Глава 12

Асин карандаш остановился. Со склада выглянул Сема с ящиком в руках.

— Настоящий? — спросил он с надеждой.

— Сема, не отвлекайся, — не оборачиваясь, сказала Ася.

Сема вздохнул и унес ящик, но дверь склада оставил приоткрытой.

— Привидений не существует, — сказала она, не поднимая головы от ценников.

— Вот и я так всем говорю, — обрадовался Илья Николаевич. — Жене говорю, рабочим говорю. А оно есть.

— Рассказывайте по порядку, — попросил я.

— Зимой я купил участок под дачу, в деревне, час езды от заставы. На участке дом, летний, старой постройки, но крепкий и на удивление аккуратный. Сносить рука не поднялась, решил обойтись ремонтом, чтобы к лету перевезти туда жену с дочерью. Нанял бригаду. И началось.

— Что началось?

— Рабочие оклеили комнаты свежими обоями. Наутро обои лежали на полу. Не порваны, заметьте: сползли целыми полотнищами, будто их и не клеили. Сменили клей, переклеили. То же самое. Настелили новый пол, наутро доски сняты и сложены штабелем у стены. Привез тумбочку взамен старой, к утру она стояла разобранной. Не разломанной, Петр Алексеевич. Разобранной до винтика. Теперь вот взялись перебирать печь, и что ни утро, свежая кладка раскидана по горнице.

— Кирпичи целые?

— Целехонькие. Хоть заново клади.

[Милый, мне уже нравится это привидение. Аккуратное.]

— Когда это началось? С самого начала работ?

— В том и дело, что нет. Пока старое ломали, обдирали, выносили, все было тихо. Началось с обоев, с первой же ночи. И с тех пор каждую ночь, как по расписанию.

— Кто-нибудь ночует в доме?

— Никто. Сторожа не нанимал, деревня тихая, брать там нечего. Рабочие сперва грешили друг на друга, потом на деревенских мальчишек. Я приезжал сам, проверял, сменил бригаду. Новая бригада, те же чудеса. И вот что странно: за все время ничего не пропало и ничего не испорчено.

— В стражу обращались?

— Обращался. Там выслушали и развели руками: колдовство — в ОБЛИК, артефакт — в МОЛОТ, а привидений не бывает, не отнимайте время. В МОЛОТе заявление приняли, но положили в очередь: вреда нет, ущерба нет, ждите. Нанял мага по объявлению. Тот взял три тысячи, походил по комнатам, что-то побормотал и объявил, что место чистое и ничем помочь не может, однако денег вернул только половину. Петр Алексеевич, я человек не суеверный. Но лето на дворе, жена спрашивает, когда переезжаем, дочь уже выпросила у меня качели на старую яблоню, а я им второй месяц вру про нерасторопных мастеров. Съездите, посмотрите. Если это по колдовской части, скажите прямо, я хоть буду знать, в какую дверь стучать.

— Съезжу. Завтра с утра вас устроит?

— Более чем. Сам я, к сожалению, быть не смогу, служба, но бригада предупреждена, прораб все покажет и расскажет. — Он поднялся, надел шляпу. — Дом крайний к лесу, у колодца, мимо не проедете. Про цену даже не спрашиваю: за такое дело сколько скажете, столько и заплачу.

Когда дверь за ним закрылась, Ася отложила карандаш.

— Я не по привидениям, — сразу обозначила она.

— Ты по колдовству, — сказал я. — Вот и проверишь, что его там нет.

Ася фыркнула, но спорить не стала и ушла наверх собирать саквояж.

Экипаж мы наняли у заставы, сразу после завтрака. День обещал жару, но пока ехалось легко: дорога шла полями, потом перелеском, где возница придержал лошадь, пропуская стадо. Часа не прошло, как потянулась деревня.

Избы вдоль дороги стояли вперемежку: жилая с геранью на окнах, следом брошенная, с провалившимся коньком и крапивой в человеческий рост по двору. У колодца сидели две старухи, проводившие наш экипаж долгим взглядом. Пахло нагретой пылью и сеном.

Я смотрел в окно прямо-таки с ностальгией. Такие села я помнил по другой своей жизни: у бабушки под Новокузнецком в послевоенные годы было точно так же. С крапивой по заброшенным дворам, и так же скрипел журавль у колодца, когда мы, мелкота, бегали к нему пить.

— Тоска какая, — сказала Ася, глядя на завалившийся плетень. — Как тут жить?

— Тихо тут жить. В этом своя романтика, — ответил я.

