Глава 10

Американка, явно понимая, что иных вариантов у нее нет, заскочила в экипаж, и он был таков. Артефакторный двигатель все-таки был куда лучше лошадей.

Сема проводил экипаж глазами до угла и только потом повернулся ко мне.

— Вернемся, — сказал я, махнув рукой.

В доме пахло горелым сильнее прежнего. Жаров устроил всех пятерых в комнате у входа, рядком, лицом к стене, и сам сел на подоконник с сигнальным шаром в кулаке.

— Ушла? — спросил Жаров, увидев, что мы пришли вдвоем.

— Ушла. За ней приехал кто-то, кого мы не учитывали.

Грачев через минуту спустился со второго этажа сам, держась за перила, в фартуке, с резцом в нагрудном кармане, и остановился посреди прихожей, щурясь.

— Воронов, как там Тимоша? С ним все в порядке, вы в курсе?

— В порядке, Захар Осипович, в порядке. По голове стукнули, не больше.

— Хорошие новости, — закивал он.

[Милый, тут еще дверь. Под лестницей, за ящиками.]

Дверь Сема нашел раньше, чем я успел показать: сдвинул ящики плечом и постучал костяшками по доскам. Замок был новый, амбарный. Сема ухватил дужку и вывернул ее вместе с петлей.

Вниз шла лестница в семь ступеней, крутая, без перил. Свет Ася дала с ладони. Подвал оказался низким и сухим, с одним закрытым окошком под потолком; посередине, на тюфяке, сидел человек, от ноги к трубе отопления шла цепь.

Он приподнял голову навстречу свету и зажмурился.

— Петр Алексеевич, — сказал он разбитыми губами. — Приятно, наконец, познакомиться лично… — он закашлялся.

В лицо я его не знал совсем, а он меня, выходило, давно и неплохо. Кто это такой, думать не приходилось.

Ему было лет пятьдесят. Полненький, как и говорил Джон, хотя заключение, истощение и, похоже, пытки изрядно сдули его щеки и живот. Правая кисть была замотана бурой тряпкой. На левой руке ногти на трех пальцах отсутствовали. Остальное я рассматривать не стал.

Сема сорвал цепь с трубы, Ася сняла с себя жакет и накинула ему на плечи. Человек сказал ей «благодарю вас».

[Милый, кто это?]

«А ты еще не поняла? Тот, кто мне два года писал письма на кремовой бумаге».

Наверху я велел Жарову вызвать извозчика для Грачева и отправить его в больницу.

— Мне домой надо, — сказал Грачев. — У меня заказ ждет.

— Подождет.

— Он и так неделю ждал.

— Захар Осипович, вы три дня были в плену, Тимофей тоже в больнице. Не смейте даже думать о том, чтобы сейчас возвращаться к работе. И все ваши клиенты, уверен, поймут. Больница, только потом дом. Жаров пошлет с вами человека.

— Ладно уж, — проворчал он. — Но только из уважения к тебе.

Он позволил вывести себя под руку.

Человека из подвала мы вывели под плащом Семы, с накинутым капюшоном, к извозчику, которого Сема остановил за углом. По дороге он не сказал ни слова. Не отрывался от окошка, отвыкший от улицы, забинтованная рука его так и осталась на коленях, ладонью вверх.

В комнате отдыха Лавки Варя зажгла все лампы и принесла чай. Он взял чашку левой рукой, повертел ее, как незнакомую вещь, и не отпил.

— Позвольте по порядку, — начал он.

— Позволяю.

Ася села на подлокотник дивана, Сема у двери, на полу. Варя за стол напротив Покровителя. Он покосился на них.

— Они свои, — сказал я. — Все, что вы скажете мне, вы скажете им. Иначе я вас слушать не буду.

Он подумал и кивнул.

— Хорошо. Тогда, для начала, думаю, стоит представиться. Игнатьев. Павел Кузьмич, купец второй гильдии, торговля колониальным товаром. — Он произнес это как заученное, каким оно, наверное, и было. — Я довожусь внучатым племянником Маргарите Егоровне Игнатьевой, внучке создателя этой Лавки.

О ком он, до меня дошло не сразу.

[Рита? Милый, Рита⁈]

«Молчи. Слушай».

