60 глава

Коллум чувствовал, как плавились его кости еще на бегу, когда он только спешил в придорожные заросли в страстном желании обернуться. Больше не нужна была боль, в нем как будто сработал налаженный механизм: миг — и он несется на мягких лапах по устилающей землю листве, мху и свежей траве. Слышит далекий рокот копыт, различает как будто смешанный запах лошадиного пота и женского молока. А еще ощущает решимость крушить и ломать, пролить кровь, отомстив за отца.

Вот они, два убийцы, их только нужно нагнать и… сделать то же, что они сотворили с отцом. На мгновение жажда мести ослепила его, завладела всем существом, оглушила… И этого оказалось достаточно, чтобы он перестал слышать цокот копыт. С трудом отогнав наваждение, что кровавой пеленой застила глаза, Коллум замер, вертясь во все стороны разом, напрягая все органы чувств, и, наконец, понял, в чем дело: беглецы съехали с главной дороги, сошли на лесную тропу, чтобы сбить преследователей со следа. Теперь цокот копыт звучал по-другому, глухо и вязко, как будто звук утопал в медовом сиропе. Зелень деревьев и трав поглощала его, как будто впитывая в себя… Даже запахи стали другими, но это уже не имело значения: Коллум нашел похитителей, снова шел по их следу.

Он знал, куда они направлялись: лесная тропа вела в обход Тальбота по краю лощины до самого Ворвика, там выводила к торговому тракту, обычно весьма оживленному. Затеряться там не составило бы труда… И окажись Коллум простым человеком, он вряд ли сумел бы нагнать их и помешать скрыться с ребенком Аделии на руках.

Беглецы продумали всё в мелочах! Всё, кроме волка, теперь живущего в нём… И зверь этот своего не упустит.

Коллум знал, что настигает этих двоих… Вот-вот они выйдут к лощине, чей северный склон покрыт колючим кустарником, а дно, с протекающей внизу речкой, устлано булыжниками и валунами. Там им придется придержать лошадей, ехать медленней — и тогда…

И вдруг он услышал их голоса:

— Давай остановимся на минутку, — произнесла женщина. — Я хочу посмотреть, что с ребенком…

— Нельзя, пока мы не добрались до тракта, — возразил ей мужчина, но без напора. И тут же добавил, должно быть, ответив на молчаливый попрек: — Ну ладно, но лишь на минуту. Я не хочу рисковать!

— Мы рисковали все это время, — ответила женщина. — Все это время, пока Коллум Шерман мог вспомнить тебя, было мучительным испытанием. Ты должен был лучше целиться в него в ночь, когда он собирался уйти…

Мужчина ей возразил:

— Может, лучше бы он ушел тогда из поместья. В конце концов, он не был виноват перед нами… Даже король не вешает дважды того, чья веревка оборвалась в первый раз.

Коллум как раз замер в кустах у тропы и заметил, как женщина затрясла головой.

— Он такой же дьявол, как и отец, — сказала она, — посуди сам: разве можно остаться живым после той раны, что он получил от тебя на дороге? Из него вытекло три пинты крови, не меньше. Однако он жив и здоров, и во второй раз — а ты был уверен, что ранил его — казалось и вовсе не пострадал.

Ее супруг помотал головой, соглашаясь, но как-то без огонька.

— И все-таки я не ощущаю радости… больше нет… — произнес он. — Абигейл умерла, и вернуть ее, как бы мы ни старились, у нас не получится. — Он посмотрел на ребенка на руках у жены. — И мы, чем бы себя ни оправдывали, грешны перед богом.

— Бог поймет нас, — произнесла женщина жестко. — Он сам отец, и его Сына тоже убили грязные нечестивцы.

— Но, умирая, он простил их и нам велел делать так же…

Мария Уоттс сверкнула глазами.

— Теперь, когда дело сделано, ты вдруг стал сожалеть о содеянном? — усмехнулась она. И в том же чуть насмешливом тоне: — Я не считаю, что совершила что-то плохое. Покарать «дьяволов» — не преступление…

И в тот же момент, ощерив острые зубы, Коллум выступил из кустов. Встал в десятке шагов перед ними, и даже шерсть у него на спине встала дыбом…

— Белый волк, — выдохнул Стив Уоттс.

— Оборотень, — прошептала его жена, прижав к себе копошащийся сверток.

Лошади заволновались, забились, вращая глазами, и Коллум угрожающе зарычал, так что они и вовсе взбесились. А люди, застывшие между пологим склоном лощины и диким зверем, казалось, онемели от страха.

