Глава 8

Лес неприветливо встречал незваных гостей. Хмурые, насупленные ели, казалось, следили за каждым шагом отряда, цеплялись колючими ветвями за бушлаты, словно пытаясь остановить, не пустить в свои владения. Никифор нервничал. Он чувствовал спиной недобрые взгляды, слышал шорохи в густых зарослях, но каждый раз, когда оборачивался, там оказывалась лишь пустота.

«Проклятье! — ругнулся про себя кентарх, — Чувствую себя как мальчишка, начитавшийся страшных сказок»

Он оглядел свой отряд. Полсотни тяжеловооруженных пехотинцев и семьдесят гвардейцев Лакапиных, во главе с наследником рода — вот и все войско, брошенное на поиски «бандитов», посмевших бросить вызов самому протоспафарию.

«Найти и покарать!», — передразнил про себя Никифор Стиллиана. Легко сказать — найти! В этих проклятых лесах можно спрятать легион, не то, что шайку разбойников.

Никифор с презрением покосился на идущего чуть поодаль Василия Лакапина — командира федератов. Высокий, худощавый, с выбивающейся из-под щегольской шапки огненно-рыжей прядью, он казался чужеродным элементом среди угрюмых бойцов. Еще и шапка эта, сшитая по старинной новгородской моде — из дорогих тканей, с алым верхом и горностаевой опушкой. Весь вид молодого дворянчика вызывал у Никифора лишь горькую усмешку. Как и лицо Лакапина — бледное, с тонкими чертами, скорее подходящее завсегдатаю модных салонов, чем закаленному в боях воину.

«И этот рыжий пес мнит себя аристократом? — с горечью подумал Никифор. — Предал своего князя за блестящие цацки и пустые обещания. Где их хваленые честь и благородство, которыми они так кичатся перед простолюдинами? Растворилась в звоне золота? Или же этого изначально не было в душах Лакапина и ему подобных? Ведь не он один, обладая звучной новгородской фамилией, имея влияние и достаток, предал свою Родину, соблазнившись лестью, деньгами и мнимой властью. Неужели все эти дворянчики действительно думают, что имперская знать оставит их у кормушки? Глупцы!»

Внезапно воздух прорезал свист, переходящий в шипение, пространство исказилось, лес, словно подернулся мутной пеленой, и идущие рядом воины стали падать на снег окровавленными изломанными куклами. Грудь нестерпимо жгло раскалившимся амулетом, купленным за целую гору талантов еще в империи. Судя по всему, деньги потрачены не зря, именно благодаря защите, он сейчас жив, а не валяется кровавым месивом на земле. Рядом мелькнуло испуганное, с белыми от страха глазами и трясущимися губами, лицо Лакапина.

«Вояка!» — успел презрительно подумать Никифор, крутя головой, в поисках атакующего врага. Амулет не выдержал и взорвался. Кентарху показалось, что он услышал, как трещат вдавливаемые внутрь ребра, прежде чем мир померк…

Когда Никифор пришёл в себя, первое, что он почувствовал, была рвущая на части боль во всём теле. Именно она и стала причиной его возвращения из бессознательного состояния. Особенно сильно саднило в груди. Словно кто-то, обжигающе горячими, жесткими и острыми пальцами вытягивал наружу ребра, чтобы вытащить сердце. И было невероятно тяжело дышать. Он инстинктивно попытался втянуть в себя побольше воздуха и едва не потерял сознание от боли, от которой пришлось долго приходить в себя, прислушиваясь к каждой клеточке искалеченного организма.

Наконец, сознание немного прояснилось. Кентарх открыл глаз. Над собой он увидел низкий, неровный, немного подкопченный каменный потолок. Пахло прелой травой, дымом и лазаретом. Этот запах лекарств, крови и дерьма он не спутает ни с чем. Где-то рядом послышался шорох и звон склянок. Медленно, боясь потревожить раны, он повернул голову на звук. Пещера, ярко освещенная светом магических светильников, ящики, застеленные белоснежной тканью с рядами склянок. У стены напротив, на брошенном на каменный пол тюфяке, сидит рыжий, от роскошного чуба не осталось и следа, лицо окровавлено. Над раненым колдует худощавый мужчина в медицинском халате. Руки Лакапина заведены за спину и, похоже, связаны, как, впрочем, и ноги. Аристократ гневно сверкает взглядом на оказывающего ему помощь лекаря.

