Глава 9

— Здравствуй, Петр Алексеевич. — Голос у нее оказался низкий и ровный. — Меня, стало быть, здесь ждали?

— Скорее, не удивлен вашим визитом, — спокойно ответил я.

— Разумно. — Она неспешно прошла вдоль полок, скользнула взглядом по товару. — Хорошая лавка. Теплая.

— Присаживайтесь. — Я указал на стул у прилавка. — Разговор, полагаю, не на пять минут.

— Не на пять. — Она села, расправила платье и сложила руки на коленях. — Начнем с простого. Три ночи назад девочка из моего ковена взяла пятый ранг. Такие вещи я чувствую из любого конца страны: ее учили по моим техникам. Я приехала поговорить о ней.

— Говорите.

Она смотрела на меня не мигая.

— Я о тебе наслышана, Петр Воронов. Ты человек умный и на язык ловкий, и хотя я в любом случае увижу тебя насквозь, я не хочу продираться через витиеватости твоих слов. Поэтому со мной ты будешь говорить прямо, и не надо этой притворной вежливости.

— Прямо так прямо. — Я остался стоять у прилавка. — Тогда начну я. Мы с вами не друзья и после всего случившегося не подружимся, так что миндальничать не стану. Зачем вы приехали и что намерены делать?

— Уже лучше. — Она чуть наклонила голову. — Забрать Асю силой я не могу. Пятый ранг вывел ее из ученичества, таковы правила, и я их чту. Но правила не отменяют долга. Я взяла ее младенцем. Кормила, одевала, лечила. С восьми лет она была при мне почти каждый день, и я вложила в нее больше, чем в кого-либо за свою жизнь. А потом она ушла ночью, через окно, не сказав ни слова. Как воровка. Она мне должна, Петр, и я хочу вернуть этот долг.

Воздух в зале с начала разговора сделался плотнее. Ее аура заполняла лавку, как вода заполняет трюм, и дышать приходилось чуть усиленнее обычного.

— Я не буду говорить витиевато, но хочу разобраться, — сказал я. — Вы подобрали сироту и вырастили. Это благодеяние, спорить не буду. Только растили вы ее не в рабыни, а в ученицы. А ученик, Аглая — это не слуга и не имущество. Он берет у мастера знание и расплачивается тем, что несет его дальше. Куда нести, решает сам. В шестнадцать у Аси появились свои желания, и с вашими они не совпали. Такова жизнь. Это не предательство. Это взросление. Все, на что мастер вправе рассчитывать, это благодарность. И вы, замечу, сделали немало, чтобы благодарить вас ей было трудно.

— Благодарность. — Она произнесла слово медленно, будто пробуя его на зуб. — Империя тоже ждет от нас благодарности. За то, что терпит.

— Кстати об этом. — Я оперся о прилавок. — Объясните мне одну вещь, пока мы не сцепились дальше. Колдуны. Лицензии, поручители, косые взгляды на каждом шагу. Чем ваше ремесло так не угодило короне?

— Тем, что нас нельзя просчитать. — В ее голосе впервые прорезалось что-то живое, и это была горечь. Она поднялась со стула и пошла вдоль полок, медленно, трогая пальцем то одну вещь, то другую, и товар под ее пальцем каждый раз чуть слышно звенел. — Это довольно просто, на самом деле. Маг заперт в своем ранге. Маг третьего ранга творит заклинания третьего ранга, и выше ему не прыгнуть. Колдовство берет силу не из человека напрямую, а из ритуала. Из времени, из материала, из места. Дай колдуну месяц подготовки, редкие компоненты и верно выбранную ночь, и он сотворит то, что превышает его ранг на уровень, а то и на два. Колдун седьмого ранга, подготовившийся как следует, может сотворить колдовство на уровне архимага. Колдун восьмого ранга… — она не стала договаривать, но было понятно и так. — Понимаешь, что это значит для людей, которые ведут силе учет?

— Что вы опасны.

— Именно. Но даже это полбеды. Беда в том, — она подняла палец. — Что колдовство работает силами природы. Оно старше магии и изобретательнее. Почти все, что умеет магия, колдовство повторит, но обратное неверно: проклятие магией не наложить и не снять по-настоящему, ты вроде как сам с этим сталкивался. Просто представь, что к сильному колдуну попала табакерка прадеда нынешнего императора. Один ритуал по вещи предка, и проклятие ляжет на всю династию, до последнего младенца в колыбели. Против такого нет щита из магии.

