Глава 10

Часы лежали во внутреннем кармане, где им и полагалось. Я похлопал по сукну, и тут колокольчик над дверью звякнул: с улицы вошел Николай, в дорожном костюме.

— Экипажи у дверей, — объявил он. — Варя с Ларой уже там. Грузимся, Петр.

Дорога к заливу заняла три часа с небольшим. Ехали двумя экипажами: в нашем мы с Варей и Ася с Семой, во втором Николай с Ларой и Азалия со Львом.

Лев был парнем лет двадцати семи, широким в кости, с простым открытым лицом и крепкими короткопалыми руками. Азалию он выгружал из экипажа бережно, как ящик со стеклом, успевая при этом спорить с ней о какой-то датировке. В отличие от прошлого ухажера, его археология и история интересовали явно искренне.

К середине дня за поворотом открылся залив, серый и широкий. Курорт «Взморье» стоял над самой водой: длинное трехэтажное здание с двумя крыльями, за ним парки, с идеально расчищенными дорожками.

У стойки вышла заминка. Администратор, сверившись с книгой, выложил перед Николаем четыре ключа.

— Четыре двухместных, как заказывали.

Николай посмотрел на ключи, потом на Лару, которая с преувеличенным вниманием изучала доску с расписанием концертов, и порозовел.

— А скажите, любезный. Есть у вас что-нибудь общее, большое? Апартаменты, чтобы всей компанией?

— Есть «Янтарные», на третьем этаже. Гостиная, шесть спален на два места каждая, три ванные комнаты. Но это будет повышение цены на…

— Записывайте, — оборвал его Николай с облегчением, которое слышала, по-моему, вся стойка.

Апартаменты оказались размером с хороший дом: просторная гостиная с камином и окнами на залив, длинный коридор со спальнями. Разбирались недолго. Мы с Варей заняли угловую, все еще чуть смущаясь этой новой для чужих глаз очевидности; Ася с Семой взяли соседнюю без всякого смущения; Азалия с Львом устроились ближе к гостиной. Николай и Лара, не сговариваясь и не глядя друг на друга, разошлись по спальням в разных концах коридора.

Внизу выдали расписание: процедуры с утра по записи и общая купель после обеда. Вечерами обещали концерты. Ужин в семь. Дневные процедуры мы уже пропустили, о чем служитель сообщил нам с искренним сочувствием.

Ужин подали в большой столовой с высокими окнами, за которыми темнел залив. Кормили легко: рыба с овощами и кисель. Сема оглядел свою тарелку, потом общий стол, но промолчал.

После ужина на террасе перед зданием играл камерный оркестр. Публика рассаживалась в плетеные кресла, служители разносили пледы и горячий морс. Ася с Семой к креслам даже не свернули.

— Мы к воде, — сказала Ася с вызовом, хотя никто и не думал их держать. — Погуляем.

— Идите, — согласился я.

Они ушли вдоль берега, в сторону, где кончались фонари. Остальные расселись: Варя рядом со мной, укрыв нас одним пледом на двоих, Николай с Ларой через кресло, Азалия с Львом с краю.

Оркестр играл что-то неторопливое, под стать месту. Я слушал вполуха и смотрел больше на залив, чем на музыкантов: у берега покачивалась темная вода, до самого края отражая последний свет.

[Хорошо как.]

«Согласен».

Азалия, просидев минут десять, наклонилась к Льву и вполголоса начала рассказывать про залив: когда здесь встали первые рыбачьи слободы, чем торговали, почему фарватер проходит именно так.

Лев слушал по-настоящему, переспрашивал про даты и один раз даже поспорил про какую-то навигацию, после чего Азалия просветлела лицом и заговорила еще активнее, подключив жестикуляцию.

— Он ей подходит, — шепнула мне Варя. — Буду держать за него кулачки.

— Ага, — говорить вообще не хотелось.

Когда оркестр доиграл, публика начала расходиться, а мы вшестером пошли по главной аллее парка, к воде и обратно. Фонари стояли редко, между ними лежала сырая темнота, пахло талой землей и морем. Варя держала меня под руку и молчала, что у нее означало высшую степень довольства.

