Глава 7

Дверь в подвал была за залом, за парадной лестницей, к ней вела узкая каменная лесенка вниз, в темноту. У двери стояли двое.

За экипажем они не побежали и в парк тоже. Засели внизу, у самой двери, и я понял: эти будут стоять до конца, пока не решат, что экипаж ушел достаточно далеко.

Ася сунулась вниз первой. В нее ударили дважды, ржавым, противоколдовским. Перекличка дошла и сюда, эти двое уже ждали колдунью. Ее отбросило на ступени, она ударилась спиной о стену.

Сема, заметив это, просто прошел мимо нее вниз на скорости крейсерского поезда. В него били залпы, жилет вспыхивал синим, все тусклее и тусклее, но полность вывести его из строя они не успели. Внизу он взял первого за куртку и приложил о стену. Второй ударил его в упор, в грудь, но этого оказалось недостаточно. Сема просто врезал ему под дых с такой силой, что его подкинуло на метр в воздух.

Жаров, которому на этот раз не удалось показать себя, спустился следом и связал обоих своей веревкой: Семины кончились.

За дверью был погреб, винный, с пустыми стеллажами по стенам, а посреди него сидел человек. Высокий, очень худой, руки связаны за спиной, губа разбита. Дмитрий Третьяков.

Он поднял голову на свет, взглянул на меня, потом на Жарова. Узнал обоих. Утром он выставил нас за дверь с угрозой жалобы, и ему, кажется, сейчас это очень хорошо вспомнилось.

— Вы? — сказал он.

— Мы, — сказал Жаров и стал резать веревку.

— Отец. Мать. Что с ними?

— Живы. Оба в больнице, но им ничего не угрожает.

Дмитрий закрыл глаза и посидел так. Потом открыл.

— Спасибо. И простите, что наговорил всякого.

Ася присела рядом, точечно спалила ему веревки и стала молча растирать ему запястья.

У стены, там, где по идее должны были стоять бочки, стоял верстак. Новый, чистый, с зажимом под мелкую деталь и лампой на кронштейне, с полным набором резцов в ряд. Все под тонкую работу. Но ничего на нем: ни заготовки, ни железа, ни стружки.

Я обошел погреб: стеллажи, бочки, верстак, дверь. Больше никого. Ни второго стула, ни второй веревки, ни следа, что Покровитель тут вообще был. Это было печально. Но по крайней мере Дмитрий был спасен.

Кряжина вынесли на двери. На той самой, что Сема снял с петель и потом использовал как щит. Ремизова с сослуживцами Жарова переложили Кряжина на нее, плашмя, втроем, и понесли.

— Голову не поднимай, — говорила Ремизова, идя рядом. — И не крутись. Ты меня слышишь?

— Слышу, — гудел Кряжин с двери. — Куда мне крутиться.

— Долго ему восстанавливаться? — спросил я.

— Спинной мозг цел, раз ногами шевелит, это главное. Целитель срастит все довольно быстро, но придется довольно долго носить корсет и все такое. Честно говоря, прям каких-то подробностей я не скажу, не настолько хорошо разбираюсь.

Кряжин на это сказал в бороду что-то длинное. Половину я разобрал, и это было не про Ремизову. Скорее про Морозова.

Двор был как двор после драки: связанные у амбара и у боковой двери, оглушенных стащили туда же.

— Оставляем их тут, — сказал Жаров. — Стражу наведу, как отъедем. Анонимно, с ближайшей почты. Утром их соберут.

— А этого? — Сема кивнул на коренастого, которого вели в наручниках.

— Этого к нам, — сказал я. — В Лавку.

— Дмитрия в шестую городскую, к родителям, — сказал Жаров. — Юру туда же. Анна Гордеевна с ним, если не против.

Ремизова кивнула, не отходя от Кряжина.

Сема шагал рядом со мной и трогал бровь, единственное место, пострадавшее за сегодня.

Кареты нас уже ждали. Кряжина уложили в первую поперек, на двери, Ремизова села у него в ногах, Вешний с Дмитрием напротив. Во вторую сели мы четверо, а также пленник.

Лошади, управляемые Олегом и Глебом, тронулись.

[Все живы, милый. Как я рада.]

* * *

За мостом, на первой же широкой улице, Жаров велел остановиться. Кареты встали борт к борту под фонарем, лошади чуть тяжело дышали. Здесь мы расставались: первая карета с Кряжиным и Дмитрием шла в больницу, вторая к нам в лавку.

— Карету к утру отгоню в трактир, — сказал Глеб. — Как вы с хозяевами договаривались.

— Спасибо.

Ремизова ждала у подножки первой кареты, прямая, в кирасе, которая под фонарем сходила за темное платье. Я подошел.

