Глава 8

Варя поставила чашку на колено и не отпустила ее.

— Опять ты, — сказала она.

— Опять я. Правда, теперь дома.

— Сегодня ночью ты полез в чужой дом, где было неизвестно сколько людей. А теперь ты хочешь, чтобы эти же люди пришли сюда. — Она говорила ровно, глядя в чашку. — И это ты называешь осторожностью?

— Я называю это выбором. Не самым, конечно, веселым.

Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо, а не чашку.

— Там были чужие стены. Здесь я знаю каждую доску, и дом знает меня. Если мне выбирать, где с ними встретиться, я выберу свой дом.

Варя подняла на меня глаза и ничего не сказала.

— А по-моему, все правильно, — сказала Ася с подлокотника. — Мы их тут ждем, они к нам идут. Хоть раз не мы к ним. Надоело уже.

Сема кивнул и промолчал. Он устроился на полу у стены, вытянув ноги через полкомнаты, и трогал бровь.

Жаров поставил чашку на столик.

— Допустим. Тогда так. Утром я еду к Дмитрию Третьякову за показаниями.

— Он же их не разглядел? Они были в масках.

— Он был у них сутки. Этого хватит на бумагу. — Жаров достал пачку, повертел, как всегда, и убрал обратно. — Похищение мне все равно не спрятать, заявление подано, половина улицы сбежалась. Раз так, буду шуметь там, где мне выгодно. В показания впишу от себя, что их интересуют мастера по тонким контурам. Назову Васильеву и Грачева. А дальше по бумаге организую охрану. Кордон у мастерской Васильевой, кордон у Грачева, стража на улице, наши люди во дворе. Открыто, с фонарями и с проверкой прохожих. Или им скажут свои в службах, или они просто пройдут мимо и посмотрят.

— И останусь я, — сказал я.

— Остаешься ты. — Жаров помолчал. — Мне это не нравится, для протокола говорю.

— Учтено. Мне тоже. Тоже для протокола.

— Тогда сиди дома. Ни выездных заказов, ни поставщиков, ничего, что уведет тебя за дверь. И клиентам на глаза лучше тоже не показывайся. Если хоть один из ушедших ночью узнает тебя в лицо, затея прогорит.

— Завтра мне надо будет отлучиться один раз, — сказал я. — С тобой же, до больницы.

— К Третьякову?

— К Кряжину.

Жаров поднял бровь.

— Ремизова у карет сказала правильную вещь, — сказал я. — Человека к нему надо искать заранее, не когда выпишут. Я хочу поехать посмотреть, может ему что понадобится.

— Это не может подождать? — нахмурился Марк. — Ничего с ним не случится, к нему я на всякий случай тоже поставлю пару людей.

— Я не хотел бы откладывать, — вздохнул я. — Он все-таки ради моего дела под залпы выскочил. Это как-то не по-человечески, что ли. Если мы выедем пораньше, и никто не будет знать, кто я, меня по идее не должны соотнести с Петром Вороновым, раз даже этот Джон моего лица не узнал. Но если скажешь, что это слишком рискованно, тогда ладно.

Жаров помолчал.

— Нет, ладно. Не хорошо, конечно, но, думаю, не критично. Поехали тогда прямо сейчас, пройдем по моему пропуску, раньше приемных часов.

— Поехали.

Шестая городская больница находилась за рекой, длинное желтое здание с двумя флигелями и липами вдоль ограды. В приемные часы у ворот толпились с узелками и корзинами, извозчиков набивалось в два ряда. А сейчас, в пятом часу ночи, тут было как шаром покати. Жаров прошел внутрь, показав сторожу удостоверение, мы вошли в здание, я остановился у стола дежурной сестры.

— Кряжин, Юрий, — сказал я. — Поступил ночью, с позвоночником.

Сестра подняла голову, чтобы ответить что-то не особо приятное, но осеклась, увидев Жарова, и, уперев глаза в книгу учета, провела пальцем по строчкам.

— Второй этаж, восьмая палата. Только он лежачий, вы его не поднимайте и не сажайте. И на кровать не садитесь.

— Не буду.

Восьмая была палатой на четверых, с высоким окном во двор и с тремя пустыми койками. Кряжин лежал на спине под самым окном, на досках, подложенных под матрас. Борода была расчесана и убрана на грудь, руки поверх одеяла.

— О, — прогудел он. — Пришел заказчик.

— Пришел, конечно.

— Тогда скажи им, чтоб подушку дали повыше. Я лежу как покойник. Мне бы сесть, а они не велят.

— Не велят правильно.

— Да знаю я. — Он поругался в бороду, длинно, с чувством, помянув доски, подушку и того, кто ее набивал. — Это так. Чтобы хоть что-то сказать. Ну, чего стоишь. Выяснилось в итоге, взяли того, ради кого лезли?