Николай с Ларой шли впереди. Какое-то время оттуда доносилось только неразборчивое, но в какой-то момент Николай вдруг замедлился, заговорил громче и обернулся через плечо ко мне:

— … а Киров, между прочим, прислал третьего дня бумаги! И знаешь, что я скажу, Петя, там есть на что посмотреть…

— Так, — сказала Лара, останавливаясь и упирая руки в боки. — Мальчики. Работу оставили в Грозове. Кто еще раз скажет слово «склады», пойдет гулять один.

— Лара, я же только…

— Один, Коля. Вдоль бережка.

Николай посмотрел на меня в поисках поддержки. Я развел руками:

— Я бы на твоем месте не рисковал. Она ведь не шутит.

— Не шучу, — подтвердила Лара и взяла Николая под руку, снова уводя вперед.

[Она его отчитала, а он идет довольный. Оба хороши.]

Обратно шли медленно, окончательно растянувшись по аллее. Азалия показывала Льву звезды, явно путая созвездия, Лев не поправлял. У дверей нас догнали Ася с Семой, в мокрых ботинках оба.

В гостиной апартаментов уже горел камин, кто-то из прислуги оставил на столе чайник и сушки. Лара, разливая чай, открыла буфет в поисках сахара. Такового не обнаружилось, зато она извлекла оттуда потертую коробку с лото.

— О! — сказала она. — Одну партию перед сном. Кто против, тот разносит бочонки.

Против не оказалось никого. Расселись вокруг стола, Лара трясла мешочек и выкликала номера с бешеной скоростью, используя при этом почти для каждого эти чудаковатые прозвища, так что я довольно быстро понял, что смысла соревноваться нет никакого.

А вот Сема через пару конов, один раз выиграв и один проиграв, неожиданно потребовал ставок, потому что играть просто так неинтересно. Ставили сушки, по одной за карточку.

Играл Сема азартно, накрывал числа с размаху, ладонью, и дважды с этой же ладонью съезжала вся карточка. Николай играл молча и собранно, ровно до того момента, как Лара начала подглядывать в его карточку и подсказывать ему числа, которые он и сам видел, после чего начал заметно раздражаться, чем Лару крайне веселил.

Я в этой ситуации был на его стороне, но решил не вмешиваться. Решил, что это будет его наказание за неуверенность в отношении Лары, ведь всем, включая их самих уже было очевидно, что они друг другу очень нравятся, а он продолжал тянуть. Да, прошлый неудачный опыт был уважительной причиной, но не на протяжении которого уже месяца.

Под конец игры Николай, видимо, выбрав решить вопрос кардинально, подсел ко мне с чашкой.

— Ну как, Петь? Годится место?

— Годится, Коля, годится. Считай, что расплатился с процентами, хотя я тебе сразу говорил, что это не то, что должно тебя тяготить.

За окнами совсем стемнело, пузатый чайник опустел. Расходились по спальням, вполголоса договариваясь, кто во сколько на какие процедуры будет записываться.

Варя уснула быстро, пристроив голову мне на плечо. Я полежал еще немного, слушая, как за окном ровно шумит невидимый залив, и уснул следом.

Утро началось с удара судьбы, и принял его Сема.

Завтрак на диетическом столе выглядел так: каша на воде и яйца, к ним творог с овощами в трех видах. Запивать полагалось киселем или травяным отваром. Сема прошел вдоль раздачи туда и обратно, вернулся к началу и обратился к подавальщице голосом человека, потерявшего близкого:

— А мясо где?

— Мясного не подаем, — с готовностью отозвалась та. — Оздоровительный стол. Мясо тяжелит и мешает выведению.

— Чему мешает?

— Выведению грязей организма.

Сема обернулся к нам за поддержкой. Поддержка пришла, откуда он не ждал: Лев, изучавший раздачу с тем же выражением, мрачно подытожил:

— Безобразие. Взрослых работающих мужчин кормят, как гусениц.

— Вот! — Сема ткнул в него пальцем. — Человек понимает.

Но на этом бунт и кончился. Оба постояли еще секунду над раздачей, переглянулись и, видимо, одновременно пришли к одному выводу.

— Четыре дня переживем, — сказал Лев.

— Переживем, — согласился Сема.

После чего взял поднос и начал мстить: шесть яиц и гора творога, овощей столько, что тарелку пришлось нести двумя руками. Поверх всего он утвердил три стакана киселя. Соседние столики провожали этот поднос взглядами. Пожилая пара слева даже привстала.