— Анна Гордеевна. Без вас мы бы его не вынесли. И не только его.

— Вынесли бы, — сказала она. — Просто было бы дольше. — Она поправила перчатку. — Я обещала хозяину вернуться к утру. Довезу этих двоих, сдам врачам, потом домой. Если что понадобится, вы знаете, где меня искать.

— Знаю.

— И вот еще. Сиделку ему найдите заранее. В больнице не станут возиться.

Она взглянула на Кряжина, тот сделал вид, что оглох.

Вешний топтался чуть в стороне, у колеса, и ждал. Я подошел и к нему.

— Аркадий Силыч. Спасибо вам за помощь.

Он кивнул.

— Оплату предпочитаю наличными, не чеком.

— Хорошо, но вы получите только половину.

— Это почему еще? — нахмурился он.

— Потому что в зале, когда Ася и Сема прикрывали Кряжина, вы просто стояли и смотрели. Это было не то, на что мы договаривались.

— По-вашему мне нужно было лезть под выстрелы?

— На вас был магический бронежилет. И никто не говорил про «лезть под выстрелы». Ваши растения вполне могли бы спеленать ноги одному двоим даже от входа в зал. Не знаю, перестраховались вы или просто решили, что, раз заплатят в любом случае, то нет смысла стараться, но я отлично помню ваши слова про то, что вы выполняете обещанное. Похоже, это было просто набивание цены. А когда цену за товар завышают, правильным будет поставить продавца на место. Мы с вами поняли друг друга?

Он подумал еще, посмотрел на Асю, на Сему, на Ремизову и Жарова. Потом кивнул с кислой миной.

— Поняли.

— Причитающуюся вам сумму я пришлю в ближайшее время, как только выдастся минутка. Сами понимаете, сейчас навалилось очень много дел. До свидания.

— Всего доброго.

Он полез в карету к Кряжину. Ремизова тоже забралась, попрощавшись.

Глеб тронул. Первая карета ушла к реке, к больнице; фонарь ее долго держался в конце улицы. Мы полезли обратно в свою, теснясь: пленный на полу занимал немало места, ноги приходилось ставить с двух сторон от него.

— Он дышит? — спросил Сема.

— Дышит, — сказал Жаров, чуть пнув пленника. Тот закряхтел.

Олег завел карету по пандусу на склад. Пленного выгружали Жаров и Сема, за руки и за ноги, как ковер. Внесли, положили на пол склада между ящиками. Когда выбрались мы с Асей, Олег козырнул Жарову, попрощался с нами и тоже уехал возвращать карету владельцу.

Пленный попытался перекатиться на бок, но нечто невидимое прижало его к доскам плашмя: плечи, бедра, затылок. Он дернулся, дернулся еще и затих.

[Держу. Не вырвется. Милый, он мне не нравится.]

«Мне тоже. Держи».

— Вот так и лежи, — сказал ему Жаров. — Чуть позже поговорим.

В первом зале горели все лампы, хотя было почти два часа ночи. Варя, Зоя и Азалия ждали у прилавка.

Варя подошла первой. Ничего не спросила, только положила обе ладони мне на грудь, туда же, куда клала вечером, и постояла так некоторое время. Потом обвела глазами Асю, Сему, Жарова. Кивнула чему-то своему, потом, наконец, позволила мне себя обнять.

Азалия стояла у прохода, не сводя глаз с Жарова, и по ней было видно, что за эту ночь она его успела похоронить, воскресить, снова похоронить и так раз десять. Жаров это тоже увидел. Он подошел, и вместо каких-либо слов просто взял ее за руки выше локтей и чуть сжал.

— Ну что ты, — сказал он, когда лицо Азалии, наконец, чуть расслабилось. — Все же нормально. Я цел.

Она выдохнула. Не заплакала, только выдохнула и накрыла его руки своими.

Я улыбнулся. За несколько месяцев, что они называли друг друга Лией и Марком, при людях он к ней ни разу не прикасался вот так. Лед, как говорится, наконец тронулся.

[Наконец-то. Я думала, они так и будут ходить кругами.]

«Не начинай».

[Молчу. Но ты это заметил, я тоже замечаю.]

— Идите спать, — сказал я девушкам. — Все трое. Утром расскажу, что было.

— Все трое? — спросила Варя.

— Все двое, — поправился я. — Ты, если хочешь, останься. Но это будет допрос, и это не то, что стоит видеть приличной девушке.

— А мне, значит, можно? — с недовольством спросила Ася.

— Я даже отвечать на это не буду, — хмыкнул я.

Зоя ушла первой, оглядываясь. Азалия задержалась на секунду у прохода, Жаров кивнул ей, и она ушла тоже. Варя, подумав, поцеловала меня в щеку и двинулась к лестнице последней.

