Глава 9

[Милый, они все лежат. Что случилось? Почему ты стоишь? Милый, почему Варя не двигается⁈]

Лавка ее не видела. Она была в двух шагах от меня, но для Лавки там был пустой воздух.

— Всем стоять, — сказал я. — Сема. Стоять.

Сема замер. Ася медленно повернула голову и произнесла что-то очень тихое и очень нехорошее.

— Книга, — сказала женщина.

Голос был низкий, с тяжелым акцентом.

— Книга. Мне. И дверь. Наружу. Тогда она живая.

— Хорошо, — сказал я и поднял раскрытые ладони. — Согласен. Книга у меня, я ее отдам. Не трогайте ее. Все будет, как вы хотите.

В кабинет я пошел первым, немедленно, чтобы она не решила, будто я тяну.

Она вела Варю за собой, в трех шагах позади, держа нож так, что лезвие все время касалось кожи. В коридоре было темно, и на повороте я услышал, как Варя два раза сглотнула.

Ключ от ящика висел у меня на общей связке. Я отпер ящик и достал книжку. Она была на месте, маленькая, с потертой кожей, с колечком и застежкой, весом со спичечный коробок.

— Здесь, — сказал я, не оборачиваясь. — Даю посмотреть.

Пальцы левой руки уже вытаскивали из жилетного кармана метку, а из рукава — проволоку. Я носил ее, вставленную в ткань всегда после одного весеннего дела, где отсутствие чего-то подобного едва не стоило Асе пальца.

Проволока была тонкая, мягкая. Два оборота под звено колечка, прижать, откусить ногтем. Теперь это выглядело как дешевая подвеска, которую цепляют к ключам мальчишки. Ушло секунды три, может, четыре.

Я повернулся и показал ей книжку на раскрытой ладони.

— Вот она.

Она протянула пустую ладонь.

— Отдам внизу, — сказал я. — Только внизу, у двери.

Секунду она молчала. Балаклава была старая, мягкая, под ней двигались скулы.

— Вниз, — сказала она.

Мы спустились. Ася и Сема шли сзади по коридору, не приближаясь, Жаров вышел из кухни и встал у поворота. Я поднял руку ладонью вниз, чтобы никто не сделал ни шагу.

В первом зале над прилавком горели две лампы, полки тонули в тени. Лиза глядела со стены между вторым и третьим окном. Я подошел к парадной двери, отодвинул засов, повернул ключ и отступил в сторону.

— Открыто. Отпускайте ее и берите.

Она подошла, мы поменялись местами. Потом она толкнула Варю в спину, ко мне, обеими руками, убрав от шеи нож. Варя полетела вперед, я шагнул поймать. Книжку она выдернула у меня из пальцев на ходу и у двери она была раньше, чем я разогнулся.

И тут со стены ударило. Лиза атаковала коротко и зло, от ее удара женщину развернуло на пороге и приложило плечом о косяк. Балаклава слетела и осталась на полу, стященная невидимой рукой танцовщицы с портрета, а она сама едва сумела удержаться на ногах.

Волосы у нее были рыжие, собранные в узел на затылке, одна прядь выбилась. Лет тридцать пять. Широкие скулы, светлые глаза, длинная белая царапина у виска. Она обернулась ко мне через плечо. Я успел разглядеть ее и запомнить.

Потом она была уже снаружи.

Экипаж ждал у крыльца, черный, тот самый или такой же, с работающим ходом: гул я услышал, только когда она в него прыгнула. Дверца хлопнула на ходу. Экипаж взял с места сразу, не разгоняясь. Через десяток секунд его огни ушли за поворот к мосту.

Сема вылетел мимо меня на крыльцо.

— Стой! — крикнул я.

Он остановился на нижней ступени, тяжело дыша, обернулся.

— Пешком за самоходной? Даже ты не настолько быстрый.

[Милый, я не понимаю. Кто открыл дверь? Кто вышел? Там же никого не было! Я весь дом держу, я каждую доску слышу, я не понимаю!]

«Помнишь ящерицу Морозова?»

Лавка замолчала, кажется, на несколько секунд.

[Ту, которую я не видела.]

«Эта женщина такая же. Только она человек».

[Она стояла рядом с Варей. Все это время. А я…]

«Знаю. Все потом».

Я крепко обнял Варю, потом поднял ее подбородок, взглянул на шею. На ней осталась тонкая красная черта, не глубже царапины от ветки. Обнял снова. Обошлось.

