Глава 14

Тяжёлое и низкое небо, затянутое плотными свинцовыми тучами, которые кажутся готовыми вот-вот обрушиться на землю снегом или мокрым колючим дождём, давило своей тяжестью на укрытую жестким ноздреватым настом землю. Тусклое солнце, едва пробивающееся сквозь плотную пелену, уже почти скрылось за кромкой далекого леса, оставив после себя лишь тусклый отсвет на горизонте. Где-то за бараками на плацу слышался лай псов, злые, отрывистые команды надзирателей и приглушенные звуки ударов, издалека похожие на безобидные шлепки ладонью по подушке. Конвойные строят заключенных на вечернюю поверку.

На вышке, возвышающейся над лагерем, курят двое. Их лица, освещённые тусклым светом фонаря, в надвигающихся сумерках кажутся неестественно бледными и усталыми:

— Эх, — младший, худощавый парень с небритым подбородком, нарушил повисшее над вышкой молчание забористым матом, ­– Не выспался ни хрена. Всю ночь кости крутило.

— Это от сырости, — неохотно буркнул старший — мужчина лет сорока с изрезанным морщинами лицом, — Весна. Всё гнить начинает.

Он затянулся сигаретой, выпуская дым в темнеющее небо и хрипло натужно закашлялся, выплевывая вниз, на усыпанный окурками, густо покрытый отвратительными грязно-желтыми пятнами снег мокроту. Молодой подошел к краю вышки и, вытащив хозяйство, звонко зажурчал, выводя узоры и внося свой вклад в коллективное полотно в стиле абстрактного экспрессионизма. Справедливости ради, стоит заметить, парень таких умных слов не знал и о своем художественном таланте даже не догадывался.

— Слышь, Петрович, — спросил он, завязывая гашник, — А чо эт Большой Стас прикатил, не знаешь?

— Какой он тебе Большой Стас, шнурок козлячий⁈ — злобно зашипел старший и, отвесив напарнику подзатыльник, нервно посмотрел на соседние вышки. Не дай Боги, кто услышит и донесет эсбэшникам! Простой поркой не отделаешься — замордуют упыри до полусмерти. Твари лютые, мало им заключенных! Изгалялись бы над ними, своих-то что стращать⁈ Он ожег яростным взглядом скукожившегося от страха парня, — В бараки захотел⁈

— Ты чо, Петрович. Все ж так говорят! — загнусил молодой.

— Ты не все, ты пока еще вошь лобковая, а не гвардеец. Для тебя он Господин Глава рода Станислав Матвеевич! Понял, тля зеленая⁈

— Да понял, понял, — так же гнусаво протянул молодой, — Чо драться-то сразу? — и после паузы все же добавил: — Ну, так, Петрович, а что Станислав Матвеевич приехали-та?

— Не твоего ума дело, — буркнул старший и, помолчав, все-таки снизошел до пояснений, — Новгородцев каких-то в окружение загнали, вот пленных сюда и привезли, кто выжил. А там аристократы какие-то. Вот наш Глава и приехал посмотреть, кто к нему попал.

— А я думаю, чо эт Колояр всех по казармам разогнал, когда этап пригнали. Даже с вышек парней сняли.

— Ты, Окша, метлой своей мети пореже. Говорлив больно, — недовольно проворчал Петрович, — Я батьке твоему обещал присмотреть за тобой, потому и вожусь с таким олухом. Только от Колояровых псов я тебя не спасу.

Окша зябко поежился. Колояра — начальника службы безопасности лагеря боялись все. Невысокой, чернявый живчик с мягкой застенчивой улыбкой и кротким со смешинкой взглядом, при первом знакомстве производил впечатление милейшего добряка. Только вот под этой добродушной маской скрывался самый настоящий зверь, с наслаждением упивающийся чужими страданиями и кровью.

— А это еще кто? — удивленно вскинул брови парень, глядя за спину напарнику, на почти скрывшуюся в вечерних сумерках дорогу, где появились огни приближающихся автомобилей.