— И корона боится.

— Корона перестраховывается. С седьмого ранга каждый из нас дает смертные клятвы: не вредить Империи и защищать ее от чужих колдунов. Я дала тоже, разумеется, потому что сама не хотела умирать. — Она сказала это ровно, но пальцы на коленях сцепились плотнее. — Нас терпят, Петр. Без нас государству было бы спокойнее, и оно этого не скрывает. Но колдовство вросло в эту землю раньше, чем на ней поставили первый трон, его не выкорчевать. Его теснят. В мои молодые годы теснили мягче, теперь жмут все сильнее с каждым десятилетием. Возможно, когда-нибудь дожмут. Но я в этом сильно сомневаюсь. И последнее, чтобы ты понимал, с кем говоришь. Дела между колдунами корона не разбирает, у нее на это давний негласный порядок. Что бы ни случилось сегодня в этих стенах, спрашивать с меня не станут. Даже за твою смерть.

— Учту, — сказал я. Она вернулась к стулу и села так же неспешно, как вставала. — Тогда продолжим, но у меня будет вопрос немного не по теме. Вы ведь не родились в ковене или колдовство было вашим выбором?

Я спрашивал, зная ответ: после истории с Василисой Ася рассказала мне о ковене и Аглае куда больше прежнего.

— Моим. Я выбрала путь колдовства сама и цену знала вперед. Про клятвы, про поводок, про косые взгляды. Все взвесила и выбрала.

— А вот Ася не выбирала. Она в ковене с рождения. Ей не показали другой жизни, на фоне которой можно было бы выбрать вашу. Корона надела на вас поводок, ничего не дав взамен, и вы носите это как обиду. Я ее слышу в каждом вашем слове. И Ася смотрит на вас ровно теми же глазами. Вот только ее обида честнее вашей, потому что у нее не было выбора. А теперь вы требуете от девочки того, чего сами не согласились дать Империи. Этому есть простое слово, Аглая. Лицемерие.

Аглая молчала. Долго, секунд десять. А потом зал накрыло.

Без жеста, без слова: ее аура просто раскрылась, и воздух лег на плечи всем своим весом. Зазвенели склянки на дальнем стеллаже. С полки у окна сорвалась шкатулка, за ней вторая. Прилавок под моими ладонями мелко задрожал.

[Милый, она давит всерьез, хотя и без конкретных заклинаний, чистой маной.]

«Совладаешь с ней?»

[Нет. Ослабить могу, но ненадолго, чтобы позволить тебе сбежать. Скажи только слово.]

«Погоди. Не вмешивайся».

— Говоришь ты красиво, — сказала Аглая. Голос не изменился ни на полтона. — Но я приехала за своим, и словами это не отменяется.

Сердце стучало реже и тяжелее положенного. Я сделал вдох, другой, по связи с Лавкой потекло знакомое тепло, и гнет отпустил ровно настолько, чтобы говорить не через силу.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда объясните, зачем оно вам, это ваше «свое». Что вы собираетесь с ней делать?

Давление чуть ослабло. Она откинулась на стуле, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло подобие интереса: первый ранг магии выдержал ее нажим и не сполз по прилавку на пол.

— Первый ранг в одиннадцать лет, — сказала она. — Второй в тринадцать. Ты понимаешь, что это за числа? Это огромная редкость в колдовской среде. Я растила из Аси наследницу, преемницу, нового лидера ковена. А потом ее унесло в древние тексты. Красивые, мертвые, бесполезные. К шестнадцати она как стояла на втором ранге, так там и осталась. Я решила, что ошиблась в ней, и перестала тратить на нее время. Возможно, обрубила слишком резко, это была моя ошибка. Потом она сбежала, и я махнула рукой.

— А теперь?

— А теперь она взрослая, и у нее пятый ранг. Каким путем взят, значения не имеет. На всей планете сегодня живы три колдуна восьмого ранга. Из этих троих пятый ранг раньше, чем она, взял лишь один. Один человек из всех живущих, Петр, и она идет с ним ноздря в ноздрю. Такому таланту нельзя дать пропасть в захолустной лавке. Я заберу ее, доучу и поставлю во главе ковена. Она станет величайшей колдуньей этого века. Хочет она этого сегодня или нет, роли не играет: потом поймет и скажет спасибо.