— Цела? — прошептал я.

— Цела, — всхлипнула она, вжимаясь мне в плечо.

Секунд через тридцать я смог заставить себя отодвинуть ее от себя.

— В следующий раз, когда я скажу идти к себе, ты идешь к себе. Договорились?

Варя смотрела на меня снизу вверх красными глазами. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Обещаю.

Через несколько минут, когда все более-менее успокоились, у Вари перестали дрожать ноги, а у меня — руки, я, наконец, позволил себе начать думать.

Балаклава осталась у порога, где слетела. Когда Сема запер дверь, я поднял ее, сам не зная зачем: кусок черной вязаной шерсти, теплый еще, с запахом чужих волос и пота.

Под лампой у прилавка я вывернул ее наизнанку. Шерсть была старая, свалявшаяся, и в ней застряло несколько волосков. Рыжих, длинных, с корнем.

— Ася.

Она подошла и наклонилась к лампе.

— Хватит? — спросил я. — На поиск?

— Длинные. На поиск хватит и половины. — Она забрала у меня балаклаву и выбрала волосы сама, по одному, к себе на ладонь. — Только это не мотылек, я не по следу иду. Сказать смогу только направление, даже без расстояния.

— Да плевать.

Она ушла наверх и вернулась с медным блюдцем, катушкой серой нити и огарком свечи. Варя, у буфета в столовой, ничего не спрашивала и следила, как Ася выкладывает все это на прилавок.

Три волоса легли на блюдце. Ася зажгла свечу от пальца, размотала нить, обернула ее вокруг блюдца дважды и завязала хитрым узлом, который я не разглядел. Потом поднесла свечу к волосам.

Они не сгорели. Свернулись живыми колечками вокруг узла. Нить натянулась сама собой, косо, в сторону окна.

— Есть, — сказала Ася. — Там.

— Следи. На ее экипаже мы ее не догоним, но если она остановится надолго, значит добралась до убежища, и тогда отправимся.

— Хорошо, — кивнула Ася, после чего, подумав, глянула на оставшиеся в балаклаве волоски. — А они тебе не нужны?

— Зачем они мне? — нервно хмыкнул я.

— Тогда я возьму. Сделаю кое-что. — Ее голос задрожал от гнева, который она переставала контролировать. — Она Варе нож к горлу приставила. Просто найти ее мне будет мало!

Ася не смотрела ни на кого. Она положила волосы на зеркало, взятое с одной из полок, накрыла ладонью. Под ладонью загорелось, не синим, а тускло, красноватым. Пламя было низкое и злое, оно не поднималось выше пальцев.

Она что-то говорила над ним, быстро, шепотом, и я разобрал только «изнутри» и «пусть». Свободной рукой она чертила на прилавке вокруг зеркала ногтем, оставлявшим такие же красноватые огненные следы. Круг, второй круг, три черты между ними. Потом сжала ладонь и резко разжала. Зеркало треснуло. Пламя исчезло. Как и волосы.

— Все, — сказала она и вытерла ладонь о брючину. — Сама придумала. Только что.

— Что придумала?

— Проклятье, — злобно хихикнула она. — Адский понос!

Сема фыркнул и тут же сделал серьезное лицо. Я тоже не удержался от улыбки. Даже Варя хихикнула.

— Это надолго?

— Это навсегда.

* * *

Приемник Зои я вытащил из ящика и поставил на стол в кабинете, и принялся наблюдать за стрелкой. Один метод слежки — это хорошо, но два — лучше. Но уже через полчаса стрелка побледнела, дрогнула и легла на ноль. Американка нашла и уничтожила метку.

Ася осталась в столовой с блюдцем и нитью. Варю я увел в комнату, она не спорила. Сема принес Асе плед и чай и сел на пол у ее стула.

В третьем часу я зашел к ним.

— Ходит, — сказала Ася, не поворачивая головы. — По городу. Туда, сюда. Постоит и опять ходит. Ни разу не остановилась дольше чем на четверть часа.

— Ищет, где спрятаться?

— Или ищет, где присесть. — Она подняла на меня глаза. — Я не шучу, между прочим. Иди спать, Петр, я тебя разбужу, если она куда-нибудь придет.

Она никуда не пришла. До самого утра нить ходила из угла в угол по всему Грозову.

В семь Жаров увез четверых. Приехал крытый фургон, двое вынесли их из лавки по одному, и это было все, что мне о них полагалось знать. Джон остался лежать на своем месте. Его Жаров даже не помянул.