— Сема, — сказала Варя, оценив натюрморт. — Это же на четверых.

— Это на первый заход.

— Растущий организм, — пояснила им Ася без тени улыбки и подвинула Семе свой хлеб.

Лев поступил скормнее: взял нормально, зато потом сходил еще дважды, не привлекая внимания. Между вторым и третьим заходом он успел рассказать, что в галерее у них перед большими выставками все живут примерно на таком же пайке, только не ради здоровья, а потому что обедать некогда, и что лучшие натюрморты с дичью, по его наблюдению, написаны голодными людьми.

— Это научный факт? — уточнила Азалия.

— Это наблюдение. Наукой станет, когда я соберу статистику. Пока образцов два: я и Гаврилов из запасника.

За финальной порцией отвара сверили расписание. Варю с утра записали на минеральные ванны, Асю с Ларой на обертывания, меня на общую грязевую аппликацию, о которой служитель накануне говорил с таким почтением, что я ждал ее с нескрываемым интересом. Сема с Николаем шли на души, Лев с Азалией на ингаляции.

— Встречаемся за обедом, — подвела итог Ася. — И после обеда, чур, все вместе. У нас не так много дней, чтобы расползаться по одному.

Завтрак закончился мирно: Сема осилил все взятое, отодвинул поднос и признал, что жить можно.

Процедурное крыло встретило меня теплом, запахом горячей грязи и служителем Матвеем, крепким малым в белом фартуке, который принял меня бережно и с тем пиететом, что обеспечивается исключительно деньгами.

— Раздеваемся, уважаемый, ложимся на простыню, руки вдоль тела, — перечислял он, пока я устраивался на кушетке. — Грязь у нас лиманская, прогрета до сорока двух градусов. Сердце, шею и голову не трогаем. Если станет дурно, говорите сразу.

— А если станет хорошо? — хмыкнул я.

— Тогда лежите и наслаждайтесь.

Грязь он накладывал деревянной лопаткой, широкими мазками, от ступней вверх, и первое прикосновение оказалось на самой границе терпимого: горячо и тяжело, всей вязкой массой разом. Второй мазок лег легче. К десятому я уже понимал, за что этой процедуре такое почтение.

Матвей замотал меня в простыню, поверх укрыл плотным одеялом, оставив снаружи одну голову, и ушел, пообещав вернуться через двадцать минут.

Тепло входило в тело медленно и глубоко, слоями. Сначала прогрелась кожа, а потом жар добрался до самых костей, и вот тут я испытал чувство, которого у этого тела быть как будто бы не могло. Словно отпускало мою старую спину, а за ней колени, бедра, плечи и вообще все, что могло и не могло затекать и забиваться.

Нынешним костям было двадцать два, ныть они не умели, но память о том, как это, жила, оказывается, даже в новом теле. Ну, либо давление маны Аглаи сказалось на мне сильнее, чем я мог даже предположить, что было вообще не исключено.

Так я лежал спеленатый, потел и улыбался в потолок. Со стороны, надо полагать, зрелище было странноватое: замотанный в кокон человек с блаженным лицом. Изнутри же это были едва ли не лучшие двадцать минут за последний месяц.

Матвей вернулся минута в минуту, размотал меня, отвел под теплый душ и выдал халат со стаканом горячего отвара с медом.

— Ну как? — спросил он, принимая лопатку на мойку.

— Записывайте меня на завтра. И на послезавтра.

— Все так говорят, — кивнул он без всякого удивления. — Полчаса отдыха, лежа. Потом свободны.

В комнате отдыха стояли кушетки, на соседней дремал грузный господин с газетой на лице. Я вытянулся, пригубил отвар и решил, что Николай расплатился со мной сполна одной этой процедурой.

С Варей мы до самого обеда так и не увиделись: женское отделение жило своей жизнью. Оттуда через стену время от времени доносился смех, в котором я узнавал то Лару, то Асю. Судя по звуку, обертывания шли успешно.

После обеда, выдержав положенный час, всей компанией двинулись к купели. Она стояла в стороне от главного здания, под длинным навесом на резных столбах, огороженная от парка глухим плетнем в человеческий рост: широкий бассейн жидкой грязи, от которого в прохладный воздух поднимался пар. К навесу вели два крытых перехода, мужской и женский, с раздевальнями и душами.

