чем, кажется, удивила только ведущего.

А под навесом у купели тем временем началась борьба на руках, и туда, вернувшись из зала, потянулись мы все: за столом с зеленым сукном сидел Сема.

Записался он шутки ради, положил первого соперника за секунду, второго за две, и к моему приходу дошел до финала, не вспотев. Публика вокруг стола стояла уже в три ряда.

Финальным его соперником вышел мужчина лет сорока, на голову ниже Семы, но шире в кости, с головой, переходившей в плечи будто бы без всяких промежуточных станций, и спокойными светлыми глазами. Двигался он мягко и неторопливо, как большой зверь.

— Игорь, — представился он, усаживаясь и утапливая локоть в сукно.

— Сема.

Они сцепили ладони, и распорядитель дал отмашку.

Первые секунды не происходило ничего. Совсем ничего: две руки стояли вертикально, как влитые, только по предплечьям обоих пошла мелкая дрожь, а лица медленно наливались кровью.

Потом рука Семы двинула чужую на ладонь вниз. Публика загудела. Игорь чуть повел плечом, и руки вернулись в вертикаль, постояли и пошли уже в другую сторону.

Так они и ходили: на ладонь туда, на ладонь обратно. Толпа вокруг густела с каждой минутой, набежали даже служители. Наши болели в голос. Ася командовала «Дави!». Николай пытался делать прогнозы, кто возьмет верх, постоянно меняя сторону, а Лара просто охала.

[Милый, я, конечно, в мышцах понимаю мало, но по-моему, наш крепче. Смотри, у того уже ухо красное. Это ведь что-то значит?]

Ухо у Игоря действительно горело, но тревожило меня не ухо. На третьей минуте я заметил, что Игорь перестал следить за рукой. Он смотрел Семе в лицо, спокойно и внимательно, и дышал ровнее, чем вся публика вокруг. А на четвертой, поймав момент, он коротко, всем корпусом, довернул кисть, и Семина рука легла на сукно.

Навес взорвался аплодисментами обоим. Сема потряс кистью, посмотрел на нее с легким недоумением, и первым протянул ее сопернику:

— Здорово. Как это вы в конце?

— Дыхание, — охотно объяснил Игорь, пожимая руку. — На вдохе человек всегда слабее. Годы тренировок, парень. Но жать тебе руку, между прочим, боязно: такой силы я лет десять не встречал.

Тут с Львом, стоявшим рядом со мной, что-то произошло. Он вгляделся в Игоря, открыл рот, закрыл и наконец выговорил вполголоса, но так, что услышали все:

— Позвольте. Вы же Подберезовый. Игорь Подберезовый, чемпион империи по боксу. Я вас на афише видел, в столице, вы тогда француза в третьем раунде…

— Было дело, — не стал отпираться Игорь. — Только тут я не чемпион, тут я на грязях, отдыхаю, спину лечу.

Публика, разумеется, это услышала: Подберезового обступили, и следующие полчаса он терпеливо жал руки всему курорту.

— Сема, — торжественно сказал Лев по дороге к зданию. — Ты четыре минуты держался против чемпиона империи. Ты понимаешь, что это значит?

— Ну да, — согласился Сема, думая о чем-то своем. — Сильный дядька. А ужин скоро?

Разбудил нас собачий лай.

Он ударил среди ночи, громкий, злой, из-за стены, и лаял так, что дрожал стакан на умывальнике. Варя села в кровати, прижимая одеяло:

— Откуда здесь собака? Сюда же нельзя с животными.

Я уже искал в темноте халат. Часы с тумбочки я по привычке взял тоже.

[Милый, это не собака. Слушай сам: лает четвертую минуту без единой паузы на вдох. Ни один пес так не может, дышать надо. Это механика.]

В гостиной уже собирались наши, сонные и помятые: Сема в одних штанах, Ася в наспех запахнутом халате. Следом подтянулись Николай и Лара с папильотками в волосах. Лай шел из коридора, из соседнего номера.