Ася к тому времени спала на диване в комнате отдыха. Лавку мы не открывали. В девять вернулся Жаров.

— Грачев, — сказал он мрачно.

То, что было у меня в руках, я опустил на прилавок.

— Что?

— Часа в четыре его все-таки выкрали. Кордон у него был: двое стражников на улице, мой человек во дворе. Стражников уложили сзади, по затылку, оба живы. Моего оглушили артефактом.

— Тимофей?

— Тоже был вырублен, сейчас в больничке. А Грачева нет. Блин, это я виноват, — он как-то прямо с силой уселся на гостевой стул. — У Васильевой кордон был вдвое больше. Стража с двух сторон, фонари. Она в списке значилась второй, Грачев только четвертым. Я подумал, что если пойдут, то по списку.

— Марк.

— Я не оправдываюсь. Я говорю, как было. Блин, что же все никак с этим делом не клеится-то⁈

Я промолчал.

— Ты ведь с ним знаком? — сказал он потом. — Не просто как с мастером.

— Знаком.

Захар Осипович чинил мне то, что я не мог починить сам, и ругал при этом так, что я уходил от него довольный. Тимофея взял, когда тому некуда было идти, не спросив, почему я прошу. Стариком он был сварливым, но честным, ответственным и заботливым, это просто нужно было разглядеть.

— Они перешли черту, — сказал я. — Сначала Варя, теперь это. Это больше не вопрос той книжечки или Покровителя. Это личное.

— Знаешь, — невесело хмыкнул Жаров, — после этих твоих слов, хотя пока что счет ведем не мы, мне стало даже жалко ту американку.

Я снова ничего не стал говорить.

— Ладно. — Он поднялся. — Пускай Ася следит за ней через свое колдовство, а я наконец-то поработаю детективом. Найду, через кого вышли на то поместье, где Джон нашел боевиков, как и когда американка прибыла в Грозов. Это не так быстро, как колдовство или маячки, но зато намного надежнее.

— Буду ждать хороших вестей.

Он кивнул и вышел.

* * *

Нить лопнула в полдень.

Ася как раз несла блюдце из комнаты отдыха в столовую, поставить на свет. Я услышал ее крик, короткое «нет!». Нить висела с блюдца двумя обрывками, три волоса на нем побурели и рассыпались.

— Сняла, — сказала Ася. — Нашла, кто снял. Или сама. — Она сдула пепел и поставила блюдце на стол очень аккуратно. — Все. Ниточки нет. Мы ее не найдем.

Я задумался.

— А второе?

Она не сразу сообразила.

— Что второе?

— Колдовство. Проклятье. Ты это всерьез сделала или так, попугать?

Ася перевернула ладони и оглядела их. Потом подняла глаза.

— Не знаю, — сказала она. — Я такого раньше не делала. Я вообще не знала, что так можно, пока не сделала. Но вообще оно… похоже, по-настоящему.

— Проверь.

Проверяла она полчаса, у себя, за закрытой дверью. Через стену слышно было, как двигают стулья и что-то шипит. Вышла она бледная, но не от испуга.

— Держится, — сказала она с порога. — Ничего себе я колдовство забацала! Мое первое личное колдовство!

— Это, конечно, многое о тебе говорит как о человеке, — хмыкнул я, — но насколько сложно ей будет его снять и насколько ей сейчас плохо?

— Ну, ее не убью, я на такое не пойду. Но она сейчас, наверное, много бы отдала, чтобы ее убили. Я проверила, как это снимается. Само не пройдет никогда. Снять может только тот, кто не слабее меня. Пятый ранг. Ниже никак, сорвется и станет хуже.

Пятый ранг. Вешний и еще двое, оставшихся у меня в памяти с той зимы, когда мы искали Асе поручителя.

Но корни в поместье, пол, вспухающий под ногами, она застала сама и такого в Грозове больше никто не умеет. Раз она разузнала обо мне столько, чтобы прийти ко мне в дом и уйти невредимой, о Вешнем она знает тоже. К нему она не пойдет.

Второй, Тихон Окунев. Но он настоящий отшельник, и никому почти не помогает, тем более чужакам. К тому же без Джона у этой женщины не было никого. Она осталась одна в городе с плохим русским и без связей. Вряд ли она сможет как-то расшевелить Окунева.

Оставалась Жанна Серова. Той зимой она поставила Асе условие: поручится, если Ася отработает у нее три года. Ася тогда ответила ей, что одну такую науку уже прошла, и мы поехали к Вешнему. Но Серова вполне себе берет за деньги и не спрашивает, откуда клиент.

