Глава 10

Папиросы у меня не было. Это было чистой правдой, поскольку я не курил ни в этой жизни, ни в прошлой. Катя терпеть не могла табачный дым, да и сам я как-то никогда не испытывал тяги к этой со всех сторон злостной привычке.

— Не курю, — ответил я.

Широкоплечий чуть наклонил голову. Худой за его плечом переступил с ноги на ногу. На скамье двое оставшихся отложили карты и смотрели в нашу сторону.

Классическая расстановка. Ничего нового — в Питере девяностых я видел это десятки раз, когда возвращался из мастерской через проходные дворы.

Разница в том, что тогда мне было пятьдесят с лишним, и вид у меня был соответствующий: сутулый дядка с портфелем, от которого пахнет канифолью.

— Жаль, — сказал широкоплечий. Пауза была ровно такой, какая нужна, чтобы собеседник занервничал. — А чего тут один гуляешь? Поздно уже.

— Спать не хочется, — ответил я. — А вы во что играете?

Вопрос его сбил. Он ожидал испуга, торопливых шагов в сторону, может — дрожащего «ребята, у меня ничего нет». Вместо этого получил встречный вопрос, заданный с интонацией человека, которому действительно любопытно.

— В подкидного, — ответил худой, прежде чем широкоплечий успел решить, как реагировать.

— На деньги?

— А ты чего, играть хочешь? — Широкоплечий прищурился. В его глазах легко читалась отчаянная работа мысли.

— Хочу, — сказал я. — Если пустите.

Он посмотрел на худого. Худой пожал плечами.

— Пошли, — сказал широкоплечий, чей шаблон был окончательно сломан.

Они развернулись и пошли к скамье, даже не оглядываясь, и этим жестом, может быть сами того не понимая, впустили меня в свой круг. Потому что оглядываться на того, кого ведёшь к своим, значит показать, что не доверяешь. А не доверяешь — не приглашай.

Двое на скамье подвинулись. Я сел на край. Газета была расстелена между нами, карты — засаленные, с оторванными уголками — лежали аккуратной стопкой.

— Ставка десять, — сказал один из сидевших — коренастый, с рябым лицом и короткими, толстыми пальцами. — Проигрыш из кармана, без долгов. Согласен?

— Согласен, — кивнул я.

Рябой сдал. Я посмотрел карты. Рука была средняя, ни плохая, ни хорошая. Но карты — это не карты на самом деле. Карты — это люди, которые их держат.

Быстро я выяснил, что широкоплечего звали Гриша. Худого — Лёнька. Рябого — Сом (не фамилия, прозвище — он сам пояснил, хотя я не спрашивал). Четвёртого — Костя, молчаливый парень с бритым затылком, который за весь вечер произнёс, может, слов двадцать.

Через три круга я был в плюсе на восемьдесят рублей. Через шесть — на двести. Я не жульничал. Просто играл внимательно: следил за тем, кто как берёт карты, кто задерживает взгляд на масти, кто сбрасывает слишком быстро.

Гриша играл агрессивно — шёл в атаку с любой рукой, рассчитывая на авось. Лёнька был осторожен, но выдавал себя тем, что начинал постукивать папиросой по колену, когда карта была хорошей. Сом играл ровно, без ошибок, но и без вдохновения. Костя был лучшим из четверых — спокойный, расчётливый, с хорошей памятью на вышедшие карты. С ним я играл аккуратнее всего.

— Слушай, — сказал Гриша после очередного проигрыша, — ты вообще откуда такой взялся?

— С набережной Тихого канала. Лавку держу.

— Лавку? — Лёнька усмехнулся. — Какую ещё лавку?

— «Лавка чудес». Магические товары, амулеты, артефакты.

Пауза. Четверо переглянулись.

— Ты маг, что ли? — спросил Гриша.

— Нет. Торговец, — усмехнулся я.

— А чего тогда в карты так играешь?

— Долгая практика была.

Сом хмыкнул и сдал новый круг. Разговор потёк дальше. Гриша жаловался на хозяина мастерской, где работал подмастерьем. Лёнька рассказывал про девицу с Медного моста, которая продаёт горький за полцены, но он настолько горький, что наверное, из жжёных тряпок. Сом молчал и выигрывал у Гриши.