Спустя несколько минут перед воротами лагеря остановился легковой автомобиль и два тентованных грузовичка. Из легковушки выбрался молодой щеголеватый парень в имперской форме.

— Эй, начальника лагеря сюда, быстро! — с легким акцентом на словенском крикнул он выбежавшему из будки охраны гвардейцу.

— Никак нельзя, господин кентарх! — рявкнул в служебном рвении караульный, — Занемогли они.

— Ну, так начальника караула зови, осел! — раздраженно дернул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, скомандовал офицер.

— Слушаюсь! — вытянулся гвардеец и тут же с места рванул к плацу, рядом с которым находилась караулка.

— Вот идиот, — буркнул себе под нос Петрович. В будке был магофон и связь с Начальником лагеря и дежурным офицером. Но перепуганный грозным покрикиванием эллина боец забыл все уставы и наставления действующие в гвардии Лакапиных. Теперь получит розог перед строем в лучшем случае.

Офицер задумчиво провел пальцами по капоту и, увидев на них грязь недовольно, сморщился. Он стал важно вышагивать туда-сюда вдоль дороги. Из его автомобиля выбрался водитель, кряжистый, основательный. Если бы не имперская форма, Петрович подумал бы, что перед ним свой — росс или словен. Мужик достал тонкую офицерскую папироску, похлопал себя по карманам и подошел к заднему борту одного из грузовиков. Оттуда появилась рука и заплясал огонек зажигалки.

Спустя минуту, из машин попрыгали эллины. Они постояли о чем-то тихо шушукаясь и посмеиваясь, с любопытством поглядывая на забор, обмотанный колючей проволокой и вышки с настороженными гвардейцами.

Но вот появился начальник караула. Десятник Вакулич лихо подскочил к имперскому офицеру и оттарабанил рапорт. Кентарх что-то тихонько спросил у десятника, тот так же тихо ответил. Караульные на вышках, видя, что начальство мирно беседует, немного успокоились, начали переговариваться, обсуждая гостей, ворвавшихся в их монотонную, усыпляющую скуку дежурства.

Но что-то не нравилось Петровичу, что-то не давало покоя. Какая-то неправильность была в этих имперцах. И что их принесло на ночь глядя? Старый гвардеец еще раз оглядел прибывших. Да вроде все нормально. Вояки и вояки, шутят, смеются. Вон разбрелись от машин кто-куда, любопытствуют. Мужчина пожал плечами и расслабленно отвернулся. По большому счету, ему-то какое дело? Пусть вон, Вакулич разбирается. У него за это надбавка к жалованию идет.

И тут Петровича словно пронзило молнией! Герб! Герб Евпаторов! Они же отозвали своих гвардейцев! Об этом судачили еще две недели назад во всех кабаках Камского волока. Мол, на границе Империи появились кочевники, вот и понадобились родовые войска там. Можно подумать, в первый раз степняки на границах шалят. Нутро у них такое — воровское. Только не в степняках дело. Откуда тут Евпаторы⁈

Поворачивая голову к дороге, старый вояка успел краем глаза заметить, как оседает на доски настила вышки Окша с болтом в глазнице, как кряжистый водитель волочит куда-то в сумерки судорожно сучащего ногами Вакулича, а ряженые имперцы оттаскивают рогатку, перекрывающую въезд в лагерь.

— Тр… — Петрович хотел крикнуть «тревога», но дыхания не хватило, а вместо вдоха, получилось какое-то бульканье. А потом грудь пронзило болью, и на непослушное тело накатила ледяная слабость и тьма.

* * *

Ну, вот и всё — все планы на десять раз обговорены, карты изучены, люди заинструктированы и подготовлены, насколько это возможно в столь короткие сроки. Выдвигаться решили ближе к вечеру, чтобы подгадать начало атаки к вечерней поверке в лагере. Тогда все внимание надзирателей, за исключением охраны периметра, приковано к плацу. Сволочи развлекаются, приводя в исполнение наказания за совершенные заключенными в течение дня проступки.