Там уже стучали. Двое администраторов в сюртуках колотили в дверь четырнадцатого номера, и дверь наконец открылась. На пороге стоял помятый мужчина средних лет в ночной рубахе. В глаза он никому не смотрел и держался за косяк обеими руками.

— Господа… господа, я сейчас все объясню. Это не собака. Это будильник, — говорил он.

— Какой будильник⁈ — не выдержал старший администратор.

— Я очень крепко сплю, понимаете, я на службу дважды проспал, меня едва не уволили. Вот я и заказал у мастера будильник, чтобы поднимал наверняка. Лаем. И чтобы выключить было нельзя, пока не проснешься окончательно… и разбить нельзя, я сам просил понадежнее… — Он развел руками. — Он на четыре утра заведен, по службе. Я забыл выключить. А теперь он почему-то не отключается!

— Остановите его!

— Не могу, говорю же!

Я вздохнул. Ночь все равно была испорчена, а мастер, сделавший лающий будильник, заслуживал знакомства хотя бы со своим изделием.

— Позвольте мне, — сказал я, выходя вперед. — Я артефактор. Инструмент возьму, две минуты.

Походный набор ехал со мной даже на курорт, привычка есть привычка. Я вернулся с футляром, надел перстень и вошел в четырнадцатый номер. Будильник обнаружился на комоде: латунная коробка с собачьей головой на крышке, добротная, даже красивая. Лаяла голова так, что закладывало уши.

Перстень показал внутренности лучше всякого света: контур завода перехлестнуло на сдвоенный узел, и сигнальная нить питала лай напрямую, минуя гаситель. Мастер сработал чисто, придраться не к чему, а вот владелец, похоже, однажды уронил коробку углом. Вероятно, при сборах, раз уж проявилось это по приезде на курорт. Я открыл заднюю крышку, развел нити тонким крючком и посадил каждую на свое место.

Лай оборвался на половине гавка. Тишина опустилась такая, что стало слышно, как за окном шумит залив.

Коридор встретил меня аплодисментами. Владелец будильника тряс мою руку и порывался заплатить, я отказался. Администраторы были менее лиричны к нему:

— Две тысячи рублей штрафа за нарушение покоя гостей, сударь.

— Понимаю, — покорно сказал мужчина. — Заслужил.

Расходились, зевая.

— А будильник-то хороший, — сказал Сема, уже когда мы вернулись в свои апартаменты. — Надо у мужика адрес мастера спросить. Аську по утрам добудиться невозможно, а тут…

Договорить он не успел: пинок настиг его раньше.

Понедельник прошел мирно. Утром процедуры, после обеда всей компанией снова засели в купель, в свой уже привычный закуток. Разговор тек ленивый, разомлевший, и катился бы так до самого полдника, если бы Сема не решил пошутить.

Шутка была про то, что Ася в грязи по шею смотрится… Сема еще договаривал, а я уже видел, что зря он это.

Ася не сказала ни слова. Она зачерпнула ладонью грязь, примерилась и влепила ее Семе точно в лицо, от бровей до подбородка, одним плотным шлепком.

Стало тихо. Сема сидел с серым лицом в самом буквальном смысле и медленно отплевывался. Потом из-под грязи открылся один глаз, нехорошо блеснул, и Сема ушел под поверхность целиком.

— Сема, — с подозрением сказала Ася, вглядываясь в грязь. — Сема, ты где? Не смей!..

Договорить она не успела: из глубины ее взяли за ноги и утащили вниз с коротким возмущенным писком. Купель тяжело плеснула. Через секунду Ася вынырнула, вся в грязи от макушки, нашарила рукой еще порцию грязи и швырнула наугад, не разлепив еще глаз.

Вышло скверно: заряд просвистел мимо вынырнувшего раньше нее Семы и смачно расплескался о мою грудь, запачкав брызгами лицо и очки.