— Ш-ш-ш, — зашипел он, от неосторожного движения медика, — Осторожней, ублюдок! Тебе только свиней пользовать!

В ответ раздался спокойный голос:

— Мой род ведет свое начало от Хальфдана, брата короля Ютландии Сигфреда. Теоретически, я имею права на четыре эребских престола и могу претендовать даже на Новгородский, — в молодом голосе послышалась ирония, — И ни разу, за более чем тысячелетнюю историю, Юнги не опозорили себя предательством. В отличие от Лакапиных, купивших дворянство у прадеда нынешнего Великого князя, и предавшие его правнука за… А, кстати, за что? Что вам пообещали имперцы?

— Свободу, — выплюнул рыжий, — Но тебе, верному псу Лодброков, этого не понять.

Несмотря на боль, Никифор скривился в усмешке. Свобода в Империи? Хорошая шутка.

— Вот как? — кентарх позавидовал спокойствию молодого лекаря, сам Никифор на его месте давно уже бы вбил зубы в глотку этому недоразумению, — И в чем она заключается?

— В праве жить по своим законам! — с вызовом воскликнул Лакапин, — В праве самим выбирать, сколько платить налогов, с кем торговать, кого сажать на престол! В праве быть хозяевами на своей земле! А не рабами в услужении у кучки самозванцев, возомнивших себя потомками древних диких конунгов!

Лекарь рассмеялся — чистым, мелодичным смехом, резко контрастирующим с ядовитым тоном дворянчика.

— Даже не знаю — это последствия травмы или врожденный идиотизм? С чего ты взял, что в Империи тебе позволят выбирать, кому и сколько платить налогов и кого сажать на престол?

— Империя цивилизация…

— Я, к твоему сведению, почетный магистр Константинопольской Магической Академии, — все-таки потеряв терпение, грубо прервал недалекого молодого человека лекарь, — И прекрасно знаю, что из себя представляет Империя. И предательство никакими великими идеями не оправдать. Но у вас даже их нет. Только жажда власти и наживы. Мне одно не совсем понятно, как с таким убогим интеллектом вы собирались чем-то управлять?

Положив тряпочный тампон, которым он обрабатывал раны, на столик с инструментами, медик повернулся к кентарху:

— Пришел в себя? Отлично, — он потер руки, — Я баронет Юнг. Как ты уже, наверное, понял — я лекарь, — он подошел к Никифору и, присев на корточки возле его ложа, пристально посмотрел в глаза, — Ты меня слышишь? Если да, моргни дважды.

Никифор дважды моргнул.

— Замечательно, — лекарь стал пристально вглядываться в глаза кентарха, — Честно сказать, думал все будет гораздо хуже. Ты счастливчик, воин. Как и твой товарищ, — мужчина повел головой назад, туда, где сидел насупленный Лакапин, — Выжить в той мясорубке, что устроил для вас боярин, стоит многого.

— Что с моими людьми? — несмотря на дикую боль, выдавил из себя кентарх.

— Я бы сказал, что сожалею, но это не так. Вы пришли на нашу землю убивать, — в добрых глазах медика сверкнула сталь, — Ваши люди мертвы. Все. Выжил только ты и этот. Скажите спасибо своим амулетам.

— Что с нами будет? — вмешался в разговор Лакапин, опередив вопрос Никифора.

— А это будет решать хозяин здешних земель — боярин Раевский.

— Это еще кто такой? Не знаю такого рода, — буркнул рыжий.

— Твое счастье, что не знаешь. Но боюсь, оно будет недолгим. Потому что знакомство с ним вы можете не пережить. Боярин не отличается человеколюбием.

— Не посмеет. Я наследник рода, — выкрикнул Лакапин, только уверенности в его голосе не было абсолютно.

Никифор молча прикрыл глаза. Ему было все равно. После потери доверенной ему псилагии его казнят в любом случае — не здесь, так там. За кентархом нет сильного рода, готового вступиться за своего. Род Никифора давно уже существует только на бумаге. Потому что мать, сестру и трех слуг, живущих с ними в разваливающемся имении, полноценным родом не назвать. Так какая разница, где умирать? Даже лучше здесь, от рук врагов, чем быть казненным своими за дурость протоспафария, отправившего людей без разведки в проклятую аномалию на верную погибель. Тогда у семьи есть шанс выхлопотать императорскую пенсию для родственников погибшего ветерана. Ведь все его сбережения теперь пропадут. А деньги семье нужны. Луизу надо выдавать замуж.