Об этом, как могла, поведала та самая немая Майка — бойкая смышленая конопатая девчонка, по самые глаза укутанная в грязное тряпье. Говорила она, конечно, кое-как, скорее мычала, чем говорила, но Водя ее прекрасно понимал и переводил нам. Да, и на опасное дело племянница старосты согласилась без раздумий. Судя по сверкнувшему лютой ненавистью взгляду, есть у девушки свои счеты к лакапинским гвардейцам свои счеты.

В ночь перед операцией мы с Сольвейг практически не спали, устанавливали мины, перерезав дорогу из Камского волока и Вятки. Ученице потом останется лишь активировать их, если будет такая необходимость. С рассветом вернулись в опустевший поселок Води. Все гражданские ушли еще вчера, их приютят другие поселения беженцев. Здесь же остались только те, кто будет участвовать в бою.

К обеду подошел последний отряд, отличавшийся от остальных, как стая волков от отары овечек. Три десятка матерых бойцов с глазами убийц, всем далеко за тридцать, все экипированы, пожалуй, получше, чем спецназеры Лобанова.

— Здравия тебе, Темная. Ты звала, мы пришли, — обойдя меня, как одиноко стоящую елку, они, стянув степные малахаи, склонили головы перед Радомирой.

— И тебе здравствовать, Стрежень, — она важно кивнула предводителю ушкуйников, — По добру добрался?

— Не без удачи, — усмехнулся тот, поведя мощными плечами. Он вообще был похож на кубик — приземистый, с мощной мускулатурой, которую не в силах скрыть беленый полушубок, крепкой короткой шеей, буквально из плеч переходящей в лобастую голову, на которой выделялись острые жесткие карие глаза.

— Знакомься, Стрежень — ярл Рагнар, — Радомира кивнула на меня, и я попал в перекрестье взглядов.

— Ярл? — ухмылка ватамана стала еще шире, — И кто его ярлом избрал?

— Я — в голосе женщины послышалась сталь и улыбочки тут же исчезли с лица воинов. Стрежень вопросительно вскинув бровь посмотрел на княгиню, — Это Кровавый Орел, — она пожала плечами.

— Этот⁈ — недоверчиво воскликнул ватаман и тут же нахмурился, — Слыхал о тебе, — он буравил меня взглядом, — Скажу прямо, считаю — лжет молва. Людишки князя Лобанова и не такое придумать могут.

Мне было плевать на мнение ватажников, но они сила, которой именно сейчас мне не хватает. И понимают они только силу. И я нагло улыбнулся в лицо ватаману:

— Поединок. Побеждаю я — вы идете за мной.

— А если проиграешь? Девку отдашь? — и он, алчно сверкнув взглядом, кивнул на стоящую у меня за спиной девку. Зря. Теперь он умрет. Но не сегодня. Пока Стрежень мне нужен.

— Харя треснет. Саблю заберешь, — я показал на висящий у себя на поясе клинок, слегка выдернув его из ножен. Взгляд ушкуйника стал еще более масляным.

— Гоже, — кивнул он и рявкнул, — Круг нам!

Воины весело загомонили, образовав круг. Радомира, проходя мимо меня, шепнула:

— Будь осторожен. Он лучший.

Я азартно усмехнулся. Пока здесь действительно сильных противников, чтобы вытащить из себя всё, мне не попадалось. Я имею в виду людей, а не монстров аномалии. Угрюмов с Чалым были хороши, но один слишком академичен, а второй больше полагался на свои навыки менталиста, нежели на ратные умения.

В круг со Стрежнем мы вошли одновременно. Ватаман крутанул в руках две изогнутые сабли, похожие на османский кылыч. Двигался мужик, несмотря на мощное телосложение с грацией кошки. Да еще и амбидекстр. Это будет познавательно и интересно. Я радостно оскалился, получив в ответ такую же усмешку. Воины вокруг одобрительно загалдели. И мы сошлись в схватке, не тратя время на предварительное прощупывание друг друга.

Стрежень атаковал первым, его сабли сверкнули в воздухе, как молнии. Я отступил на шаг, уклоняясь от удара, и тут же контратаковал. Наши клинки встретились с громким звоном, искры полетели в разные стороны. Стрежень был силен и опытен, его атаки были быстры и точны. Я чувствовал, что он действительно лучший.