— А вы тут каждую ночь? — спросил я.

— Когда как, — ответил Костя. Первые его слова за последние двадцать минут. — Когда погода позволяет.

— Других мест нет?

— Есть, — сказал Лёнька. — Но тут спокойно. Фараоны не ходят. Раньше ещё на речном вокзале сидели, там козырно было — крыша, скамьи, тепло зимой.

— И что случилось?

— Закрыли на ремонт, года три назад. И вроде ремонтировали даже, леса ставили. А потом бросили. Говорят, там теперь привидения водятся.

Я поднял взгляд от карт и переспросил:

— Привидения?

— Ну, — Лёнька почесал нос. — Вроде бы. Ванька Кривой туда полез медь снимать, выбежал белый и заикался потом два дня. С тех пор туда никто не суётся.

— Не знаю насчёт привидений, — пробасил Сом, — но место нехорошее. Бездомные раньше там ночевали, потом ушли все разом. А бездомные просто так с тёплого места не уходят.

Я кивнул и вернулся к игре. К часу ночи я был в плюсе на триста двадцать рублей. Гриша проигрался в труху и злился, но без настоящей злобы, скорее спортивно. Лёнька был примерно при своих. Костя проиграл рублей сорок, и этот факт его, кажется, задевал сильнее, чем он показывал. Сом немного выиграл.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за игру. Если будете на набережной Тихого канала — заходите. Дом семь. Может, что-нибудь приглянётся.

Гриша хохотнул.

— В лавку магическую? Мы?

— А что? У меня недорого, — пожал я плечами.

Лёнька заржал. Даже Костя и тот усмехнулся.

Сом протянул мне руку, я пожал её. А сам подумал, что встреча с ребятами тёмной ночью обернулась совсем не по шаблону, ведь обычно после такого следует ограбление и мордобой. Я ожидал худшего, а в итоге мы просто хорошо провели время. И этот факт меня очень радовал.

Иногда всё совсем не так, как кажется на первый взгляд. Кстати, с артефактами это правило тоже работает, это я даже за свою недолгую практику успел понять.

— Ладно, дед, — сказал Сам, и слово «дед» прозвучало не как оскорбление, а как прозвище, которое дают своему. — Бывай. Заходи ещё, если папиросы так и не заведутся.

— Только учти, — добавил Гриша, — в следующий раз мы отыграемся. Я вообще-то хорошо играю, просто сегодня карта не шла.

— Карта у тебя всегда не идёт. Хроническое это у тебя.

Я поднял руку на прощание и пошёл к выходу из сквера. За спиной зашуршали карты — новый круг, уже без меня.

Триста двадцать рублей лежали в кармане жилета, а в голове лежало кое-что подороже. Речной вокзал. Привидения. Место, откуда разом ушли бездомные.

Стоило на это посмотреть.

* * *

Лавка встретила меня тишиной и тёплым запахом дерева. Ощущение присутствия было слабым и со мной никто не поздоровался. Лавка ещё не закончила перестройку.

Я зажёг свечу на прилавке. Мягкий свет упал на стену напротив и на танцовщицу в красном.

— Добрый вечер, — сказал я.

Она повернула ко мне лицо, моргнула.

— Можно называть тебя Лизой? — спросил я. — Елизавета красиво, но длинно, да и не выглядишь ты сейчас, как Елизавета. Молодая, страстная.

Танцовщица замерла. Потом медленно, плавно повернулась на носке. Платье описало дугу, руки поднялись, голова откинулась. Полный пируэт. И в конце мгновение, в которое нарисованное лицо посмотрело прямо на меня, и нарисованные губы улыбнулись.

— Лиза, значит, — кивнул я.

Она вернулась в исходную позу и замерла. Но улыбка осталась — лёгкая, почти незаметная, которой раньше точно не было.

На квартиру я решил не ходить — будить Асю в два ночи не хотелось, а объяснять, где был, хотелось ещё меньше. Вместо этого снял с полки одну из книг, сел в кресло за прилавком, закинул ноги на табурет и начал читать.

Книга оказалась сухой и технической — ровно то, что нужно в два часа ночи, когда голова гудит от карт и ветра. Я дочитал до раздела о резонансных контурах, потом до главы о паразитных наводках, потом мне начало казаться, что буквы расплываются, и я перевернул ещё одну страницу, чтобы убедиться, что нет, не расплываются, просто глаза закрылись, и книга лежит на груди, и свеча ещё горит, и…

* * *

— Пётр!