— Взяли. Не самого главаря, но его правую руку. Без него главному станет ой как худо.

— Ну и ладно тогда. — Он закрыл глаза. — Значит, не зря полежу.

— Юра, я тебе должен.

— Ничего ты мне не должен. Работа просто такая.

— Работа была на ночь, а лечиться тебе не меньше месяца.

— И что ты сделаешь, кость мне срастишь? — Он приоткрыл один глаз. — Сказано же, не зря. Я не в обиде.

Я взял табурет и сел так, чтобы он не выворачивал шею.

— Слушай меня. Кость тебе срастят и через несколько дней выпишут в корсете. Но дома ты первый месяц не наденешь штаны без чужих рук. Давай я найму тебе сиделку, толковую, с рекомендациями?

Одеяло на его груди поднялось и опустилось, и только.

— Нет.

— Почему нет?

— Я в свою квартиру никого не пускаю. Никого, слышишь? Ни баб, ни мужиков, ни городового, ни бомжа. У меня там вещи лежат. Личные. — Он отвернулся к потолку. — Пусть лежат, где лежат.

— Ты там ложку до рта не донесешь.

— Донесу. — Он помолчал. — Отлежусь, и донесу. Не первый раз.

Врать он не умел совсем.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай по-другому. Выпишут тебя, и перевезем тебя ко мне.

Он повернул голову, насколько мог.

— Куда?

— В лавку мою. Комната свободная есть, лестница, конечно, но в целом тебе и не особо зачем спускаться. Ходить за тобой будет та же сиделка. Кормить будут, поить, Сема так готовит, закачаешься. Поживешь, пока не снимут корсет. К твоей квартире никто и близко не подойдет, ключ остается у тебя. Мне правда очень неприятно осознавать, что ты из-за моих дел стал инвалидом, пусть и временно. Так что не спорь, позволь компенсировать.

Борода шевельнулась. Он молчал, наверное, секунд десять.

— Дом-то большой?

— Большой.

— Сколько народу?

— Я, Ася, Сема, Варя, еще две женщины, Азалия и Зоя. Азалия историк, Зоя торгует по энергетической части, у нее свой зал.

— Чужие ходят?

— Ну, покупатели ходят, каждый день. Но не дальше первого этажа, ты их не встретишь.

— Служившие есть?

— Из постоянных нет. Ну, если не считать Жарова, но он у нас не живет.

Он поругался снова, но теперь как-то вяло, для порядка.

— Детектив, — повторил он. — Ну да, ну да. Ты пойми, я не от вредности. Я много лет сплю спиной к стене, для успокоения. А тут большой дом, все ходят.

— Дверь запирается изнутри.

Он засопел. Потом сказал, глядя в потолок и не поворачивая головы:

— Неудобно это все.

— Еще раз, мне спокойнее.

— Ох ты какой. — Он еще подумал. — Ладно. Как выпишут. Только я плачу за еду.

— Не платишь.

— Вот же… — Он снова принялся что-то гудеть в бороду, и тут я не разобрал уже ни слова.

Мы попрощались, я вышел, дошел до палаты в конце, где у двери скучал человек в штатском, не отрываясь от окна, и подождал там. Жаров вышел минут через двадцать, убирая бумаги в сумку.

— Готово?

— Да, показания снял, — сказал он. — Лиц он не разобрал, все в масках, голоса чужие, говорили при нем мало. Кормили два раза.

— Значит, пусто?

— Не совсем. — Жаров пошел к лестнице. — Наверху при нем приказы отдавала явно женщина.

— Джон сказал то же самое.

— Значит скорее всего правда. Охрану Васильевой и Грачеву ставлю сегодня же. К Дмитрию и старикам своих людей уже поставил. Кряжин пока остается здесь, под той же охраной. Как у тебя с ним, кстати?

— Убедил его после выписки переехать в Лавку.

— Успокоился?

— Да, — честно кивнул я. — Как камень с души.

— Ну и ладно.

— По домам?

— Ага.

Я вернулся и почти сразу завалился спать.

* * *

Четвертого числа было обычное летнее утро, с солнцем в верхних стеклах и с пылью в его полосе. Пришли за заказанным зеркальцем, потом мальчишка от Павского с накладной, потом дама с двумя дочерьми, которая полтора часа выбирала между двумя шкатулками и ушла с третьей.

Я не отсвечивал у прилавка, общался только со знакомыми клиентами, чтобы не наткнуться на потенциальных шпионов таинственной американки-босса.

Я прекрасно понимал, как рисковал всем планом, гоняя посреди ночи к Кряжину. Понимал, что он мог и потерпеть, не ребенок в конце концов. Но никто не мог сказать, сколько займет высиживание этой ловушки. Два дня? Три? Неделю?