— Баронет, — решился Никифор, — Положена мне последняя просьба?

— Слушаю, — мужчина склонился над кентархом, проведя рукой над грудной клеткой, отчего дышать стало легче. И тут в помещение, впустив ледяной воздух с улицы, вошел парень не старше двадцати лет с холодным взглядом убийцы.

— Как они, Карл? К допросу готовы? — с порога спросил он.

— Готовы, — кивнул лекарь, — У эллина есть последняя просьба.

— Последняя? Он настолько плох?

— Нет, но… — лекарь смущенно замялся перед юношей.

— Ясно, — криво усмехнулся тот, — Я вижу, Карл, ты уже подготовил наших гостей к допросу. Оставь нас, — скомандовал парень, и баронет беспрекословно подчинился. А юноша вперился в Никифора змеиным взглядом, от которого у прошедшего не одну битву кентарха, душа ушла в пятки. — А мы поговорим, — зловеще произнес он.

* * *

С давних времен на высоком правом берегу Ласьвы чердынцы имели кустарные смолокурни. В конце прошлого века на их основе был создан смолокурный завод. Чуть позже, при строительстве железной дороги на Кочки, рядом с ним построили лесопильный завод, а южнее него, на возвышенности — шпалорезный. Сырье заготавливали в сосновом лесу, который начинался от Чердынки и тянулся на восток и на север на десятки верст, соединяясь со знаменитыми Заброшенными землями. Неудивительно, что население поселка состояло, в основном, из рабочих этих заводов и железнодорожников. А еще здесь находились пакгаузы для хранения добытого в аномалии хабара.

Именно отсюда забирали его великокняжеские тиуны. Не стали ничего менять и эллины. Поставили на склады посты своих управляющих, да разместили гарнизон — по десятку гвардейцев от Спартокидов и Евпаторов — родов, взявших на себя главную роль во вторжении и три имперских контуберния для охраны станции и поддержания порядка. Ну и чтобы аристократы сильно не наглели без Императорского пригляда.

Поначалу для простых чердынцев со сменой власти ничего не изменилось. Имперцам, так же как и княжьим людям, требовались продовольствие и лес, им так же нужны были скипидар и канифоль. А железная дорога и вовсе заработала так интенсивно, как не работала никогда. В Пограничье шли составы с военными грузами, а обратно уходили с ресурсами, добытыми в этих богатейших местах и с трофеями из аномалии. А что еще надо простому человеку? Работа есть, платят за нее исправно, дети не голодают, а кто там сидит наверху — имперские рода или великокняжеские — не велика разница.

Но постепенно, почувствовавшие себя полноправными хозяевами всего и всех, эллины распоясались. Там девку снасильничают, тут парня забьют, да и наглые грабежи, когда контуберналы или гвардейцы просто заходили в дома обывателей и брали все, что понравится, стали в порядке вещей. Да и заработок с каждой неделей становился все ниже и ниже, а цены меж тем росли, как на дрожжах. Правда, имперские купцы охотно давали товары и деньги в долг, но под такой драконовский процент, что решиться на такой шаг, можно было только от полной безысходности.

Обо всем этом я узнал из допросов кентарха с младшим Лакапиным, да порасспросив Радомиру с домочадцами. Эллинский офицер, с обреченностью приговоренного к смерти, особо не запирался и поведал, что перед выходом на карательную операцию его пополнили федератами рода Лакапиных и, самое главное, двумя контуберниями из Чердынки. Таким образом, село со складами остался охранять гарнизон из тридцати человек. Десятка из регулярных имперских войск и двух десятков родовых гвардейцев, которые между собой не очень-то ладят. А, если быть более точным, между вояками и представителями родов идет тихая необъявленная война. То контуберналы поймают пьяных гвардейцев и, хорошенько набуцкав, посадят на губу, то наоборот. Да и прочих мелких и не очень пакостей, с фантазией и горячим энтузиазмом творимых друг другу, хватало.