— Романтика, — повторила Ася и отвернулась к своему окну. — Крапива и два калеки на всю улицу.

За поворотом открылся край деревни, лес за ним и крайний дом у колодца, обставленный лесами. Возница натянул вожжи.

Прораб ждал у ворот. Мужчина лет пятидесяти, плотный, со складным метром в нагрудном кармане. Поздоровался, покосился на Асин саквояж и повел нас через двор, где двое рабочих курили на бревне, а третий, старик с прокуренными усами, сидел поодаль на перевернутом ведре.

— Утром опять, — сказал прораб вместо предисловия. — Вчера до темноты клали печь, шесть рядов подняли. Идите гляньте.

В горнице пахло глиной и свежей стружкой. По всему полу лежали кирпичи вчерашней кладки и на каждом остался ровный сухой след раствора. У стены штабелем стояли снятые половицы, в углу были свернуты рулонами сползшие обои, в мелкий голубой цветочек. Все аккуратно, ничего не разбито.

Я взял кирпич из ближней россыпи и повернул к свету. След раствора лежал ровным слоем, нигде не сорван: кирпич не выламывали и не поддевали, его сняли одним спокойным усилием.

— Дом на ночь запираете?

— Запираем. Замок хозяйский, ключ у меня. Окна изнутри на шпингалетах, утром все целы. Следов никаких: ни на полу, ни под окнами. Я первую неделю сам в пыли дорожки высматривал.

— А инструмент ваш он трогает? Козлы, леса?

— В том и штука, что нет. — Прораб оживился: вопрос ему явно нравился. — Инструмент как лежал, так и лежит. Леса снаружи третью неделю стоят, хоть бы одна жердина сдвинулась. Мусор выносим, назад не возвращается. Старую мебель хозяин велел снести в сарай, стоит там нетронутая. А вот все, что мы делаем нового, к утру исчезает. Как отрезает: наше не тронь, дому не смей.

— Караулить пробовали?

— Пробовали, хотя не в самом доме. Страшно, мало ли что оно сделает. Двое моих вызвались, сидели в сарае, дом заперли, окна на виду. До третьих петухов глаз не смыкали, тихо. Под утро сморило обоих. Проснулись, в доме опять все снято. — Он развел руками. — При людях оно не работает, что ли. Или ждет, пока сморит.

Старик с ведра подал голос со двора, через открытое окно:

— Чего высматривать. Домовой это. Дом чужих не принял, вот и рядит по-своему.

— Помолчи, Митрич, — устало сказал прораб. — Хозяин велел эти разговоры прекратить.

— Хозяин много чего велел, — проворчал старик.

— Люди у меня на нервах, сударь, — вполголоса добавил прораб, отвернувшись от окна. — Двое уже расчет просили, я их уговорил до конца недели остаться.

Рабочие с бревна перебрались к окну и смотрели, как работает Ася, с почтительного расстояния. Когда на ее ладони зажегся огонек, оба вздрогнули.

Обходя горницу, она достала медное блюдце, растерла в нем щепоть полыни, подожгла от своего огонька. Полынь истлела ровно, без единой искры. Ася прошла с блюдцем вдоль стен, задержалась у печи, заглянула в сени.

Потом вынула из-под воротника серебристую нить, подержала на раскрытой ладони посреди горницы. Нить лежала ровно, не шелохнувшись.

— Чисто, — сказала она наконец. — Колдовства тут нет и не было. Это не по моей части.

— И привидений не существует, — напомнил я.

— Не существует, — подтвердила Ася.

Настала моя очередь. Я прошел по комнатам с перстнем, вслушиваясь в камень: стены молчали, пол молчал, печь, и старая кладка, и новая, не отзывались вовсе. Ни в обоях, ни в половицах, ни в дверных косяках не было и следа магической структуры. Для верности я достал камертон и тронул им печную кладку. Камертон остался нем.

[Пусто, милый. В доме ничего нет.]

Значит, что-то я смотрел не так или не там.

— Ну что, сударь, — прораб следил за моим лицом. — Тоже скажете, место чистое?

— Место чистое, — согласился я. — Выйду осмотрюсь снаружи.

Солнце уже забралось высоко, и от лесов на стену дома легла косая клетчатая тень. Я пошел вдоль стены, не торопясь, глядя вниз, туда, где дом встречается с землей. Дом как дом: венцы крепкие, углы рублены чисто, наличники старой работы, но ухоженные. Я обогнул угол, второй, остановился у третьего. Задумался.