— Маргарита Егоровна, — сказал он, — еще при жизни Сергея Михайловича Апостофина вела записи о его работе и этом невероятном доме, но здесь не хранила. Когда ее не стало, записи затерялись, пока я не нашел их, изучая семейное наследие около пяти лет назад. На Лавку я претендовать не собирался и, узнав, что она стоит спящая на тот момент уже двадцать лет, забыл про это и думать, пока неожиданно до меня не дошли слухи, что Лавка снова работает. Так я узнал про вас. Не то, чтобы я завидовал или ревновал, не подумайте, но, как торговец, я привык к тому, что все имеет свою цену и все должно быть оплачено. Поэтому я решил сторговывать вам бумаги моей бабушки в обмен на услуги.

— Немного по-свински, не думаете? — фыркнула Ася. — Особенно с учетом того, что без тех бумаг мы бы, вероятно, так ничего и не узнали бы про якорь.

— О, поверьте, эту информацию я бы не утаил! Собственно, ее я и отправил вам первым делом. Но, могу вас уверить, хотя в оставшихся бумагах и можно найти немало занимательного, больше ничего столь же критичного там нет.

— Какой-нибудь метод, как раньше положенного открыть конкретные комнаты? — поинтересовался я.

— Нет, к сожалению.

Я вздохнул. Похоже, когда все это закончится, мне все-таки придется пойти к Виктору и сказать, что ни у меня, ни, вероятно, даже у него не найдется достаточных ресурсов, чтобы открыть кабинет Апостофина вовремя. Печально.

— Дальше, — сказал я. — Какое отношение вы имеете к тому, что происходит сейчас? К похищению и прочему?

— М-да. Что же, думаю, я обязан рассказать хотя бы это, раз вы меня спасли. Дело в том, что в процессе работы, по обстоятельствам, никак не связанным ни с текущим делом, ни с Лавкой, так что их я опущу, я стал неофициальным помощником императорского дома Романовых. В данный момент мой статус куда выше того, прошлого, но его я раскрыть не могу, гостайна, прошу прощения.

— Так кинжал — вещь короны? — охнула Варя.

— Так точно, — кивнул Павел, — Кинжал, если его закончить, будет обладать огромной силой, и императрица, когда ей сообщили, что такой метод был разработан, сразу же захотела воплотить его в жизнь. Вы, уверен, нашли мою книжечку, вы для этого достаточно способны, и, конечно, прочитали все что в ней было.

— Еще и переписал, — кивнул я. — К сожалению саму книжечку у меня забрала ваша похитительница.

— Да, это прискорбно. Но книжечка — это так. Куда важнее сам кинжал, заготовка. Я не могу разглашать подробности того, что это такое, но многое вы должны были понять из записей, в частности наверняка видели слово «Грань». Так вот, для удобства своего и вашего я буду называть кинжал Гранью. Заготовку для нее передали мне. Из рук в руки, от человека, который приходит от самой… он прокашлялся. Передали, потому что я обещал.

— Что обещали?

— Мастера. Который сделает все быстро, качественно, без лишних глаз и без вопросов. — Он не отвел глаз. — Вас. Я обещал вас.

Ася шевельнулась на подлокотнике.

— Стабилизатор, — сказал я. — Анализатор. Чернильница.

— Да. Все это я тем или иным образом посылал вам и вы делали части большого дела вслепую, и мастерски при том, так что нанесение контуров на заготовку также было доверено вам с моим поручительством. Накануне того дня, когда вы получили от меня то письмо, я получил от посланника кинжал и схемы контуров, которые перерисовал в книжечку и сжег оригиналы. К сожалению, я оказался недостаточно осторожен.

— Как вас нашли?

Он поморщился, и это было первое живое движение на его лице.

— Глупо. Не разобрался в человеке. Вернее, не увидел, что человек изменился. У меня приказчик, десять лет со мной. Он вел мои закупки, заказы и переписку. Не то, что было связано с короной, просто деловые бумаги. И он меня продал. Кому продал, не знаю, но знаю, что за конторой стали ходить одни и те же лица, а письмо, которое я отправил в Новоград, вернулось ко мне аккуратно вскрытым. Тогда я написал вам и поехал на Обводную сам, чтобы те, кто меня преследуют, точно схватили меня именно там и вам было проще потом хотя бы начать распутывать этот клубок. Похоже, я преуспел хотя бы в этом. Но, к сожалению, спрятанную мной заготовку все-таки нашли. К сожалению, опять же, не без моей помощи. Каюсь, я слабый человек и пытки — это не то, что я могу вынести.