Ася проморгалась, увидела, куда попала, и приготовилась извиняться. Я поднялся во весь рост, медленно, с грозным лицом, зачерпнул обеими ладонями самую большую порцию грязи, какую смог удержать, занес ее, примерился к Асе…

И, повернув руки, вывалил все это на голову Варе, сидевшей рядом.

Секунду Варя сидела неподвижно, с грязевой шапкой, сползающей на уши. Потом взвизгнула, захохотала, обеими руками смахнула шапку в мою сторону… и понеслось.

Свалка вышла всеобщая и по-своему справедливая: мужчины в девушек кидали вполсилы и с недолетом, девушки в мужчин со всей душой, хотя старались метить больше в «своих». В представителей своего пола уже без всякого снисхождения.

Лара накрывала по площади, Ася била прицельно, Азалия, увлекшись, разработала способ бить с двух рук веером. Николай геройски заслонял Лару, за что и получал с обеих сторон. Лев с криком «за науку!» принял на себя залп, предназначенный Азалии.

Кончилось все с появлением служителя.

— Господа, — сказал он вежливо, но твердо. — Кидание грязью оздоровительным действием не является. Попрошу помыться и остыть.

Господа, перемазанные по брови, покаянно вылезли и потянулись к душам.

— Ладно, признаюсь, это не совсем скучно, — махнула мне рукой Ася, уходя в женскую раздевалку.

А последний ужин Николай, сам того не зная, превратил в главное зрелище поездки.

На гарнир в тот вечер подавали брюссельскую капусту, тушеную, с маслом. Публика брала ее по ложке, для порядка. Николай, всю поездку евший скромно и как все, замер над лотком раздачи, и я впервые увидел на его лице такое выражение.

— Брюссельская, — сказал он благоговейно. — Ее нигде толком не готовят…

Подавальщица, повинуясь его кивкам, наложила полную глубокую тарелку, с горкой, утрамбованную. С этой тарелкой он и прошел через зал к нашему столу, провожаемый взглядами.

За соседним столом ужинала молодая компания, четверо парней и три девушки. При виде тарелки они притихли, а когда Николай, поработав вилкой минут пять, показал дно, один из парней, рыжий и громкий, не выдержал:

— Ничего себе вы даете! Это же капуста, от нее лопаются!

— Могу еще столько же, — спокойно сообщил Николай, промокая губы.

— Да бросьте!

— На что спорим? — Николай развернулся вместе со стулом.

Сошлись на дороге. Обе компании завтра выезжали в Грозов. Условились просто: если Николай съест вторую такую же тарелку до конца, их сторона оплачивает наши экипажи, не съест, мы оплачиваем их дорогу. Рыжий сбегал к раздаче лично и проследил, чтобы наложили с той же горкой.

— Коля, — тихо сказала Лара, глядя на вторую тарелку. — Может, не надо? Лопнешь ведь.

— Лариса, — Николай посмотрел на нее с нежностью и взял вилку. — Я эту капусту люблю так, что готов лопнуть и без всякого пари!

Первую треть второй тарелки он прошел на одном вдохновении, под нарастающий гул обоих столов. К середине темп упал: вилка стала двигаться размереннее, на лбу выступила испарина, и Николай расстегнул верхнюю пуговицу жилета.

Соседняя компания оживилась. Наши включились в поддержку: Сема ободряюще стучал ладонью по столу, Ася командовала «не части, дыши». Варя просто держала брата за рукав.

На последней четверти за столами стояла тишина, как на финале шахматного турнира. Николай ел медленно, сосредоточенно, отрешившись от мира. Последний кочанчик он наколол, подержал на весу, оглядел с уважением и съел медленно, как десерт. После чего перевернул пустую тарелку кверху дном и положил вилку сверху.

Соседний стол взорвался. Рыжий встал и поклонился в пояс.

— Проиграть такому человеку не стыдно, — объявил он на весь зал. — Проиграть такому человеку честь!