Фундамент. Летний домик в четыре окна стоял на каменном фундаменте высотой сантиметров восемьдесят, добротном, из тесаного камня. Под легкую летнюю постройку такого не кладут: дорого и незачем. Такой делают, когда под полом должно быть помещение и высота набирается за счет цоколя.

— Подвал в доме есть? — спросил я прораба, который ходил за мной следом.

— Погреб. Под сенями люк. — Он пожал плечами. — Мы туда заглядывали в первый день, как принимали дом. Пустой, полки да камень. Соленья хранить.

— Покажите.

Люк открылся на тугой пружине, из проема дохнуло холодком и землей. Прораб принес фонарь, зажег, подал мне. Ася спустилась следом за мной, подобрав подол.

Погреб оказался низкий, метра полтора, я стоял в нем согнувшись. Ася за моей спиной подняла над ладонью огонек, и по стенам качнулись две тени, желтая от фонаря и холодная от пламени.

— Уютно тут, — сказала она в спину. — Как в склепе.

Вдоль стен тянулись пустые полки на кованых кронштейнах, пол был выложен плоским серым камнем, плита к плите, с перевязкой швов. Для деревенского погреба работа неожиданно основательная.

На пустые полки я посмотрел с невольным сожалением: у бабушки на таких стояли ряды банок с засолкой и вареньями. Я пошел вдоль стен с перстнем, медленно, плита за плитой. У дальней стены, в углу за полками, перстень отозвался.

Камень фонил. Не рассеянно, как фонит жилье с артефактами, а плотно, будто под плитой горела ровная лампа. Оттого сверху, в доме, и было глухо: вся энергия была собрана в одну точку и заперта в ней.

[Ты нашел, милый! Молодец!]

Я присел на корточки, положил пальцы на плиту и стал читать структуру сквозь камень. Слой за слоем проступал старый плотный узор, свитый кольцами вокруг сердцевины. После того как я пересказал Лавке часть контуров, она, наконец, вынесла вердикт.

[Я такую работу знаю. Это смотритель, милый. Домашний смотритель. Он запоминает дом таким, каким его зафиксировали, и держит эту память. Что побилось, поправит, что сдвинулось, вернет на место. В меру своих сил, конечно.]

Картина сложилась.

— Ася, — позвал я вполголоса. — Иди сюда. Нашелся наш призрак.

Она присела рядом, посмотрела на плиту, на перстень.

— Здесь? Под камнем?

— Под камнем. Артефакт-смотритель, старая бытовая вещь. Его когда-то настроили на этот дом, и он до сих пор держит дом таким, каким запомнил.

— Подожди. — Ася нахмурилась. — Если он чинит дом, почему он не мешал ломать? Они же тут все ободрали до бревен.

— Восстанавливать из ничего он не умеет. А вот новое для него не часть дома, а нарушение. В его памяти обоев нет, значит, эти лишнее, и он их снимает. Пол лишний. Свежая кладка печи лишняя. Он не вредит и не пугает. Он прибирается.

Ася посмотрела на плиту еще раз, долгим взглядом.

— А сюда он как попал? Под деревенский домик?

— А вот этого мы, скорее всего, не узнаем. Вещь явно недешевая, под дачку такие не кладут. Значит, кому-то этот дом был дорог настолько, что он заказал ему вечного сторожа.

— И что ты с ним будешь делать?

— Для начала поговорю с ним на его языке. — Я поднялся, насколько позволял потолок. — А для этого его надо вскрыть.

Наверху я объявил прорабу то, что ему полагалось знать:

— Призраков в доме нет. Под полом погреба замурован старый артефакт. Сейчас вскроем и отключим.

Прораб выдохнул так, что качнулось пламя в фонаре. Двое рабочих, подошедшие к сеням послушать, переглянулись, и молодой украдкой прошептал какой-то наговор. Со двора, от окна, немедленно отозвался Митрич:

— А я что говорил! Домовой! Дом сторожит, чужого не пускает!

Спорить со стариком я не стал: из всех он с самого начала был ближе всех к истине, только слово выбрал не из той науки.

Я сходил к экипажу за своим саквояжем. Рабочие спустили в погреб лом и кирку, и старший, примерившись, поддел крайнюю плиту. Камень пошел неохотно, с сухим скрежетом. Плита оказалась в ладонь толщиной, поднимали ее вдвоем.

Под ней открылась кладка: небольшая ниша, выведенная тем же тесаным камнем, что и фундамент. В нише, на подушке из свинцовых пластин, лежала восьмиугольная бронзовая плита размером с поднос, темная от времени, с узором по кромке. Старший рабочий заглянул через мое плечо.