Я открыл глаза. Свеча догорела. Утренний свет лился через витрину. Книга лежала раскрытой у меня на коленях.

Ася стояла перед прилавком, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я квалифицировал бы как «тщательно контролируемое негодование».

— Тебя не было на квартире, — продолжала она.

— Я заночевал здесь.

— Я вижу. Могу я узнать почему? — в её голосе слышалась тревога. Искренняя, которую она неумело маскировала возмущением. Поэтому я решил ответить, хотя по сути был не обязан говорить своей работнице где пропадаю.

— Поздно вернулся. Не хотел тебя будить.

Она помолчала. По лицу пробежала тень облегчения. Совсем короткая, тут же задавленная раздражением.

— Значит, — сказала Ася ровным голосом, — я встала в шесть утра, обнаружила пустую квартиру, решила, что ты где-нибудь лежишь в канаве, потому что ходишь ночью один по городу, который не знаешь…

— А тебе разве не все равно? — усмехнулся я, хотя понимал, что этим лишь больше провоцирую её.

— Мне всё равно! Но завтрак сам себя не приготовит, а у меня смена с восьми, а я вместо завтрака бежала через полгорода!

Я сел ровнее, убрал книгу и посмотрел на неё.

— Ася, — начал я.

— Что?

— Спасибо, что волновалась.

— Я не волновалась! — отрезала она. — Мне нужен был завтрак!

— Напомню тебе, что мы всегда завтракаем в кафе.

Она открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Фыркнула, как кошка, которую погладили против шерсти, и пошла поправлять и так стоящие идеально ровно товары на полках.

Забота у Аси выглядела как раздражение. Мне ли не знать — у Кати было так же. Сорок лет вместе, и ни разу не сказала «я волновалась». Зато «где тебя носит, суп остыл» регулярно.

[Доброе утро, милый. Ты плохо выглядишь.]

— Доброе утро. Спал в кресле. Бывало и хуже, — ответил я Лавке.

[Зато у меня хорошие новости. Вторая спальня готова. Дверь открыта, можете подниматься.]

— Ася, — позвал я. — Лавка говорит, что комната готова.

Она обернулась. На секунду из-под раздражения выглянуло детское любопытство.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Коридор второго этажа изменился. Раньше он был коротким — четыре двери, и всё. Теперь он вытянулся на добрых два метра, и дверей стало пять. Моя спальня — на месте, подсобка — на месте. Третья дверь, которая раньше была заперта, теперь стояла приоткрытой.

Я толкнул её.

Комната была небольшая — метров десять, может двенадцать. Кровать у стены, деревянная, с простой спинкой. Тумбочка, маленький шкаф, крючок для одежды на стене. Окно — узкое, выходящее на улицу, с чистым стеклом, через которое падал утренний свет.

Всё было новым, но при этом выглядело и ощущалось как уже давно обжитое и освоенное. Похоже, Лавка не просто создавала комнаты с нуля, а открывала то, что было раньше заблокировано отсутствием достаточного количества маны.

Ася вошла, остановилась посреди комнаты и медленно обернулась вокруг своей оси. Потом провела ладонью по спинке кровати.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе.

Она кивнула. Больше ничего не сказала, но я видел, как она задержала руку на дереве. Три месяца она спала на матрасе возле прилавка. До этого — я не знал что, но подозревал, что было ненамного лучше.

Мы вышли обратно в коридор.

— А это? — кивнула Ася на конец коридора, где появилась пятая дверь.

Подошла, попробовала открыть, но ручка не поворачивалась.

[Это на будущее. Когда у меня будет достаточно сил — откроется. Пока не трогайте!]

— Лавка говорит это на вырост. Пока дверь закрыта, — сообщил я Асе, которая посмотрела на дверь, потом на меня, потом снова на дверь, многозначительно подняла брови. Видимо, это должно было означать что-то вроде: «М-да, бывает же».

Мы спустились вниз. Я поставил чайник и, пока он грелся, рассказал Асе, ну и Лавке, о ночных событиях — о картёжниках, о слухе, о речном вокзале.