[Не уведет, милый. Через мой порог она ее не уведет, чего бы мне это ни стоило.]

Я ничего не ответил Лавке, потому что смеялся. Смех вышел хриплым, воздух все еще весил больше положенного, но сдержаться я не мог. Аглая свела брови.

— Простите, — сказал я, выдохнув. — Я ждал чего угодно. Мести за штопор. Счета за Василису. Кары за побег, в конце концов. Это я хотя бы понял бы. Но такое… Давайте разложим по порядку, раз уж договорились говорить прямо. Пока Ася жила при вас и ваше слово имело над ней вес, она выбрала книги, а не ранги. Все, что вы делали для ее роста с восьми до шестнадцати не сработало. И вы ее бросили, сами только что сказали: перестали тратить время. Дальше восемь лет вы не делали для нее ничего. Ни письма, ни рубля, ни доброго слова через третьи руки. За эти восемь лет она сама, платя за каждый шаг здоровьем, а однажды едва не жизнью, дошла до пятого ранга. И теперь вы хотите прийти на готовое. Сломать жизнь, которую она построила без вас, и утащить ее туда, где она отказывалась колдовать даже ребенком. Взрослую женщину. Женщину, которая будет драться с вами за каждый прожитый день. И вы всерьез рассчитываете вот этими руками вылепить из нее величайшую колдунью века. — Я посмотрел ей в глаза. — Скажите честно, Аглая. Вам не приходило в голову, что за седьмой ранг вы заплатили умением понимать людей? Василису вы уже доучили по-своему. Я ее видел вблизи. Она спятила. Я думал, что это она такая сама по себе. Но теперь у меня появляется подозрение, что это вы ее до такого довели.

Только что аура была фоном, и вот весь ее вес рухнул на меня одного. Прицельно, в упор, изо всех сил седьмого ранга. Склянки на стеллажах на этот раз даже не звякнули: все, что у нее было, она собрала в один узкий поток и направила в человека у прилавка.

Я успел выдернуть из жилетного кармана перстень и надеть на палец.

Изумрудная Грань взяла на себя часть гнета, перехватила ману у самой кожи и повела мимо. Лавка влила силу, столько, что связь между нами загудела. И все равно седьмой ранг оказался едва выносим.

Я навалился на прилавок обеими руками. Дыхание пришлось брать по глотку, с боем за каждый. В плечах хрустнуло. По краям зрения поплыла темнота, пол качнулся, и я осел на колени, не отпуская прилавка.

[Милый, хватит! Позволь мне ударить! Один раз у меня выйдет, клянусь тебе!]

«Нет. Держи меня. Остальное потом».

[Ты падаешь!..]

«Значит, буду говорить с колен».

— Вот это, — выговорил я, беря воздух между словами, — и есть ответ! То, что вы сейчас делаете. Силой можно заставить человека сделать. Но заставить его кем-то стать силой нельзя. Никакой. Даже вашей.

Давление не ослабло ни на грамм. Я поднял голову. Смотреть на нее снизу вверх было тяжело, но я смотрел.

— Хотите, скажу, что будет дальше? — Пальцы на прилавке побелели, я велел им держать и продолжил. Убьете меня, заберете ее. Выучите. И первое, что она сделает, накопив сил, это придет за вами. За вами и за ковеном. Вы сами объяснили мне: колдун подготовкой перекрывает разницу в рангах. А она гений, это тоже ваши слова. — Вдох. Еще один. — Свяжете клятвами? Вы не вечны, Аглая. Колдовство умирает вместе с колдуном, и клятвы умирают с ним же. Это ваши законы, не мои. Что она сделает с вашим наследием в день, когда вас не станет? — Темнота с краев поползла к середине. — И последнее. Вам не кажется, что сильный лидер во главе ковена и та, что вынуждена слепо подчиняться из страха смерти или кары — это очень разное? Но сильная Ася возьмет ковен и повернет против вашей памяти. А сломанная не удержит его и года!

Она молчала и давила. Пол под коленями стал единственным, что я еще различал ясно. Где-то на границе сознания Лавка кричала мне, что больше не позволит, и я из последнего держал ей короткое «нет».