Мы кружили по кругу, обмениваясь ударами. Стрежень пытался найти брешь в моей защите, но я был готов. Внезапно Стрежень сделал обманный маневр и нанес удар снизу вверх, тут же перейдя в горизонталь. Я едва успел уклониться, почувствовав, как лезвие его сабли пронеслось в опасной близости от моего горла. Но я не дал ему времени на передышку и тут же ответил мощным ударом, который заставил его отступить на шаг.

Стрежень действительно оказался настоящим мастером сабли. Его движения напоминают танец, смертельный и грациозный одновременно. А главное он не придерживается какой-то схемы боя, все его действия непредсказуемы и имеют несколько вариантов продолжения. Если бы не опыт нескольких жизней и несчетного количества схваток, я бы проиграл. А сейчас я получал непередаваемое удовольствие от схватки. И Стрежень это чувствовал.

Воины вокруг нас ревели от восторга, подбадривая нас громкими криками. Каждый удар, каждый выпад сопровождался их одобрительным гулом. Ватаман снова атаковал, его сабли мелькали в воздухе с невероятной скоростью. Я отступал, ловко уклоняясь от ударов, ища возможность для контратаки. И вот, наконец, я увидел брешь в его защите. Одним молниеносным движением я нанес удар, который заставил его отступить и опустить оружие.

На мгновение воцарилась тишина. Воины замерли, ожидая решения своего предводителя. Стрежень тяжело дышал, его лицо было покрыто потом. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел уважение.

— Твоя взяла, ярл, — прохрипел он, тяжело дыша, признав поражение, — Мы идем за тобой.

* * *

Первым ушел отряд Радомиры. С ними пошла Сольвейг, под охраной нукеров, с приказом во что бы то ни стало сохранить жизни ученицы и старой княгини. Отряду предстояло, сделав крюк, выйти к минным постановкам и перерезать пути подхода подкреплений к охране лагеря из Камского волока и из Вятки. Правда, к тому времени, как очухается гарнизон Вятки, где стоят «Орлы Зевса», разгромившие ватагу Ворона, мы должны уйти из захваченного концлагеря, но чем демоны не шутят, пока Боги спят. Все может быть. В этом случае, приведя в действие взрывчатку Радомира должна отступить, не принимая бой.

Затем выступили партизаны или, лучше сказать, ополчение под командованием Кайсара. Работяги, крестьяне и простые охотники собравшиеся под мою руку. И командир у них из обычных охотников-промысловиков, по молодости ходивший в Заброшенные земли, но в отличие от Руслана, вовремя понявший, что семье и детям нужен живой и здоровый муж и папка, а не легендарный, но мертвый герой.

Задача кайсаровцев — давить числом со стороны болот. Здесь я ждал самых больших потерь, все-таки основную массу в отряде составляют обычные обыватели о воинском ремесле знающие только по рассказам знакомых, большая часть которых даже близко не бывала в реальных переделках. Но мужички знают, на что идут, да и Пограничье не для слабых духом.

Ну, я с ватагой Стрежня рванул, так сказать с парадного входа. Едва со стороны лагеря послышался сигнал к вечерней поверке, мы разошлись по машинам, благо этого затрофеенного добра у нас хватало, и двинули в сторону КПП. Я в нашей постановке играл роль имперского кентарха, Стрежень моего водителя, остальные ватажники простых бойцов. Ватаман вел машину уверенно, и как-то по-щегольски, мурлыкая себе под нос заунывный мотивчик.

— Так, значит, это ты Кракена кончил? — внезапно прервал он свое музицирование.

— Было дело, — пожал я плечами.

— Дрянной человечишко был, и кончил погано, — покачал головой Стрежень.

— Пересекались?

— Было дело, — ухмыльнулся он, — Яга говорила Мурман с Лапой с ним спутались?

— Лапа с Рыбой точно, сами на круге признались. Мурман с Кнудом о том знают.

— А остальные что? Неужто, не предъявили? Не по закону, однако.