Такой ситуацией грех было не воспользоваться. Но действовать надо быстро. Я забрал с собой практически всех. В лагере остались только начавший поправляться Руслан с женой и дочерью, ученые и Герда с мелкими. Должны были еще остаться девушки, но Мирина категорично увязалась за Станиславом, сказав, что она дочь и сестра вольных охотников и вполне может за себя постоять. Я и не сомневался — боевая девчонка, думаю, если бы не она, Тихий не стал бы главарем шайки. А Сольвейг я, скрепя сердце, взял сам. С одной стороны ей в бою не место, а с другой — она теперь дворянка и должна уметь постоять за себя. Да и обкатать ее новые знания и умения в экстремальной обстановке необходимо. А если буду жалеть ученицу, нормальный маг из нее не получится.

Выбрались из Заброшенных земель, вырезав очередной заслон. Ничему этих людей жизнь не учит! Десяток гвардейцев какого-то рода и пяток имперцев, да и те в расслабленном состоянии — вот и весь личный состав на блокпосте. Я понимаю, что только что в сторону аномалии ушел сильный отряд, и вы не ждете оттуда никаких каверз. Но, демоны вас разорви, есть же у вас какие-то уставы⁈ Или, кентарх, не преувеличивал, когда сказал, что Империя сюда отправила весь мусор, который у нее нашелся в северных провинциях.

Тогда становится понятным, почему захватчики за столь короткое время сумели настроить против себя все население, даже таких совершенно аполитичных персонажей, как Стас со своими парнями. Тихий-то во все эти разборки влез только из-за брата подруги. Если бы не это, так бы и щипали они обывателей, да пьяных вояк, не помышляя о каком бы то ни было сопротивлении.

Имея в наличии транспорт и такого проводника, как Радомира, добраться незамеченными до Чердынки не составило никакого труда. Машину спрятали верстах в пяти на очередной тайной заимке. Что-то закрутился я в делах, вернемся, надо будет серьезно поговорить со старой ушкуйницей. Мне нужны базы и люди, и все это у нее есть. Только захочет ли она идти мне навстречу? Ей, в принципе, было и так хорошо. Но должна же она понимать, что по-старому жить не получится.

Эллины ее все равно выдавят. И официальные власти и такие же контрабандисты, как она, только имперские. Они это уже практически сделали, не зря же старая карга, при первом же намеке на возможную помощь, помчалась к Фроди. А когда на этой земле твердо сяду я, тем более, ей и подобным Радомире спокойной жизни не дам. ­Они или будут работать на меня, и будут делать это по моим правилам, или их не будет вообще.

* * *

Мы расположились на заросшей кустарником сопке возле лесопилки. Село отсюда видно, как на ладони, а вот нас заметить сложно. Даже удивительно, что у эллинов здесь нет поста, уж больно место удобное для противника, случись, тот захочет напасть на село. Вообще, не сильно-то похоже, что у захватчиков под ногами горит земля. Ведут себя расслабленно, как на курорте.

— Что собираешься делать, ярл? — а вот и старая, легка на помине, словно почувствовала, что я думаю о ней.

— Наблюдать будем, — пожал я плечами, — На рожон не полезем.

— Осторожный ты, ярл, — ехидно усмехнулась ведьма, но, получив в ответ мой удивленный взгляд, улыбаться перестала, — Правильно все делаешь. Не верю я этому кентарху. А давай я в село схожу⁈ — неожиданно предложила она.

— Зачем?

— Погляжу, что там, да как. С людьми нужными повидаюсь.

— С людьми, говоришь… — прищурившись, посмотрел на Радомиру. Кто бы сомневался, что у этой паучихи и здесь свои люди есть. А как не быть, если тут склады и железка? — Опасно.

— Перестань! — она махнула рукой, — Кому я старая нужна? Спросят — скажу из Махневки к племяшу пришла.

— А у тебя тут и племяш есть? — ухмыльнулся я.

— А что ж не быть-та, — кивнула старушка-одуванчик. Актриса! Самая настоящая! Из злобной ехидной ведьмы в милую добрую бабулю Радомира преобразилась в одно мгновение, — Конечно есть. Сястры покойной сынок.

— Когда вернешься?

— Да к вечеру и жди.

— Действуй, — и снова метаморфоза, только теперь из тихой домашней бабушки со светлым взглядом — в ловкую воительницу. Легкий шаг, едва уловимое, какое-то змеиное движение и Радомира скрылась среди заснеженных зарослей, не потревожив ни одну веточку.