Пленного посадили на стул посреди склада. Жаров срезал веревку с ног, вытащил кляп и отступил на шаг. Лавка отпустила его ровно настолько, чтобы он мог сидеть, и не больше: руки были стянуты за спинкой, ноги у ножек. Он это выяснил сразу, попробовав встать.

Коренастый, лет сорока, стриженный коротко, лицо такое, что забудешь через минуту. Тот самый, что в поместье командовал отходом.

Жаров сел на стул напротив. Следующий час он работал так, как мне еще не приходилось наблюдать. Спокойно, вежливо, не повышая голоса. Он спрашивал имя, потом спрашивал, тепло ли ему, потом снова имя. Обещал, что ночь длинная и он может так еще долгие часы. Использовал все методы психологической манипуляции, что я мог придумать. Пожалуй, если бы у нас было побольше времени, это бы сработало. Но за час пленник не дрогнул.

Сказал только, глядя в стену:

— Это незаконно. Вы должны сдать меня страже.

— Обязательно, — сказал Жаров. — Утром.

— Тогда до утра можете убиться об стену. Оба.

По-русски он говорил чисто. Пожалуй, слишком чисто, раз мое ухо за это уцепилось. Каждое слово отдельно, ни одного проглоченного окончания. Где-то в гласных прятался легкий чужой призвук, и я никак не мог его поймать.

Еще десять минут не дали ничего. Жаров умел ждать, но время у нас было не бесконечное, и мы оба это понимали.

— Можно я? — спросил я.

Он смерил меня взглядом с некоторым высокомерием: он этим занимался пятнадцать лет, пока я чинил часы. Потом пожал плечами.

— Попробуй.

Я сел на его место и пододвинул стул так, чтобы наши с пленников колени почти касались. Он отвел взгляд. Я подождал, пока он вернет его.

— Смотрите, какой расклад, — сказал я. — Вы похитили человека. Человека, у которого есть сведения об этом доме.

Я обвел рукой склад: полки до потолка, ящики, стены.

— Дом не простой. По сути это огромный артефакт. Он умеет делать по моему слову такие вещи, каких никакой маг с чистой маной не сделает.

«Покажи ему. Чуть-чуть».

Полки над его головой засветились. Не все, только верхние, ровным теплым светом, как угли, и свет пошел по ним волной, от двери к дальней стене и обратно. Потом дверь склада, тяжелая, дубовая, беззвучно уехала в стену, оставив пустой проем, постояла так и вернулась на место. Замок щелкнул.

Пленник уставился на дверь. Жаров, краем глаза, тоже. Что дом волшебный, для него было не новостью, но такого при нем Лавка не показывала.

— Еще этот дом может расти. Когда я только стал его хозяином, этого склада тут не было, как и большинства комнат. Но у него есть одна беда. Он стареет. Понемногу, но стареет. Комнаты уходят внутрь стен, двери пропадают. Тот, кого вы украли, знает, как это остановить. Поэтому мне нужен он, а вам нужно рассказать мне, где он.

— Не знаю я, где он.

Я говорил без нажима, не спеша, как объяснял бы клиенту, что с его вещью и сколько это будет стоить.

— Если вы не скажете, мы вас не убьем. Нам это ни к чему, да мы ведь и не убийцы вовсе. Мы вас будем кормить. Три раза в день, горячее, я сам прослежу. Будем мыть, выносить помои. Но потом придет время этому дому начать сжиматься. И когда этот момент наступит, когда я выберу комнату, которая ему больше не нужна, мы вас туда переведем, и дверь уйдет в стену.

Он открыл рот и закрыл.

— В той комнате не будет окон. Не будет звуков, не будет света, верха и низа, пространства, даже ощущения времени. Вы окажетесь внутри стен моей лавки, замурованный в состоянии неопределенности, как бы есть, а как бы и нет. Первую неделю вы будете кричать. Вторую считать дни, и собьетесь. Потом перестанете отличать, спите вы или нет. Потом вам начнет казаться, что в темноте кто-то есть. Его там не будет. Но вскоре вы будете с ним разговаривать, потому что больше не с кем, и он будет отвечать, а вы будете знать, что это вы сами. Год. Два. Десять. Там не будет смерти, потому что смерть это конец, а конца вам не видать.

[Милый…]

«Молчи».

— А через много лет, если вдруг найдет способ вернуть все как было, дверь снова откроется, комната вернется, и в нее войдет кто-то со свечой. И увидит то, что от вас останется. Оно будет живое. Оно будет сидеть в углу и просить о пощаде, а может быть о смерти, только слов у него к тому времени уже не будет. А потом дверь закроют снова, потому что такое никому не нужно.