Разговор сильно напомнил прошлую криминальную жизнь и воровские сходняки. А впрочем, кто есть эти ребята, как ни разбойники?

— Кому там предъявлять? — криво усмехнулся я.

— Это да, не та Гильдия стала. Да и Круг… — Стрежень зло скрипнул зубами, — Собрал Мурман выблевков под себя. Значит, правильно, все Цверг обсказал.

Цверга я вспомнил. Коренастый невысокий мощный бородач, похожий на цыгана и… моего попутчика.

— Родственник?

— Цверг-та? — растянул губы в улыбке ватаман, — Брательник. Двоюродный. Давно говорю ему, бросай ты эту Гильдию. Барыжники они, а не ушкуйники. Нет, цепляется все за традиции.

И это говорит человек решающий вопросы иерархии поединком.

— А ты?

— А что я, — хохотнул он, — Я сам себе традиция. Приехали, ярл, — он сверкнул на меня бедовым взглядом. Машина плавно остановилась, и я с важным видом выбрался на промозглый, пахнущий нечистотами и дымом воздух.

* * *

Первый блин получился на удивление не комом. Сыграла роль расхлябанность лакапинской гвардии или пиетет перед имперской формой, но наряд на КПП и караульных на вышках ушкуйники сняли быстро и без шума. Мы только начали оттаскивать рогатку, как послышались встревоженные крики с другой стороны лагеря. Значит Кайсар со своими рванул в атаку. Теперь от того, как быстро будем действовать мы, зависит, сколько мужиков несущихся сейчас по промерзшему болоту на ощетинившуюся арбалетами и магостре6лами охрану, останутся в живых.

И ватажники не подвели. Стрежень в одно мгновение убрал стоящую первой нашу машину с дороги и грузовики забитые ушкуйниками рванули на территорию лагеря. Часть мужиков, пригибаясь понеслась вдоль забора к дальним вышкам. Засевшие там гвардейцы сейчас представляют наибольшую опасность. Я успел запрыгнуть на подножку второго грузовика и мы выскочили на плац. Заключенные ничком лежали на промерзшей, вычищенной от снега до черноты, земле. Над ними, злобно покрикивая, цепью выстроились вояки Лакапиных. У бараков к вкопанным в землю столбам привязаны трое полуобнаженных мужчин с окровавленными спинами. Рядом растерянно озираются надзиратели с плетями и суетился какой-то мозглявый тип смазливой наружности.

Охранники не успели понять откуда тут взялись имперцы, как ушкуйники, высыпав из машин, открыли стрельбу. Воздух наполнился криками раненных. А из казарм уже выскакивали отдыхающие там гвардейцы. Над нашими головами засвистели болты и пули магострелов. Вот рухнул и завретелся, вереща и брызгая кровью, одни ушкуйник, второй. Нет, так дело не пойдет! И я шархнул огненной волной в сторону бегущих на нас раззявив в крике рты бойцов противника.

И этот огонь словно послужил спусковым крючком для лежащих на земле людей. Издав жуткий полурев полувой, они в едином порыве рванули навстречу летящий в их сторону смерти. Болты и пули пробивали беззащитные тела. Люди падали, а бегущие следом за ними наступали на упавших, в нечеловеческой ярости стремясь как можно быстрее добраться до своих палачей. Черная озверелая толпа захлестнула гвардейцев и слыхнула, разбежавшись по лагерю, оставив после себя на земле растерзанные куски мяса ничем не напоминающие людей.

Собственно, на этом все было закончено. Спустя двадцать минут на том же плацу напротив друг друга замерли разгоряченные боем бывшие заключенные и мои бойцы. Я шагнул вперед:

— Командиры есть?

По толпе пробежала волна ропота.

— Ну⁈

Вперед вышел мужчина с вытянутым лошадиным лицом, перечеркнутым страшным багровым, сочащимся сукровицей, шрамом:

— Ну, я, — он остановился в двух шагах и вскинул подбородок, рука дернулась к груди, но тут же опустилась.

— Представьтесь, как полагается.