Пока был шанс сгонять к нему по-быстрому и сказать, что о нем не забыли, мне хотелось им воспользоваться. Потому что что-то подсказывало, что в прошлом у него было как раз-таки подобное забвение, и я бы не простил себя, если бы снова заставил его испытать нечто подобное.

Я показывал, объяснял, заворачивал в бумагу и говорил, в общем, то же, что всегда. Ася развешивала ярлыки в новом зале, Зоя ругалась с грузчиками у своих полок. Сема ушел в сад и вернулся с корзиной зелени.

Пятого числа было, в общем, то же самое, только чуть жарче.

Никто из нас не выходил на набережную посмотреть, нет ли кого у ограды напротив, никто не проверял, не мелькает ли одно и то же лицо в толпе второй день подряд. С другой стороны улицы, если кто-то сидел за столиком в нашей любимой булочной, должны были видеть лавку, в которой ничего не происходит.

А в свободное время я запирался в кабинете и перерисовывал книжку, лист за листом, благо, их было не много. Кортик со всеми контурами я скопировал даже не в двух, а в трех копиях, с масштабной линейкой и с размерами, вынесенными на поля. Список семи приемов переписал с личными комментариями и размышлениями, вместе с пустыми полями против трех последних.

К вечеру пятого копия была, наконец, готова. Я сложил свои листы в папку, которую убрал отдельно от книжки, в другую комнату и под другой ключ.

Джон был на складе второй день. Его кормили, выводили в туалет, меняли ему воду. Все это делал Сема, он единственный из нас относился к этому как к работе по дому.

Днем пятого я зашел к Зое.

— Мне одна метка нужна, — сказал я. — Из тех, с приемником.

— Бери две. — Она, кажется, прекрасно поняла, зачем, но не стала уточнять. — Заряд месячный, свежий. Только вы помните, что это вещь не такого радиуса, как те, по которым вы отслеживали Третьякова? За заставу уедет, и все, сигнал потерян.

— Помню. Ничего не поделаешь, чего уж там.

Рассчитывать на нее всерьез было, конечно, нельзя, но на всякий случай стоило подготовиться к разным вариантам развития событий. Метку я положил в жилетный карман, а приемник убрал в ящик стола, к книжке.

Спор случился в шестом часу, в кабинете, куда Варя пришла с эскизами, но бумаги так и не развернула.

— Я хочу остаться с вами, — сказала она, имея в виду поздний ужин, который мы собирались разыграть перед окнами столовой, чтобы, возможно, как-то спровоцировать похитителей и ускорить процесс.

— Ты будешь в своей комнате, за запертой дверью. Это слишком опасно.

— Петя. — Она положила папку на стол. — Во-первых, что это за ужин на троих человек, когда в доме живут шестеро? А во-вторых, ты сам сказал Марку, что здесь безопаснее, чем было в том поместье или где-либо еще. Ты сказал это при всех, мы все с этим согласились, и приняли твой план. Если ты теперь запираешь меня наверху, значит, ты соврал либо тогда, либо сейчас.

— Я сказал, что безопаснее для меня. Именно для меня, а не для тебя.

— А я твоя невеста, а не гостья, которую убирают в чулан, когда решают серьезные дела. К тому же я теперь младшая хозяйка Лавки. — Она даже не повышала голоса. — Я не прошу меня брать на штурмы. Я прошу дать мне сидеть за своим столом в своем доме и не быть той, кто в это время считает шаги от стенки до стенки.

[Милый, она права. Если вы собираетесь делить горе и радость, она в праве желать разделить с тобой и опасности тоже.]

— И ты, Брут, продался большевикам? — вздохнул я, посмотрел на Варю. — Безопаснее чем где-либо не значит абсолютно безопасно. Я уверен в себе, в Асе, в Семе, в Лавке, но ситуации бывают разные. Что мне делать, если с тобой что-то случится?

— Почему насчет Аси или Семы у тебя нет таких мыслей?

— Их я люблю не так, как тебя. А еще они умеют драться, создавать из рук пламя и гнуть подковы.

— А я умею не мешать. Правда умею.

Я молчал, стараясь держать оборону до последнего. Тогда она спросила:

— А если бы на моем месте была Катя? Ты бы согласился?

Где-то в районе сердца очень больно кольнуло.

— Ты ведь знаешь, что так, вообще-то, нечестно, — спросил я, опуская плечи.

— Нечестно. — Она кивнула, подошла, обняла. — И прости меня за это. Но у тебя за спиной две жизни и восемьдесят лет опыта, я тебя не переспорю никогда, ты это знаешь. Так что иногда мне приходится играть нечестно. Извини еще раз. Но я правда хочу просто быть с тобой рядом.

— Хорошо, — сказал я. — Ты можешь сесть с нами. Но если я скажу, чтобы ты пряталась, ты спрячешься без каких-либо вопросов. Это понятно?