На складе стало очень тихо. Сема у ящиков не шевелился. Ася стояла, сложив руки, пялясь мне прямо в лицо, видимо пытаясь понять, играю я или говорю чистую правду. Жаров провел ладонью по затылку и вздронул всем телом.

[Ты меня пугаешь, милый.]

«Значит хорошо сработает».

Пленник не отводил от меня глаз. Он искал во мне вранье и не находил: я говорил это ровно так, как говорил бы правду. Девять десятых было выдумкой. Одна десятая нет, и ее он, наверное, почувствовал.

— Нет! — сказал он наконец. — Нет! Не надо, пожалуйста! Я расскажу. Все, что знаю. Спрашивайте.

— Правильный выбор, — сказал я и встал.

Жаров сел обратно. Он не сказал мне ни слова, но высокомерия во взгляде больше не было.

— Имя.

— Джон.

— Джон, а дальше?

— Джон Сильверс.

— Откуда?

Он помедлил.

— Из Штатов.

Вот и призвук. В этом мире я встречал не так много американцев, но акцент оказался очень знаком.

— Давно здесь?

— Девять лет.

— Кто вами командует?

— Босс.

— Имя.

— Не скажу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю настоящего.

— Тоже из Штатов?

— Да. Приехала недавно, языком владеет довольно мало. Все, что здесь требовалось, делал я. Людей нашел, дом снял, экипаж купил, артефакты купил. Все через меня. Ну, кроме денег.

— Зачем вам мастер? Зачем кортик?

— Не знаю, — сказал Джон, и это, по всему, была правда. — Мне не говорили. Я не спрашивал.

— Где сейчас босс?

— Не знаю. И не узнаю. Раз вы меня схватили, босс не покажется ни в одном месте, которое известно мне. Она не сильна в русском, но она очень умна. Можете не искать.

— Второй человек. Которого вы взяли раньше и допрашивали на складе на Обводной улице? Он жив?

— Живой. Был живой, по крайней мере, вчера, когда я его видел в последний раз.

— Как он выглядит?

— Сорок лет, может, чуть больше. Невысокий, с меня. Полненький такой. Лысина на полголовы, остальное черное. Очки, но их у него отняли. Руки маленькие, как у женщины.

Я слушал и запоминал. Впервые за два года у человека, чьи письма я читал вслух, появилось лицо.

— Что вы будете делать дальше? — спросил Жаров.

— Ничего. Я здесь.

— Что будет делать босс, я имею в виду?

Джон подумал.

— Искать нового мастера. Того, худого, вы забрали. У босса был список. Кто в Грозове может сделать такую работу. Короткий.

— Кто в нем?

— Третьяковы. Первыми. Потом Васильева. Потом Воронов. Потом Грачев. Все.

Мою фамилию он назвал, не глядя на меня, строчкой из бумаги. Для него это и была просто строчка.

— Воронов, — сказал я. — Вы его знаете в лицо?

— Нет. Знаю имя. Не видел никогда.

Я задержал на нем взгляд еще на несколько секунд. Кажется, не врал.

Жаров задал еще с десяток вопросов: сколько людей, кто где жил, кто платил бойцам, где брали артефакты. Джон отвечал одинаково, без охоты и без запирательства. Потом Жаров встал.

— Хватит. Утром продолжим.

Кляп вернули. Лавка снова прижала его к полу. Мы вышли, оставив на складе свет.

[Я его буду держать. Не отпущу ни на секунду.]

«Знаю. Спасибо».

[И то, что ты говорил. Про комнату. Ты же так не сделаешь?]

«Нет. И я не думаю, что это сработало бы».

[Согласна. Наверное.]

В комнате отдыха было тепло, и первые минуты никто ничего не говорил. Сема сел на пол у стены, Ася на подлокотник кресла, Жаров в угол, откуда видна дверь, я на диван, Варя рядом. Чай принесла она же, я не уследил, когда.

— Итак, — сказал Жаров. — Что мы имеем.

— Дмитрия, — сказал я. — Живого. Это главное, и это, по большому счету, все.

— Где второй, неизвестно.

— Неизвестно. Известно только, что он жив, что он толстый, лысый и в очках и что он им все еще нужен. А еще им нужен мастер: Дмитрий к работе так и не приступил. Искать их бесполезно. Надо, чтобы они пришли сами.

Жаров поднял голову.

— Продолжай.

— Список. Четыре имени. Третьяковых вычеркиваем, к ним они больше не сунутся, да и Дмитрий теперь под охраной. Остаются Васильева, Грачев и я. Если Васильеву и Грачева закрыть так, чтобы это бросалось в глаза с улицы, кордон, стража, ваши люди, что угодно, у них остается один мастер, к которому можно прийти.

— Ты, — сказала Варя.

— Я.