[Милый, а если она просто перетерпит?]

«Ты Асю слышала. Это не терпится».

Я щелкнул жетоном. Жаров приехал через сорок минут, прямо от Тимофея, злой, с бумагами под мышкой, и я усадил его в столовой и рассказал ему все, начиная с блюдца.

Он слушал, не перебивая. Потом он опустил голову. Плечи у него дернулись. Раз, другой. Он закрыл лицо ладонью, отвернулся к окну, и его затрясло.

Он смеялся. Беззвучно, всем телом, так, что стул под ним поскрипывал.

— Прости, — выговорил он наконец и вытер глаза. — Прости. Я ее по спискам экипажей ищу. По поверенным. А ты ее…

— Не я. Ася.

— Ася, — сказал он и снова уронил голову. — Ефросинья, я вас боюсь и одновременно обожаю.

— Правильно боитесь, — сказала Ася от прилавка. — И обожаете тоже правильно.

— Где живет эта Серова?

— На Прядильной, вроде бы, точный адрес надо посмотреть в бумагах.

— И что, она к ней придет?

— Придет. Больше не к кому.

— А если пришлет кого-нибудь?

— Такое не снимают через посыльного.

Квартиру напротив дома Серовой я снял уже через пару часов, на неделю, под приезжего с семьей, чтобы не удивлялись разным постояльцам. Из окон было видно крыльцо Серовой с медной табличкой, ворота во двор и кусок улицы в обе стороны. Больше ничего и не требовалось.

Дежурили посменно, по двое: Ася с Семой с вечера до полуночи, Жаров со мной. Первый вечер прошел впустую. Ночь тоже. Утром седьмого числа Ася с Семой сменили нас с Марком, тот заехал ко мне, выпил чаю стоя и уехал на службу.

В одиннадцатом часу пришла очередная клиентка, вдова с настенным барометром, когда в голове у меня раздалось:

[Идет.]

Я не поднял головы.

[По улице, с той стороны, от площади. Женщина, одна. Волосы темные, почти черные, под шляпкой. Но это она. И не только по лицу… она идет… Маленькими шагами. Спина прямая, а ноги вместе. И лицо белое, милый, как у утопленницы.]

Вдова спросила, не сломал ли я чего.

— Нет, — сказал я и поставил стрелку на место.

[Остановилась у крыльца. Смотрит на табличку. Поднялась. Все, вошла. Дверь закрыли.]

«Время».

[Без десяти одиннадцать. Ася говорит, чтобы ты не ждал скоро. Такое снимать долго.]

Два часа с четвертью. За это время я продал барометр, две шкатулки и подсвечник, отказал человеку с треснувшим кольцом и раз десять поймал себя на том, что смотрю на часы, а не на клиента. Варя ходила по залу и переставляла то, что переставлять не требовалось.

[Ася говорит: все. Сняли. Только что. Она говорит, из нее будто вынули крючок, милый, она даже вскрикнула, Сема испугался.]

«Значит, сейчас выйдет».

[Выходит. Ой.]

«Что?»

[Ее прямо шатает. Держится за перила. Спустилась, замерла. Лицо еще хуже, чем было, милый, серое. Пошла. Медленно. В ту же сторону, откуда пришла.]

«Ася с Семой за ней. Не близко. По разным сторонам улицы, как я говорил».

[Уже идут. Она не оборачивается, милый. Совсем. Она под ноги смотрит. Ей явно не до того.]

Лавка вела ее по городу, пока, наконец…

[Дом. Обычный совсем, милый, серый, три этажа, подъезд открытый, дворника нет. Окна на втором занавешены все. Она вошла.]

Улицу и номер я записал под диктовку Лавки и долго не отводил глаз от бумажки.

В ту ночь из поместья ушло десять человек, не больше. Четверых взяли в моей столовой. Оставалось пятеро, самое большее шестеро, считая ее, которая едва шагала.

«Ася, Сема. Дом не бросать. Оставайтесь на местах. Я еду».

[Передала. Ася говорит, ей нужны медные стержни из ее ящика, все четыре, и ее средний саквояж.]

«Скажи, привезу».

Жетон щелкнул под пальцем. Жаров приехал через двадцать минут, на извозчике, и я сел к нему с заказом Аси на коленях. Спокойным я в этот раз не был.