— Хоть под стол, — согласилась она.

Я чувствовал, что пожалею об этом. Но вслух, конечно, не сказал, чтобы ее не обидеть.

К десяти Азалию и Зою отправили по комнатам. Азалия подняла очки на лоб, сказала «что, опять?» и, не дождавшись пояснений, ушла с книгой. Она не была обижена, я знал, просто такой был характер. Зоя молча взяла со стойки свои бумаги и, проходя мимо, кивнула мне.

[Заперла обеих. Наглухо, милый. Даже если они изнутри дергать будут, двери не откроются.]

«Спасибо».

Жаров ушел на кухню и сел там на табурет за буфетной стеной, откуда была слышна столовая.

Ужинать сели в начале одиннадцатого. Небо над каналом было серо-зеленое и светлое, в такое время у нас в июле еще читали без лампы. Сема принес котел с картошкой, Ася нарезала хлеб, Варя разлила квас по кружкам. Окно было открыто, с воды тянуло тиной и деревом.

Поначалу было как-то напряженно и неловко, но постепенно разговор нас всех затянул и мы расслабились. Заговорили о ярмарке.

— В этом году под навесами будут, — рассказывал Сема, накладывая себе третий раз. — Я слышал от возчика. Он говорит, в прошлом году всех дождем залило, вот управа и раскошелилась.

— Управа? — повторила Ася. — Ты сам-то в это веришь?

— А чего ей, собственно, не раскошелиться? Это ведь прибыльно и для города тоже.

— Тогда лучше сделали бы шатры, как в Новограде.

— Пусть будут навесы, — сказала Варя. — Хоть дождь пересидеть получится, если пойдет.

[Кто-то на крыше.]

Я поставил кружку. Ася, Сема и Варя, тоже это услышавшие, резко замерли.

[Над обсерваторией. Четверо, ходят по конькам тихо, в тряпье обутые. Сейчас стекло щупают, милый. Они его хотят раздвинуть.]

«Могут вообще?»

[Без меня? Пусть хоть зубами грызут.]

«Пусти их. Раздвинь так, чтобы им показалось, что они сами справились. И веди их ко мне».

— Сема, — сказал я вслух. — Ты про навесы досказывай.

Сема моргнул, потом дошло, и он заговорил про навесы дальше, громче, чем надо, а Варя кивала. Дверь была у него за спиной, и головы он к ней не повернул. Ася убрала левую руку под стол, ладонью на колено. Варя взяла кусок хлеба и стала его крошить, ровно, по крошке.

[Спустились. На веревке, по одному. Последний на полу уже.]

«Женщина есть?»

[Нет. Четверо мужчин, милый.]

Выходит, она либо появится после, либо не появится вообще.

Второе было хуже. Весь этот театр затевался ради того, чтобы выманить американку. Может быть, если дать немного времени этим четверым продвинуться по дому, если сделать вид, что у них все в порядке, то она успокоится и явится?

Лавка прижимала Джона к полу одним касанием, но Джон был связан и без единого артефакта. Четверых, у которых на поясах и под куртками висели работающее артефакты, Лавка одна не свернет. Для такого ей нужен был я, как проводник силы, и цели в прямой видимости. Значит, сидеть и ждать, пока все четверо окажутся в двух шагах от меня.

[Спускаются. Уже на втором. Двое впереди, двое сзади.]

— … и тогда он говорит: а телегу я где возьму? — рассказывал Сема.

Ася смеялась, и хорошо выходило, я бы и сам, пожалуй, поверил.

[По коридору. У поворота встали. Слушают вас.]

Я взял ложку и стукнул ею о край миски, просто чтобы был звук.

[Пошли. Первый у двери, милый.]

Дверь столовой открылась, и я резко встал. Тянуть больше было нельзя, несмотря ни на какие последствия. Кто знает, насколько они обозлились после поместья, и на что будут готовы теперь.

Лавка ударила вместе со мной, в одно движение. Я почувствовал это всей рукой, от пальцев до плеча. Первого швырнуло в косяк, второго через порог и по полу, двоих задних прижало к стене коридора и растянуло по ней.

Артефакты посыпались с поясов, из-под курток, из рукавов. Сема уже шел через комнату с веревкой в руках, Ася за ним, роняя пламя с пальцев на пол.

Но тут вдруг из дверного проема мелькнуло неясное нечто с такой скоростью, что даже Сема не успел отреагировать достаточно быстро. Мелькнуло прямо к Варе, и через миг за ее спиной из пустого воздуха проступила пятая фигура.

Она возникла у самого ее плеча, почти вплотную, там, где секунду назад я видел буфет и стену. Рука в перчатке легла Варе на лоб и запрокинула ей голову, а под подбородком у нее оказался нож.