— Вас в этом никто и не винит, — успокоил я Павла.

— И все-таки я вынужден просить вашего прощения. — Он повернул к себе забинтованную руку. — Я рассказал им про Лавку. Про вас. Что дом умеет, кто в нем живет, что вы можете, чего не можете. Я рассказал все. — Пауза. — Кроме того, что Лавка разумна. Эту тайну я держал в себе настолько тщательно, насколько мог.

Сема у двери разглядывал пол, а я молчал.

[Он не сказал им про меня, милый.]

«Да. Он молодец».

— Если не сложно, расскажите, что было, пока я был на цепи, и как вы на нее вышли?

Я поведал ему всю историю начиная с обнаружения книжечки и до сегодняшней облавы на дом американки.

— Ясно… тогда моя просьба, — сказал Игнатьев. — Заготовка Грани у них. Ее надо вернуть. Я не могу объяснить вам, зачем и что это, я связан словом, и слово это дороже, чем моя рука. Я прошу без объяснений, гарантируя достойное вознаграждение от короны за помощь.

— Да, насчет того, что вы не можете объяснить…

Я достал из кармашка перстень и положил на стол между нами, камнем вверх.

Изумруд поймал лампу и блеснул зеленым.

Игнатьев не отрывался от него долго. Потом перевел глаза на меня. Потом снова на камень.

— Смарагдовая, — сказал он тихо.

— Да.

— Вы наследник Грани.

— Пока что да.

Он откинулся на спинку. Что-то в нем отпустило.

— Признаться, вы полны сюрпризов для меня даже теперь, Петр Алексеевич. Тогда я могу говорить иначе, — сказал он. — Вы знаете, что это, и знаете цену совершенно новой Грани. Другой такой не будет, материалы на эту нашлись почти чудом.

— И вы отдали бы ее мне в руки?

— Конечно! — он хмыкнул. — Тому, кого выбрала Лавка моего прапрадеда? Без вопросов!

[А он начинает мне нравиться.]

Я надел перстень обратно.

— Я вам помогу, — сказал я. — Не стране. Не Ее Величеству. Вам за доверие, а еще потому, что человек, который увез вашу заготовку, приставил нож к горлу моей невесты.

— Мне все равно, почему, — сказал он, и я узнал ту грубую честность из его писем. — Спасибо.

— Рано, — сказал Сема. — Спасибо будет, когда вернем.

— Тогда последнее на сегодня. Ее увезли. Экипаж, артефактный. Из него донесся голос, по-английски, но не американец. Вы можете предположить, кто мог ей помогать? Вы видели кого-то из старших этой ее организации?

Он покачал головой.

— Никого. При мне она была одна, либо с этим своим помощником, Джоном. Пытала меня сама. Если кто-то появился, то я не в курсе.

— Ладно. Спасибо в любом случае. Подождите нас тогда немного, у нас на складе упомянутый вами Джон, может ему что известно.

Мы с Асей и Семой пошли на склад. Наш пленник был на своем месте, у стены.

— Джон. У нее появился не просто боец, а полноценный помощник, как были вы. Кажется, она его не знала, но может знаете вы.

— Не знаю. — Он повернул голову к стене. — При мне не было никого такого. Были наемные, местные, их нанимал я. Она никому не верила.

— Кроме тебя?

— Мне тоже. — Он помолчал. — Она платила. Это другое.

Больше спрашивать было нечего. Я вышел. Значит, русский, с далеко не дешевым экипажем, с достаточным количеством людей, чтобы узнать о нашей облаве, и умом, чтобы, чтобы подобрать ее в нужном месте в нужную минуту. Судя по его словам: «Пойдем со мной, если хочешь жить», — она его не знала. То есть это он ее нашел. Как странно.

Мы вернулись на второй этаж, сообщили, что Джон о странном русском тоже не в курсе.

— Согласен, это подозрительно, — сказал он. — Но это терпит. Вам нужно собираться, потому что она скорее всего вскоре уедет. Ей нужен мастер, а мастеров под такую работу в Грозове больше нет. Третьяковы под охраной, Васильева под охраной, Грачев теперь тоже. Ближайший город, где есть, кому дать сделать контуры, это Новоград.

— Кто там?

— Немало, на самом деле, в том числе заграничные мастера. Если Грань ускользнет за границу, пусть даже не в Штаты, отыскать ее будет нереально.