Давление исчезло.

Разом, целиком. Воздух хлынул в грудь, от него закружилась голова.

[Милый. Милый, ты серый весь. Я тебя грею, слышишь меня?]

«Слышу. Все, Лада. Все».

Я стоял на коленях посреди собственной лавки и дышал.

— У тебя есть предложение лучше моего?

Я поднялся. Не с первого раза: ноги держали неохотно, пришлось помочь себе прилавком. Перстень на пальце остывал.

— Есть, — сказал я. — Не трогать ее. Совсем. Оставьте ей жизнь, которую она построила, и учебу, которую она выбрала, и она продолжит бить ваши рекорды. Потому что это будет нужно для защиты ее новой жизни. — Я перевел дыхание. — И, в конце концов, прекратите играть в обиженку. Корона с вами несправедлива. Правда. Только мир несправедлив вообще со всеми. Императрицу, и ту держит собственный статус: шагу не ступить без протокола и чужих глаз. Чем больше силы, тем короче привязь, из этого правила я исключений не встречал. Людей двигает не справедливость и не обида на ее отсутствие. Людей двигают их желания и их близкие. Отнимите у Аси то и другое, и путь наверх станет вашим желанием, а не ее. В лучшем случае вы вырастите вторую себя. В худшем убьете ее, пальцем не тронув. А хотите вы не этого. Вы сами сказали, чего хотите: чтобы она вас превзошла. Тогда путь у вас один. Отойти в сторону и смотреть.

Аглая сидела неподвижно. Молчание тянулось так долго, что я успел услышать, как на улице проехала подвода.

— Гладко стелешь, — сказала она наконец. — А если весь ее разбег уже кончился? Осядет тут, при муже и огороде, замрет на пятом. Кто мне поручится, что я не получу посредственность?

— Я поручусь. — Слово вышло раньше, чем я успел его взвесить, но забирать его назад я бы не стал. — Предлагаю пари. В каком возрасте тот колдун, о котором вы говорили, взял шестой ранг?

— В двадцать девять.

— Ася возьмет шестой к двадцати восьми. Я вложу в это все, что у меня есть. Возьмет, и вы отступаетесь навсегда, без оговорок и возвратов, ведь моя правда окажется сильнее вашей. Не возьмет, приходите за мной и делайте что сочтете нужным. Прятаться и защищаться не стану.

— Ты понимаешь, что ставишь? — спросила она. — Я не конкурент с соседней улицы, Петр. Судиться будет не с кем.

— Понимаю. Потому и ставлю свою жизнь. Меньшего вы бы не приняли.

Она постояла, глядя на меня сверху вниз, благо роста ей на это хватало.

— Хорошо, я принимаю. Шестой ранг до того дня, когда ей исполнится двадцать восемь. Четыре года без малого.

Я протянул руку. Она посмотрела на мою ладонь с легким удивлением, потом подошла и пожала. Ладонь у нее оказалась сухая и горячая.

— По рукам, — сказал я.

— По рукам. — Она повела рукой, и по спине у меня прошел холод. Но она всего лишь запустила пальцы в рукав платья и потянула наружу книгу, невозможно большую для того пространства, что могло быть в рукаве.

Том в потертой коже, толщиной в две ладони. По тому, как напряглась ее кисть, весил он килограммов десять.

[Пространственный карман, милый. Колдовской, причем. Она и правда не зря считается одной из сильнейших на планете.]

— Чтобы у тебя не было соблазна думать, будто я стану мешать ей ради выигрыша. — Аглая положила том на прилавок. — Здесь все, что я наработала за сто тридцать лет. Ритуалы, выкладки, тупики с пометками, почему это тупик. Мой главный труд, второго экземпляра не существует. Отдашь Асе. Учить я ее собиралась ровно по этой книге, так что считай, что учеба началась. Откуда книга, придумаешь сам: ты явно тот еще выдумщик.

Она пошла к двери. У порога я ее окликнул:

— Не останетесь на чай?

— Вряд ли Ася обрадуется, застав меня за своим столом. — Она взялась за ручку, не оборачиваясь.