— В Снегиреве было проще и понятнее, — заметил Сема по дороге, шлепая полотенцем по плечу. — Я грязь всю жизнь с сапог счищал, а теперь в нее нарочно.

— В Снегиреве был декабрь и минус двадцать, — сказал я наставительно. — А это оздоровление, Сема. Совсем другой отдых.

— Вот и я говорю.

В раздевалке выяснилось, что к купанию все подошли по-разному. Николай извлек из свертка солидный темно-синий костюм с белой окантовкой, новый до хруста. Лев обошелся простым черным, застиранным до серости, явно честно служившим не первый год. Сема разделся до тех самых плавок и стал похож на памятник труду, который забыли поставить на постамент.

Мы вышли под навес первыми и встали у кромки, ожидая наших девушек. Грязь в бассейне была темно-серая, глянцевая.

Женская дверь открылась. Первыми вышли Варя с Ларой, обе в закрытых купальных платьях, Варя в черном, Лара в вишневом с оборкой. За ними Ася, в темно-зеленом, с открытыми плечами и более короткой юбкой.

При этом все трое выглядели не особо довольно, бросая на Льва пристальные взгляды. И причина стала понятна, когда за Асей вышла Азалия.

Купальник на ней был слитный, гладкий, цвета спелой сливы, и если то, что носила Ася, можно было назвать смелым по местным меркам, то купальник Азалии даже в современности Земли никто не счел бы консервативным.

Спина открыта до пояса. Никакой юбочки, закрывающей ноги, нет в принципе. Ткань сидит как вторая кожа. Это все накладывалось на высокий рост, идеальную фигуру в виде песочных часов, выдающиеся формы…

При этом социальная неприспособленность Азалии, похоже, не позволяла ей самой осознать, что происходит что-то не то, так что шла она совершенно спокойно, на ходу закалывая пучок, и естественность движений лишь еще больше усугубляла впечатление.

Сема застыл с открытым ртом. Буквально: нижняя челюсть отошла вниз и осталась там. Николай издал короткий кряк, поперхнулся им и с преувеличенным интересом уставился на бассейн. Лев смотрел с восторгом и, кажется, с гордостью.

Звук подзатыльника разнесся под навесом.

— Челюсть подбери, — сказала Ася Семе. — Простудишь.

— Я же ничего… — Сема захлопнул рот.

Лара тем временем сверлила взглядом Николая, который нашел, за что зацепиться взглядом и теперь изучал большой термометр, погруженный в грязь у одного из бортов, с усердием, которого этот прибор не заслуживал.

— Коленька, — ласково сказала она. — Термометр не убежит.

— Я слежу за температурой, — с достоинством ответил Николай.

Варя за этой сценой почти не следила. Варя следила за мной, и я буквально чувствовал этот взгляд.

Проверка шла по всем, но, благо, мне было проще всего ее выдержать. В моем прежнем мире примерно так выглядела любая сборная по плаванию, и купальник Азалии вызывал у меня примерно те же чувства, что спортивная форма.

Так что я просто вежливо похвалил купальники всех девушек и подал Варе руку, чтобы помочь спуститься в бассейн, краем глаза заметив уважительные взгляды Семы и Николая.

Варя в этот момент просто просияла, а потом неторопливо посмотрела на Асю, воспитывающую Сему, на Лару, пристально изучающую Николая, снова на меня, и во взгляде ее было столько превосходства, что хватило бы на трех императриц.

Сама Азалия всей этой бури, разумеется, не заметила. Она подошла к кромке, потрогала грязь ступней и обернулась к нам с недоумением:

— Почему все стоят?

— Уже идем, — заверил я.

Пока Асю и Лару их кавалеры, последовав моему примеру, спускали по пологим ступеням в грязь, я придержал Льва за локоть и спросил вполголоса:

— Костюм ведь не она выбирала. Твоя работа?

— Моя, — не стал запираться Лев. — В свое оправданье могу сказать, что она хотела взять купальное платье, кажется, еще ее бабушки.

— Это не оправданье.

— В любом случае, я ни о чем не жалею, — ухмыльнулся он, глядя на медленно удаляющуюся от края бассейна Азалию. — Ни об одном потраченном рубле.

— Охотно верю, — хмыкнул я.

Лара спускалась по ступеням боком, держась за поручень двумя руками.