На вершине сопки оставили пост, а сами отошли вглубь леса, чтобы не демаскировать себя. Разожгли костерок, да наварили простой похлебки из крупы, сушеных трав и вяленого мяса. Еще даже не начало смеркаться, как вернулась наша разведчица. Быстро она обернулась. Лицо женщины было мрачным:

— Плохо, — скривилась она, на мой вопрос о делах, жадно хлебая горячий суп, — Эллины всем десятком закрылись на станции и оттуда носу не кажут. В селе лютуют гвардейцы. Моих еще утром взяли. Распяли их в полдень.

— Чего?

— Распяли, — раздраженно буркнула она, — Не слыхал что ли о таком⁈

— Слышал. Не думал, что так еще казнят кого-то.

— В Империи и не так могут. Ярл, — она подняла на меня полные ярости и боли глаза, — Спаси их. Племяш там Любомиров.

Так про племянника не шутка была⁈ Я посмотрел на темнеющее небо. Чем ближе ночь, тем становилось холоднее. До рассвета, как я планировал до этого, ждать было нельзя — казненные просто не доживут. Выходить надо было сейчас. Но и рисковать всем ради неизвестно кого просто так я не намерен.

— Присягнешь мне за себя и своих людей, — я жестко посмотрел в полыхнувшие яростью от моих слов глаза старухи.

Над полянкой воцарилась давящая тягучая тишина. Скулы старухи заострились, губы сжались в тонкую бескровную нить, из-под косматых седых бровей в меня воткнулись два острых ледяных кинжала. От ног Радомиры дымкой стала расползаться тьма, поднимаясь все выше и выше. Нукеры схватились за оружие, но замерли, повинуясь резкому взмаху моей руки. А у нас продолжалась война взглядов. А ведьма-то тоже менталистка, и сильная, только не обученная толком, как и когда-то убитый мной на поединке Чалый. Она пытается продавить мой разум, но силы не равны. Лицо старухи бледнеет, на лбу появляется испарина.

— Остановись, — шепчу ей, едва шевеля губами, чтобы никто, кроме нее не услышал, и отрицательно покачиваю головой, слегка приподняв уголки губ. Холодный змеиный взгляд ведьмы тает, сменившись удивлением.

— Как? — так же тихо шепчет она. Молча усмехаюсь. Плечи женщины обреченно опускаются, и передо мной стоит старая, уставшая, беззащитная женщина. Впрочем, она мгновенно взяла себя в руки. Стремительный взмах, невесть как появившегося у нее в руках ножа, и на снег струйкой потекла алая парящая кровь.

— Я, Радомира, дочь Вихря, из рода Воронова, — ее тихий голос, наполненный силой, волнами расходится в стороны и теряется в стволах вековых деревьев, — Перед ликом Мары — Пряхи Судеб и Хранительницы Перепутий, как старшая в роду клянусь тебе, ярл Рагнар, боярин Раевский прозвищем Кровавый Орел, за себя весь род Ворона острой сталью и кровью своей, быть роду Ворона щитом твоим и мечом, разящим врагов твоих! Беру в свидетели Велеса — Владыку, что слово мое твёрдо, как камень Алатырь. Да не коснётся тебя, Кровавый Ярл, ни вражеский меч, ни стрела злая, пока верен тебе мой род! А если нарушу я эту клятву, пусть постигнет меня кара Богов, а род мой будет предан вечному забвению. Пусть засвидетельствуют мои слова Хладный Велес, Владыка Теней, Хозяин Нави, Мара, Прядущая Нити Судеб, и духи предков!

Взмах руки и капли крови летят в костер, рванувшимся к небу фиолетовым пламенем.

— Я принимаю твою клятву Радомира, дочь Вихря глава рода Ворона, — я так же как она полосую себя по ладони, — Клянусь, что буду я тебе отныне не только господином, но щитом и опорой, блюсти Законы и обычаи наших предков, защищать тебя и род твой от врагов внешних и внутренних.

И снова пламя рвется к давно почерневшему, мерцающему далекими звездами, ночному небу.

А из старухи словно вынули стержень и она, тяжело дыша, всхлипнув, осела в окровавленный снег.

— Ты в порядке? — я опустился рядом с ней, она подняла на меня пустые полные слез глаза.

— Конец свободы Воронов, — криво усмехнулась она.

— Абсолютно свободны только мертвецы, — усмехнулся ей в ответ, — Да и то, я в этом не уверен. Рассказывай, что в селе. Боюсь, времени у нас нет совсем.