— Можете не верить, но это чувство мне знакомо: когда хочешь ребенку лучшего и не замечаешь, где переступил черту. Будь вы для нее тогда сперва матерью и лишь потом наставницей, она не ушла бы через окно. И нам с вами не о чем было бы сегодня говорить, — сказал я.

— Этого мы уже не узнаем.

Я улыбнулся.

— А вот тут вы опять плохо знаете мир. Стать своему ребенку родителем не поздно никогда. Нужно одно: захотеть по-настоящему.

Она обернулась. Смотрела долго, и за это время лицо ее не двинулось ни разу. Потом уголок губ пошел вверх.

— Кажется, я начинаю понимать, отчего пятый ранг она взяла у тебя, а не у меня.

Колокольчик звякнул, и дверь за ней закрылась.

Я убрал том под прилавок, накрыл его мешковиной и сверху поставил ящик с мелочью на разбор. До возвращения Аси с Семой оставалось около часа.

«Лада».

[Да, милый?]

«Об этом разговоре ты не расскажешь никому и никогда. Ни Асе, ни Семе. Что бы ни случилось».

[Но почему? Ты выстоял против седьмого ранга! Ты ее переспорил, милый, ты! Ася имеет право знать, кто за нее сегодня…]

«Нет».

[Почему?]

Я посмотрел на стул, где только что сидела самая опасная гостья в двух моих жизнях.

— Потому что дети не должны знать, что мама с папой ссорятся.

Через четыре дня после визита Аглаи, чтобы как-то вознаградить себя за произошедшее, я организовал нам очередной отпуск. Вернее, организацией занимался Николай, безмерно благодарный за дело с Кировым, а я, до того отнекивавшийся, решил-таки согласиться.

Он просиял и взялся за дело с размахом: выбрал курорт у залива и заказал места. Состав быстро разросся до куда большего, чем тот, в котором мы ездили в Снегирево. Варя позвала Лару, понятно для чего, и Николай, разумеется, не возражал.

Чтобы не оставлять Азалию грустить, я предложил ей отправиться с нами, уже не став взваливать это на Николая и намереваясь оплатить ей поездку самостоятельно, но, неожиданно, в дело вмешался ее новый молодой человек по имени Лев (с прошлым, несмотря на то, что он успешно прошел наши проверки, Азалия разошлась уже через месяц), и сказал, что, если я не против, то он хочет поехать с нами и билеты Азалии в таком случае возьмет на себя. Я, разумеется, был не против.

В день отъезда, рано с утра, мы занимались последними сборами.

— Лев заедет к девяти, — сказала Азалия, спускаясь со второго этажа с одним маленьким чемоданчиком. — Мы вас не задержим.

— Это весь багаж?

— Смена одежды и две книги. Что еще нужно на четыре дня?

Ася, проходившая мимо с третьей шляпной коробкой, посмотрела на чемоданчик долгим взглядом, но промолчала.

Бухтеть она начала позже.

— Грязевые ванны, — выдохнула она, заметив буклетик курорта. — Обертывания. Диетический стол. Опять оздоровительный курорт! Мы уже были на минеральных водах совсем недавно!

— Но тебе ведь понравилось, — ответил я.

— Это не отменяет того, что курорт был скучный.

— В следующий раз поедем на активный отдых, обещаю, — заверил я ее. — А пока не бухти: платил Николай, выбирал Николай, и выбрал, к слову, одно из самых дорогих мест, куда из Грозова можно добраться за день. Так что просто наслаждайся отдыхом. Четыре дня тепла и еды без единой заботы. Поживешь с мое — поймешь, насколько это ценно.

— «С твое» — это сколько? — фыркнула Ася.

— Это долго, — хмыкнул я, поняв слишком поздно, что, увлеченный убеждением, забыл, что должен играть почти ее ровесника.

Хоня попытался решить вопрос поездки сам: когда Сема вынес последний саквояж, кот уже лежал внутри, на сложенных рубахах, и вылезать не собирался.

— Нельзя, Хоня, — Сема вынул его двумя руками. — С животными не пускают. Порядок такой.

Кот дернул хвостом, перетек на прилавок и сел к нам спиной.

[За зверем пригляжу, милый. Поезжайте и отдыхайте как следует.]

«Вернемся во вторник. Веди себя хорошо, Лада».

[Я всегда веду себя хорошо. Повеселитесь там!]