Так считал и я, и мы стали собираться. Сема достал из-под лестницы дорожные мешки. Ася составила список, что везти из ее шкафа, а потом вычеркнула половину. Варя молча укладывала мои рубашки.

К вечеру мы были готовы ехать, но так как Павел по немалому числу причин должен был поехать с нами, выезд решено было отложить на завтра, несмотря ни на какие последствия, потому что если ему станет плохо в дороге, это будет уже не исправить.

* * *

Николай пришел в двенадцатом часу, когда лавка была заперта, и застучал так, что Сема открыл ему, едва не вырвав ручку из двери, а мы, сбежавшие вниз на грохот, смотрели на него круглыми глазами.

Он прошел в зал, замер.

— Лара пропала, — сказал он.

Варя ахнула.

— Вышла с работы в семь, как всегда. Домой не пришла. В восемь я ждал, в девять пошел к ней, в десять был в страже. — Он говорил ровно, как будто доклад вел, — Подал заявление. Они отнеслись серьезно, разумеется. Быстро опросили свидетелей по маршруту. Лавочник на Купеческой показал: к девушке на тротуаре подошли двое, поговорили, она села с ними в экипаж. Сама села. Не кричала.

— Какой экипаж?

— Он не запомнил. Обычный.

Кто это, мне было ясно раньше, чем он договорил. Не мог понять другого: откуда американка знала про Лару? Лара — девушка Николая, Николай — брат Вари, Варя — моя невеста. Три шага в сторону от меня, такое не выяснишь за неделю, сидя с больным животом в чужом подвале. Кто-то ей приподнес Лару на блюдечке. Тот, кто достаточно хорошо меня знает.

Русский с экипажем.

— Петр, — сказал Николай. — Это ваши дела?

— Мои.

— Ты мог это предотвратить или предвидеть? — в его голосе на секунду прорезалась сталь.

— Нет, Коля, конечно нет. Если бы мог, то приложил бы все усилия, и ты был бы первый в курсе. Ты ведь знаешь.

— Знаю… черт! Что мне делать?

— Ждать. Здесь.

— Стражу отозвать? — спросила Варя.

— Нет. Пусть ищут. Но они все равно не найдут. Если отзовем, они поймут, что мы знаем.

Николай кивнул, не поднимая головы.

— Она жива? — спросил он.

— Жива. Ее взяли не для того, чтобы убить. Ее взяли, чтобы поговорить со мной.

Ждать пришлось недолго. В полночь в дверь постучали снова, тихо. Сема привел из темноты мальчишку лет десяти со свертком в мешковине на вытянутых руках. Мальчишка получил монету у моста от дядьки в шляпе и на костылях, и адрес, а больше ему нечего было сказать; я дал ему вторую монету и отпустил.

В свертке была бумага и кинжал. Короткий, тяжелее, чем выглядит, клинок шириной в два пальца, без единого знака, рукоять обмотана простой кожей. Сталь была теплая: всю дорогу ее несли за пазухой. Игнатьев за столом привстал и сел обратно.

[Милый, это он. Тот самый. Я его чувствую через сталь, он еще пустой, но это тот.]

«Знаю».

Записка была короткая. Лара в обмен на этот кинжал с нанесенными контурами. Срок — неделя. Место и время сообщат за час. Никакой стражи, никакого МОЛОТа, иначе обмена не будет.

Бумагу я положил на стол, чтобы прочитали все.

— Я согласен, — сказал я. — Мы будем меняться.

Николай сел. Просто сел, где стоял, на край скамьи, и опустил голову на руки.

— Петр Алексеевич.

Игнатьев встал. Он был бледный, и правую руку, замотанную, прижимал к груди. Начал что-то бормотать против передачи.

— Павел Кузьмич, — сказал я, и он замолчал. — В этом доме девушка Николая дороже вашей вещи. Вы гость. Гостям здесь рады, но гости не принимают решения за хозяина дома. Не хотите в этом участвовать — идите в гостевую спальню.

Он постоял еще секунду. Потом сел.

— Я останусь, — сказал он. — Если позволите. Я буду вам бесполезен и буду молчать.

— Оставайтесь. Молчать не обязательно. Обязательно не мешать. — Я повернулся к остальным. — Нам дали семь дней. Я постараюсь закончить за четыре. У меня есть план.