Дом нашелся в переулке за набережной, серый, трехэтажный, с открытым подъездом, все по слову Лавки. Ася ждала нас в подворотне напротив.

— Давай сюда, — сказала она.

Ритуал занял минут двадцать. Она обошла дом кругом, по мостовой, не заходя во двор, и воткнула медные стержни в щели между камнями на четырех углах, по одному. Между стержнями она провела мелом, где было чем, а где мостовая не брала мел, там просто вела пальцем и что-то бормотала. Потом пошли более мелкие штучки из ее саквояжа для колдовства…

— Готово, — сказала она, вернувшись. — Артефакты у них теперь будут жестко барахлить минут тридцать. Твои тоже, кстати, Марк, извини уж.

Жаров потрогал кобуру под курткой и ничего не ответил.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда ты с Марком в парадное. Мы с Семой со двора. Начинаем разом.

Во дворе, за поленницей, под новой рогожей горбилось что-то большое. Сема приподнял край. Черный бок, блестящая полоса по краю, тот самый экипаж.

Я подошел вплотную и положил на него ладонь с перстнем. Телекинезом нашел внутри педали и вырвал все четыре.

Мы вошли через заднюю дверь. Сема первым, я за ним.

Артефакты в доме я почувствовал раньше, чем людей. На первом этаже двое: один на кухне, спиной к нам, другой в комнате у окна, с чем-то тяжелым на поясе.

Наверху еще трое, кучно, в одной комнате в конце коридора. Она была там же, над нами, только в другой комнате.

Тот, что на кухне, обернулся на скрип и выхватил из-за пояса пистолет. Он щелкнул. И еще раз. Третьего раза не было, потому что Сема к тому времени был рядом и просто взял его за плечо и впечатал в стену.

Второго я не увидел, только услышал из парадного грохот, сухой хлопок, и через несколько секунд заметил Жарова, который махнул нам рукой.

Лестница была узкая, с истертыми ступенями, на площадке второго этажа пахло горелым и еще чем-то, знакомым. Дверь в конце коридора была заперта. Сема открыл ее плечом.

Комната оказалась мастерской, собранной за два дня из чего попало: стол на козлах, лампа на кронштейне, тиски, прикрученные к подоконнику, на столе резцы, лупы, штангенциркуль и два десятка мелких коробок с оснасткой.

За столом, привязанный к табурету, ждал нас Грачев.

Он был в своем фартуке, в очках, левую скулу у него заливал лиловый кровоподтек.

— Воронов? — спросил он удивленно. — А вы что тут делаете?

— И вам не хворать, Захар Осипович, не за что за спасение.

Тем временем Сема с Асей в соседней комнате разбирались с тремя оставшимися бойцами.

— Подождите нас тут пару минут, — попросил я, после чего вышел в коридор, ощутив, что открылась последняя из дверей.

Она вышла, встала в торце коридора, у окна.

Волосы темные, лицо серое. Она подняла руку, ладонью к нам. Жест я узнал, он был магический. Я закрылся было телекинезом, но воздух перед ладонью дрогнул, потемнел на секунду и опал, как парус без ветра. Похоже, истощение было не только физическим.

Дошло до нее раньше, чем до меня.

— Стой! — крикнул Сема, тоже выскочивший в коридор.

Но она уже развернулась и сиганула в окно. Не открывая.

Плечом, руками, всем телом, в переплет и стекло; рама вылетела вместе с ней, и следом за ней в переулок посыпалось стекло. На подоконнике осталась кровь, на осколках тоже, темная, много.

Сема прыгнул за ней, не задумываясь.

[Милый, не надо! Второй этаж! Милый!]

Я успел подумать, что мне так нельзя, и прыгнул тоже, а у самой земли толкнул себя телекинезом снизу. Хватило. Я упал на ноги и кроме некоторого напряжения в коленях ничего не почувствовал.

Она бежала. Ускорение, с помощью которого она взяла Варю в заложники, работало, хотя и явно куда хуже, чем в лавке. Тем не менее Сема нагонял. Я бежал за Семой.

Переулок вывел на улицу. Она выбежала на середину. Сема был уже близко. Все, подумал я.

Экипаж выскочил и встал прямо перед ней, так, что она ударилась о дверцу.

Безлошадный, но простой, серый, без блеска, с дребезжащим ходом. Дверца распахнулась изнутри. Из темноты высунулась рука, мужская, в перчатке, и голос с отвратительным английским акцентом произнес:

— Кам виз ми иф ю вонт ту лив!