— Это что ж, он тут все время лежал?

Рабочих я отправил наверх. Остались мы с Асей и фонарь.

Дальше была работа, которую я любил: тонкая и тихая, один на один с чужим мастерством. Я выложил щупы на расстеленный платок, обтер бронзу от каменной пыли и пошел по кромке, узел за узлом.

Ведущий нашелся не сразу: прежний мастер убрал его с угла, где ищут в первую очередь, на середину грани. Я тронул узел щупом, выждал отклик и снял фиксацию, освобождая память смотрителя. Узор по кромке дрогнул и начал гаснуть, кольцо за кольцом, от края к сердцевине.

Когда погасло последнее кольцо, я убрал щупы и посидел еще минуту на корточках, глядя на темную бронзу. Добротная старая вещь, полвека делавшая свое дело. Ломать такую было бы преступлением, да и незачем.

Наверху я распорядился:

— Артефакт исправен и еще может пригодиться хозяину, я ему объясню, что как. С этой ночи можете работать спокойно: клейте, стелите, кладите. Больше ничего сниматься не будет.

— А он не проснется? — Прораб покосился на люк.

— Не проснется, я его отключил.

Прораб пожал мне руку, крепко и с чувством, и пошел к своим отдавать распоряжения. Судя по тому, как забегали рабочие, до темноты они собирались наверстать все упущенное.

Илья Николаевич явился на следующий день к полудню, еще с порога сняв шляпу.

— Петр Алексеевич, мне прораб прислал записку. Пишет, ночь прошла тихо, обои на стенах остались. Что это было-то?

— Под полом вашего погреба был замурован старый артефакт-смотритель. Он выступал против перепланировки. Я его отключил, теперь ремонту никто не мешает.

Илья Николаевич сел на стул, не дожидаясь приглашения, и с минуту переваривал.

— Это ведь наверняка недешевая штука.

— Очень недешевая. Возможно, сравнимая по стоимости с самим домом. Когда закончите ремонт, я могу приехать и настроить его заново, уже на ваш дом, каким вы его сделаете. Он будет держать его в этом виде: подклеит, подправит, вернет на место сдвинутое.

— А если я потом захочу что-то перестроить?

— Тогда позовете меня снова: фиксацию надо будет снять, дать вам переделать и наложить заново.

— Отлично, — решительно сказал Илья Николаевич. — Сколько я вам должен за все?

Он отсчитал не торгуясь, попрощался, но уже у двери обернулся.

— И вот что, Петр Алексеевич. Как обживемся, приезжайте к нам в гости.

— Приедем, — сказал я с улыбкой.

Илья пришел утром, через четверть часа после открытия, с папкой под мышкой, и по тому, как он эту папку держал, прижав к груди обеими руками, я понял, что дело нешуточное.

— Петр Алексеевич, я ничего не натворил, — сказал он вместо приветствия.

— Хорошее начало разговора, — заметил я. — Обычно после таких слов выясняется обратное.

— Клянусь. — Он подошел к прилавку и положил передо мной казенный лист. — Но мне вчера в институте вручили. Вызов к директору. Мне, дяде Леониду и вам.

Я взял лист. Канцелярия Института имени Веденеева извещала, что директор просит студента Федотова прибыть послезавтра к семи вечера вместе с попечителем и поручителем для важного разговора.

Ни причины, ни намека. Подпись, печать, аккуратный писарский почерк. Поручителем был я, так как платил за его учебу.

Илья смотрел на меня с таким лицом, будто ждал приговора.

— Петр Алексеевич, я правда ничего… Вообще не понимаю, что произошло. Я хожу в институт на дополнительные курсы, но там все гладко. Я думал, может, из-за пластины, но ее давно оформили, все бумаги в порядке. Я всю ночь перебирал, за что могут вызвать нас всех втроем, и не придумал.

[Милый, скажи ребенку, что за провинность, какая потребовала бы и тебя, и Леонида, его бы скорее всего сразу выгнали.]

Лавка была права.

— Не переживай. Когда собирают всех взрослых разом, это значит, что от взрослых что-то нужно. Деньги, подпись или согласие.

— Согласие на что?

— Вот послезавтра и узнаем. — Я вернул ему лист. — Дядя знает?

— Да, конечно. Он тоже спрашивал, что я натворил.

— Семейное единодушие. Ты сегодня все равно должен быть в институте?

— Да.

— Тогда вперед. Спасибо, что сам пришел рассказать.

[Не знаю, что там, милый, но что-то мне подсказывает, что это что-то хорошее.]

— Посмотрим, — ответил я.