— Гадость какая, — сообщила она на первой ступени. — Теплая гадость, — на второй. — Приятная, в сущности, гадость, — уже усевшись.

Ася вошла молча, на середине спуска остановилась, постояла, прислушиваясь к ощущениям, и села.

— Терпимо, — разрешила она.

Сема раздумывать не стал и сел в грязь с размаху, подняв тяжелую волну, за что получил от всех сразу.

Публика в купели сидела по всему периметру, группами и парами, над грязью торчали головы и плечи. Народ был степенный: больше пожилых и средних лет, с прогретыми довольными лицами. Молодых почти не встречалось, молодые такие места не жаловали.

На появление Азалии купель отреагировала в целом так же, как Сема с Николаем, только тише: несколько пар бровей поднялись, несколько разговоров запнулись на полуслове. Один господин от шока протер глаза грязной рукой и потом долго моргал.

Прямым текстом высказалась только одна дама в годах, сидевшая у ступеней в резиновой шапочке с цветком.

— Какой стыд, — произнесла она громко, ни к кому и ко всем сразу. — Совсем страх потеряли.

Азалия, уже сидевшая в грязи, обернулась и посмотрела на нее с искренним интересом: кто потерял и что именно. Зато отозвались наши. Ася повернулась к даме всем корпусом, ничего не сказав, но всем видом показывая, что готова к любому развитию событий. Лара ограничилась просто взглядом, но взглядом очень тяжелым. Варя добила вежливостью:

— Это столичная спортивная мода, сударыня. Через год-другой дойдет и сюда, так что вы просто видите будущее первой.

Дама открыла рот, посмотрела еще раз на девочек, закрыла рот и углубилась в оздоровление. Я не удержался от улыбки. Им явно не нравилось, что Лев одел Азалию в ЭТО, но перед посторонними они показывать этого не собирались даже близко.

До Азалии тем временем, наконец, дошло, о чем шла речь.

— Лев, — сказала она с угрозой. — Ты говорил, это обычный купальный костюм.

— Обычный. Для столицы.

— Мы не в столице.

— Значит, здесь он необычный, — не смутился Лев. — Но науке ведь нужны первопроходцы.

Азалия несколько секунд решала, сердиться дальше или нет, потом заявила, что разговор не окончен, и демонстративно погрузилась в грязь по подбородок.

Минут через пятнадцать естественным дрейфом мы заняли закуток в дальнем углу: грязевую нишу с лавками по дну, рассчитанную как раз на большую компанию. Сидеть в грязи оказалось занятием обманчиво простым. Она держала тело со всех сторон ровным теплым давлением, и уже минут через десять разговор сам собой съехал на ленивый, послеобеденный лад.

Начала, как водится, Ася.

— Раз уж мы тут все равно сидим. В следующий раз едем на активный курорт. Я узнавала: под Новоградом есть, с лодками и скалолазанием.

— Со скалолазанием? — повторил Николай. — Ася, это как-то перебор, не думаешь?

— Нормально. Вы просто обленились. Петр, скажи.

— Я согласен с Колей, что перебор. Согласен на сплав на лодках, пеший поход, если в следующий отпуск мы соберемся зимой, то на горные лыжи. Но точно не скалолазанье.

— Эх, ты, — беззлобно вздохнула Ася. — Варя, а ты?

— Я за горы, — сказала Варя, не открывая глаз. — Но не чтобы на них залезать, а чтобы с них любоваться видами. Желательно из бассейна.

— Это называется «здесь», — заметил я, и Варя согласно кивнула, не просыпаясь.

— Сема, ты за лодки?

— Я за любой активный кипиш, но только если будут кормить мясом. На траве и твороге по горам не полазишь. Но вообще мне где Ася, там и курорт.

Над закутком повисла пауза: Сема сказал это между делом, не поднимая головы, и сам не заметил, что сказал. Ася порозовела так, что не списать было ни на какую грязь.

— Дурак, — сказала она наконец.

— Ага, — согласился Сема мирно.

Лара переглянулась с Варей, обе спрятали улыбки. Я прятать ничего не стал, за что получил испепеляющий взгляд от Аси, что с учетом румянца смотрелось довольно безобидно.

Просидели мы так до самого полдника, распаренные и разомлевшие, и вылезать из купели не хотел никто, несмотря на служителя, который дважды вежливо напомнил, что долго первым разом сидеть не положено.