Щека мужчины дернулась, но, тем не менее, он вытянулся и отрапортовал:

— Старший десятник 28-го князя Алаборгского стрелкового полка Корнев.

— Десятник? — я удивленно вскинул бровь, — Офицеров нет?

— Офицеров, — он скривился от эребского слова, — Здесь не держат. Сразу увозят.

— Куда?

— Так не докладывают мне, мил человек. Разберусь, — он нахально улыбнулся. С таким характером понятно откуда у него шрам на всю рожу. Готов поспорить на свои апартаменты с хранилищем, что спина у Корнева еще хуже, чем лицо.

— Боярин Раевский, ярл Пограничья, — представился я.

— Пи…шь! — десятник цикунл зубом, — Нет в Пограничье ярлов, и не было никогда.

— Теперь есть, — улыбнулся я. Этот Корнев мне нравился. Не зря простой старший десятник смог повести за собой такую толпу. Характер стальной, но тяжелый. Рупь за сто, ходил он у себя в полку в вечных штрафниках, и если бы не гонор давно сотником был бы. И тут, подтверждая мои слова, от дальних бараков прибежал посыльный. Кто-то из Кайсаровских мужиков, лицо знакомое, а как звать не помню.

— Ярл! — рявкнул он, неуклюже пытаясь вытянуться по стойке «смирно», чем вызвал презрительную усмешку десятника, — Тама это, — забыв обо все мужичок замах руками, — Бояр в плен взяли мужики наши. Дрыхли, как сурки. Еле разбудили. Прибить их хотели, да Кайсар не дал.

Значит, выжили Лакапины в этой кутерьме. Ну, им же хуже. Но разобраться с ними придется.

— Майку нашли?

— Та нашли. В поганой яме за кухней тырилась. Отмывается щас.

— Целая.

— Да чо с ней будет? — махнул рукой мужик.

— Ясно, — я повернулся к десятнику, — Значит так, Корнев. Командуй своими. Разбивай на десятки, назначай старших. Через два часа жду от тебя доклад о раненых, больных и убитых. На счет убитых, распорядись сжечь, как полагается. На тризну времени нет. До рассвета надо уйти. Ну, и приоденьтесь, что найдете.

— А эти? — он, яростно сверкнув глазами, мотнул головой в сторону жмущейся у барака кучки выживших гвардейцев.

— С эти потом разберемся. Все, выполнять, ­– я повернулся к мужичку, — Веди.

А сынок-то похож на папашу. Лакапин старший оказался таким же длинным худым и рыжим. Разве что лицо с годами потеряло слащавую приторность, приобретя хищные черты. Рядом с главой рода сидел тоже рыжий, но, в отличие от дяди и двоюродного брата, довольно упитанный второй Лакапин. Мужики без намека на пиетет примотали двух магов простынями к стульям.

— Сдохнешшшшь, тварь! На дыбе сдохнешшшшь! — зашипел Станислав Матвеевич, вращая глазами, едва я зашел в комнату, — Император ваше семя гнилое черное с корнем вырвет!

Вот человек. Ему бы о вечном подумать — Валгалле, Ирии, владениях Аида или куда еще направится его продажная душонка, а он угрожает.

— Император далеко, а ты здесь, — усмехнулся я.

— Дерзок, чернь! — лицо Лакапина налилось дурной кровью.

— Это ты что ли благородный, боярство купивший за гривны и предавший своего князя при первой возможности? Так вычеркнули вас из благородных семей Великого Княжества. Сыночка твоего, как с князем Лобановым побеседует, думаю, повесят. Ну, а потом и тебя, пожалуй.

— Сдохнешшь! Сдохнешшь! Сдохнешшь! — задыхаясь забормотал Лакапин, на сухих губах выступила густая пена, — Опоили подло. Иначе уже корчились бы на дыбе, быдло!

— Это вряд ли, — улыбнулся я, доставая из хранилища подавитель, который снял когда с Зоряны и надевая на бывшего боярина. Надо будет потом рассказать юной княжне, что пригодилась ее «украшение», как раз по прямому назначению. Интересно, где сейчас девчонки? Вроде на фронт собирались. Зря. Не дело таким красавицам воевать. Еще один подавитель застегнул на шее испуганно сжавшегося толстячка.