Меня немного пожурили за то, что связался с ненадежными персонажами, но разговор быстро съехал на более важную тему.

— Привидений не существует, — заявила Ася. Голос был твёрдый, экспертный. Но чашку она при этих словах держала чуть крепче, чем нужно, и уголок нижней губы подрагивал. — Это… — она махнула рукой. — Суеверия. Неупокоенные души, блуждающие мертвецы — это всё сказки. Даже в колдовстве нет механизма, который позволял бы мёртвому человеку сохранять присутствие в физическом мире. Точка.

— Ася, — сказал я, едва сдерживая улыбку.

— Что?

— Тебе страшно?

— Мне? — Она посмотрела на меня с оскорблённым достоинством. — Мне — колдунье третьего ранга — страшно из-за дурацкой байки какого-то Ваньки Кривого? Нет, конечно!

— Понятно, — сказал я.

[Милый, а мне интересно. Если там что-то есть — это может быть полезно. Идеально будет, если это будет Артефакт. Стоит проверить!]

— Я считаю что стоит сходить посмотреть. И Лавка со мной согласна.

— Сходить посмотреть, — повторила Ася. Чашка дрогнула. — На привидение. На речной вокзал. Который закрыт. Куда никто не ходит.

— Сначала днём, — сказал я. — Днём привидения не работают.

— Привидений не существует! — повторила Ася громче.

— Тем более ничего страшного не произойдет.

Она посмотрела на меня убийственным взглядом. Но возражать не стала.

* * *

На речной вокзал мы пошли после обеда.

Ася взяла холщовую сумку с колдовскими принадлежностями, которую она уже носила к Котову. Я не стал комментировать, но для человека, который не боится, она подготовилась основательно.

Здание нашлось легко, достаточно было только спросить нескольких прохожих. Два этажа, колонны по фасаду, облупившаяся лепнина. Крыша когда-то была зелёной, но краска слезла, и теперь жестяные листы были ржаво-серыми. Окна на первом этаже заколочены досками. На двери висел замок, но петля, к которой он крепился, держалась на одном шурупе — я дёрнул, и она отошла вместе с куском трухлявого дерева.

— Охрана впечатляет, — сказала Ася за моей спиной.

Внутри пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то кислым — старой штукатуркой, может быть. Зал ожидания был большой, с высоким потолком и остатками лепного карниза. Половина зала в строительных лесах — деревянные подмости, доски, козлы. На полу были разбросаны куски штукатурки, обрезки арматуры, пустые мешки из-под цемента.

Но ни одного тряпья. Ни одной бутылки. Ни одного кострища. Ни одного тёмного угла с характерным запахом, указывающим на то, что здесь кто-то жил. Здание, закрытое три года, в центре портового города, без охраны, с замком на одном шурупе — и ни одного бездомного, как и говорили парни.

Мы прошли по залу, заглянули в боковые комнаты — бывшие кассы, служебные помещения, подсобки. Везде — леса, мусор, пыль. Лестница на второй этаж, деревянная, прикрученная к стене, шаталась, но выдержала нас.

Наверху нам открылся коридор с комнатами. Бывшие конторы речного управления, судя по табличкам на дверях: «Диспетчерская», «Начальник смены», «Бухгалтерия». Пустые, с ободранными стенами и выбитыми окнами. В одной на полу валялся опрокинутый стул, и Ася обошла его по широкой дуге, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил я Асю.

Она остановилась, подняла ладонь. Подержала в воздухе секунд десять. Покачала головой.

— Ничего. Фон чистый. Если тут была магия — её давно нет.

[Подтверждаю. Через часы я тоже ничего не вижу. Ни остаточного следа, ни активного источника. Если здесь что-то есть, оно либо спит, либо экранировано, либо работает не на постоянной основе.]

— Возможно, оно активно только ночью, — предположил я.

— Или его просто нет, — сказала Ася с надеждой, в которой было больше мольбы, чем уверенности.

— Вернёмся ночью и проверим.

— Ночью, — повторила она с сарказмом. — Конечно. Ночью. В заброшенное здание. Проверять привидение, которого не существует!

— Именно.

Ася закрыла глаза. Открыла. Выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но я беру свою сумку с собой.

— Ты её и так взяла.

— И возьму ещё раз!