И только тогда, убедившись, что достаточно напугал этих двоих, Коллум, враз обернувшись, сказал совершенно пораженным увиденным людям:

— Вы видели, мне не стоило никакого труда наброситься и разорвать ваши глотки. Всего лишь мгновение — и вас бы не стало, но ты, Гледис, прав: бог велел нам прощать. — Он выдержал краткую паузу. — Ответить злом на зло проще простого, простить — в этом настоящая сила. Отдайте мне это дитя, и я отпущу вас, простив за убийство отца, — сказал Коллум, указав на ребенка. — Видит бог, я страстно желал отомстить вам за все, что случилось со мной, но теперь понимаю: убийства не приносят покоя. — И повторил: — Верните дитя.

Мария Уоттс, вцепившись пальцами в детское одеяльце, вдруг выставила ребенка над крутым обрывом лощины и прокричала:

— Мне не нужно ваше прощение, Коллум Шерман. Ваш отец отнял у меня дочь, я отниму у вас сына!

Сына… Она ошибалась, как и все в Ланкашире, но Коллуму неожиданно захотелось, чтобы эти слова были правдой.

И он отозвался:

— Ты умрешь, если это случится. Умрешь без покаяния и молитвы… Господь никогда не примет тебя.

Стив Уоттс, в прошлом церковный староста, обратился к жене:

— Мария, не бери на душу грех детоубийства. Отдай дитя, и покончим с этим. Прошу!

Эмоции и противоречивые чувства, казалось, разрывали женщине сердце, они хороводом сменяли одно другое на ее бледном, осунувшемся лице. Коллум видел каждое… Осязал его, превратившись в один настороженный нерв.

Он не мог вернуться к Аделии без ребенка!

Он не вернется, если с младенцем что-то случится…

И вот лицо женщины дрогнуло, злые слезы отчаяния заблестели в уголках глаз. Она притянула ребенка к груди, поглядела на него с болью во взгляде и, наконец, осторожно опустив его на траву, отступила к готовым сорваться с привязи лошадям.

Коллум приблизился и поднял ребенка с земли.

— Вы приняли правильное решение, миссис Уоттс, — произнес он. — А теперь уходите и больше не возвращайтесь. Вы знаете, если придется, я найду вас везде где угодно! Мне это не составит труда.

И с такими словами он развернулся и скрылся с ребенком Аделии на руках в зарослях леса.

Между тем, Айфорд-мэнор полыхал, словно факел. Пожар охватил все этажи дома… Жадно лизал старые стены своим огненным языком, превращая добротное некогда здание в черное пепелище. Слуги сновали, вынося все, что удавалось спасти: ковры, зеркала, сундуки с одеждой и кухонной утварью. И Аделия, полулежа на спасенной из огня оттоманке, глядела, как рушится весь ее мир. Но не это волновало ее в данный момент… Она думала о ребенке. О том, где он сейчас, и удастся ли Коллуму вернуть его невредимым… Живым. И что случится, когда она настигнет супругов Уоттс…

— Потушить пожар не удастся, — произнес подошедший к ней брат, — но хотя бы он не перекинулся на конюшни. Лошади в безопасности… Как и овцы.

Аделия отвела взгляд от ворот и глухо спросила:

— В доме никого не осталось?

Тот замешкался на мгновение, но Аделия, слишком занятая другим, этого не заметила.

— Все, к счастью, успели выбраться до того, как огонь разгорелся сильнее.

— Где Маргарет?

— Помогает служанке с обожженной рукой.

Она молча кивнула, но вдруг вспомнила:

— А мой муж, кто-нибудь видел его?

Сэмюэль Лэмб незаметно сглотнул, изобразив недоумение:

— Я не видел его с тех самых пор, как вернулся в поместье.

— Где же он? — Аделия огляделась, но увидела только Бенсона, прижимавшего к сердцу спасенный гроссбух. Глэнис и Брэди со слезами глядевших на полыхающий дом… Керру с матерью. Двух мужчин с мыловарни… Мальчишку конюха с ведром, полным воды. Няню Бэт… Айфорда не было среди них.

И вдруг, позабыв обо всем прочем, она услышала плач… Детский тоненький голосок, от которого враз встрепенулась. Глянула на дорогу, ведущую к дому, и сердце захолонуло от счастья: там, обнаженный, словно первозданный Адам, кое-как прикрытый огромными листьями лопуха, шел мужчина с ребенком на руках. Она поднялась и, не в силах сдержать нетерпения, пошла к нему через двор.

Они встретились в воротах. Взглядами, пальцами рук, трепетным стуком сердец…

— Ты вернул его, — прошептала Аделия, прижимая ребенка к груди.

— Я вернулся, — произнес Коллум Шерман и, склонившись, поцеловал ее в губы.