— Ярл! Где ярл⁈ — раздался чей-то крик из коридора.

— Приглядывайте за ними, — скомандовал я охотникам, караулившим Лакапиных, и вышел из комнаты. Тут же ко мне подскочил боец с перемотанной тряпкой головой.

— Ярл, там еще пленных нашли.

— Ну, так давайте их к остальным, — пожал я плечами.

— Нельзя, пораненые они, еще и аристократы, ну и… — мужичок замялся, — Сам погляди, ярл.

Что там еще такое? Аристократы и аристократы. Все одно кареты для них у меня нет. Поедут на общих основаниях в кузове, если раненые, а нет, так и вовсе пешком пойдут. А будут гонор свой показывать, тут оставлю. Имперцы придут, раскланяются перед ними, шляпой по полу помашут. Или шлепнут, не глядя на титулы, что скорее всего.

В конце длинного коридора виднелась массивная дверь сколоченная из половинок березовых стволов и обитая железными полосами. За дверью лестница с земляными хорошо утрамбованными ступеньками. И еще один коридор, укрепленный просмоленными бревнами с низенькими дверьми. В конце коридора у двух открытых камер столпились шушукаясь мои вояки. С третье двери два мужика пытаются сбить замок. Тот пока не поддавался, но это дело времени. Стоило мне подойти, люди расступились. Я шагнул в смрадную, освещенную магическим светильником коморку.

Так вот куда делись лобановские спецназеры! У вбитых в землю столбов с поперечной перекладиной, на которой болтается обрезанная веревка, лежит обнаженное тело молчаливого командира группы. Руки неестественно вывернуты, к ногам привязана гиря, на лодыжках рваные раны, сквозь которые белеют кости, лицо искажено мукой. Но парня я узнал сразу.

— Живой?

— Живой, вроде, — тихо произнес кто-то за спиной, — Отходит.

А вот хрен им! Меня разобрала злость. Нельзя чтобы человек умер вот так, дождавшись освобождения. Неправильно это, несправедливо! Зажужжала аптечка, замелькав огоньками, и человек задышал глубже, а сквозь стиснутые зубы раздался стон.

— Что стоите⁈ — рявкнул я, — Носилки ищите! Из дверей сделайте! Нельзя ему сейчас спину сгибать.

Народ засуетился.

— Ярл, тут еще…

Я метнулся в соседнюю камеру. Вонь ужасная. Калом, мочой, разложением. Но я как-то уже начал к ней привыкать. Принюхался. А вот и остальные разведчики! Не все. Всего лишь трое… Двое… Один точно мертв. В стеклянных глазах отражается светильник.

— Этим тоже носилки. Вытаскивайте всех наверх.

Аптечку пока тратить не стал. Мертвому не поможешь, а живые, вроде, в экстренной помощи не нуждаются, а там Карл поможет.

— Найдите Кайсара, путь отправляет в лагерь посыльного. Лекарей сюда срочно. Скажете ярл приказал!

Послышался удаляющийся топот. Зашевелились! А то стоят ушами хлопают — тютюни! Раздался звон железа и глухой стук. Замок третьей двери сдался народному напору.

— Ля, тут баба!

Еще лучше!

— В сторону! — двое из ларца воевавшие с замком отступили к стене. В темном углу камеры скрючилось существо. Торчащая из лохмотьев грудь, шикарная, кстати, грудь, если бы не состояние хозяйки. Тоненькие ручки и ножки закованы в цепи, вбитые крюками в стену. Голова с серым колтуном волос безвольно лежит на коленях. На худенькой шейке виднеется подавитель. Магиня. Сильная, раз не пожалели артефакт.

Женщина с тихим стоном подняла на меня взгляд:

— Федор? — едва слышно выдохнула она и попыталась прикрыться руками. Не получилось. Руки не поднимались под тяжестью цепей. Некогда ярко-синие, бездонные, а сейчас блеклые, потухшие глаза наполнились слезами.

— Рогнеда⁈