* * *

Мы вернулись, и день в лавке прошёл тихо. Три успешно обслуженных клиента — двое с мелочью, один плюс-минус серьёзный: женщина средних лет принесла на оценку браслет с камнем, который менял цвет в зависимости от температуры.

[Интересная вещь. Термочувствительный индикатор на кварцевой основе. Не редкость, но этот старой работы, ручной огранки. Рублей восемьсот, если камень не треснутый.]

Камень оказался целым. Женщина ушла довольной, а Лавка осталась сытой.

После закрытия мы сходили поужинать на квартиру. Ася ела молча, сосредоточенно, с обреченным выражением посланного на казнь. Я не стал подшучивать. Мужество бывает разное, и Ася, которая боялась, но шла, заслуживала уважения, а не комментариев.

Вернулись в лавку.

— Ляжем до полуночи, — сказал я. — В двенадцать выходим.

Она кивнула и ушла к себе — в новую комнату.

Я лёг и завёл будильник, закрыл глаза. Уснул мгновенно — после ночи в кресле тело требовало своё.

Проснулся от звона будильника, сразу. Тело отозвалось легко — молодые мышцы, никакой утренней скованности, только лёгкий холод от открытого окна. Я оделся, вышел в коридор и постучал в дверь Аси.

— Не сплю, — раздалось изнутри. Голос был бодрый.

Через пять минут мы вышли. Ася несла саквояж, в который переложила принадлежности из сумки, а я взял фонарь.

Здание вокзала в темноте выглядело иначе. Днём оно было просто заброшенным — обшарпанным, скучным, с ободранными стенами. Ночью это была тёмная глыба без единого огонька, с чёрными провалами окон на втором этаже, которые смотрели на нас как пустые глазницы.

— Уютно, — прошептала Ася, явно пытаясь саму себя подбодрить.

— Привидений не существует, — напомнил я.

— Я в курсе, — хмыкнула она.

Дверь была так же открыта — замок я не стал возвращать на место. Мы вошли, я включил фонарь, выхвативший из темноты знакомый зал ожидания — леса, доски, мешки. Тени от подмостей ложились на стены рваными полосами.

— Разделимся? — предложил я. — Ты — налево, я — направо.

— Нет уж!

— Площадь осмотра удвоится. А ты не хотела надолго здесь задерживаться.

— Нет.

— Ася, уверена? — спросил я скорее для проформы.

— Я колдунья третьего ранга, и мне не нужна нянька. Но разделяться в заброшенном здании ночью — это глупость. Мы идём вместе.

Аргумент был здравый. То, что при этом голос Аси звучал на полтона выше обычного, а саквояж она прижимала к груди, — это детали, на которые вежливый человек не обратит внимания.

— Вместе так вместе, — согласился я.

Мы двинулись по залу. Я поднял фонарь, освещая углы. Тишина была полной — ни ветра, ни скрипа, ни шороха. Только наши шаги по бетонному полу и тихое позвякивание чего-то металлического в саквояже Аси.

Прошли зал. Заглянули в боковые комнаты. Ничего. Поднялись на второй этаж. Лестница скрипнула, и Ася дёрнулась, охнув, но тут же выпрямилась.

Коридор. Двери. Пустые комнаты с ободранными стенами. В одной стояла перевёрнутая бочка, на ней — пустая бутылка из-под чего-то тёмного. Единственный след человеческого присутствия за весь осмотр.

Ничего.

— Может, оно тут не каждую ночь, — сказала Ася, и в её голосе послышалось облегчение.

Я пожал плечами. Мы спустились обратно в зал, остановились, пытаясь понять, что делать дальше.

И тут я увидел свет.

Сверху. С потолка. Мягкое, голубоватое свечение, которое пробилось сквозь щели в досках перекрытия и начало расти, расширяться, заполняя зал.

Ася увидела тоже. Замерла, не решаясь поднять голову.

Потолок засветился ярче, и сквозь него, прямо сквозь дерево, на нас начал довольно быстро опускаться силуэт.

Мужчина. Полупрозрачный, чуть мерцающий, с рваными краями контура. Рот раскрыт в крике, руки подняты, пальцы растопырены. На груди — тёмное пятно, похожее на кровь. Глаза — пустые, белые, без зрачков.

И он летел прямо на нас.