Все рассмеялись.

Обе компании быстро перемешались. Парни по очереди жали Николаю руку, одна из девушек начала допытываться, кто Николай такой и кем работает, но ее быстро осадила Лара. Самый младший из их компании смотрел на пустую тарелку долгим оценивающим взглядом.

— Не советую, — сказал ему Николай отечески. — Тут нужна искренняя любовь к продукту.

Деньги рыжий отсчитал тут же, и Николай принял их с достоинством, после чего заказал побежденной стороне вина за свой счет, чем окончательно превратил спор в общее застолье.

После ужина пошли на последнюю прогулку, всей большой компанией, по главной аллее к воде. Вечер выдался тихий и максимально комфортно теплый. Шли медленно, вразброд, никому не хотелось, чтобы аллея кончалась.

[Хорошо съездили, милый. Я, честно сказать, боялась, что заскучаю тут с вами, но в итоге все было очень даже здорово. Жаль только, что ты часы не мог брать с собой в бассейн этот грязевой.]

У поворота к пристани я оглянулся пересчитать наших и обнаружил недостачу. Ася с Семой шли впереди, Азалия с Львом стояли у парапета над водой, а Николай с Ларой отстали основательно: они остановились в стороне от фонаря, у старой ивы, метрах в двухста от нас, очень близко друг к другу.

Пока я смотрел, расстояние между ними исчезло совсем. Целовались они неумело, но очень серьезно, придерживая друг друга, как что-то хрупкое.

Я отвернулся раньше, чем меня смогли заметить, и повел Варю дальше по аллее, чуть прибавив шагу. Про себя же подумал, что Лару, судя по всему, окончательно впечатлило, как Николай уминал брюссельскую капусту, и что как повод для главного шага в жизни капуста ничем не хуже северного сияния.

Варя проследила мой взгляд, все поняла, просияла и ничего не сказала. Обратно эти двое вернулись минут через десять, порознь метра на два, с одинаково безмятежными лицами, и всю дорогу до апартаментов старательно обсуждали погоду.

Утром выезжали рано. У подъезда стояли оба наших экипажа, оплаченные капустой и рядом пара экипажей соседней компании: рыжий издали помахал Николаю, как старому приятелю.

Когда экипажи тронулись, я обернулся: «Взморье» стояло над водой, длинное и спокойное, и из-за плетня купели поднимался пар. По главной аллее уже прогуливалась к процедурам новая смена степенной публики.

Варя устроилась у меня на плече, готовясь дремать всю дорогу. Напротив Ася листала расписание какого-то другого курорта, добытое у администратора, и делала в нем пометки.

— Активный отдых, — сказала она, поймав мой взгляд. — Под Новоградом. Я предупреждала.

— А я и не спорю, — миролюбиво ответил я и прикрыл глаза.

Экипаж качнуло на повороте, залив в окне сменился полями, и мы поехали домой, где нас ждали Лавка и кот.

После курорта торговля быстро взяла свое. Сема с утра разбирал на складе прибывшую партию, Ася за прилавком переписывала ценники на обереги, Хоня дремал на своем месте у кассы, развернувшись к солнечному окну.

Колокольчик звякнул в начале двенадцатого. Вошел мужчина лет сорока, в летнем сюртуке хорошего сукна, но ношеном не первый сезон: деньги у человека водились, но тратить их на обновки он не спешил. Снял шляпу, огляделся.

— Мне нужен господин Воронов. Петр Алексеевич.

— Это я.

— Илья Николаевич, — он коротко поклонился. — Мне вас рекомендовал сослуживец. Сказал: если дело непонятное и никто не берется, идти в «Лавку Чудес».

— Смотря насколько непонятное. Присаживайтесь.

Он сел на стул для посетителей, устроил шляпу на коленях и помолчал, собираясь с духом.

— Вы только не смейтесь, Петр Алексеевич. У меня на даче завелся полтергейст.