Глава 9

На душе было очень погано. Я понимала, что меня фактически берут в добровольное рабство за невкусную еду и крышу над головой.

Но, с другой стороны, если бы я сейчас без какой-либо протекции оказалась в Лондоне посреди улицы – то что? Со своим ужасным акцентом и полным незнанием реалий этого времени кому я тут нужна? Только и осталось бы, что сесть возле моста с протянутой рукой, благо нищих там было как блох на уличной собаке. И то б, наверно, те побирушки меня прогнали пинками с оживленного места, ибо конкуренция была и есть везде, во все времена, на всех уровнях социальной лестницы…

Захотелось попрощаться с Черным. У него были такие большие и печальные глаза с длинными ресницами, что я б себе никогда не простила, если бы не погладила этого коня напоследок.

Я вышла наружу, заметив, что начала уже понемногу привыкать к постоянной городской вонище – человеческий организм адаптируется ко всему. Появилась слабая надежда, что, может, все не так плохо и я смогу выжить в этом средневековом кошмаре. Еще одно свойство человеческой натуры – на что-то надеяться в ситуации, когда ничего позитивного не предвидится от слова «вообще». Но если не верить в лучшее, то что остается? В речку с моста вниз головой? Ну уж нет, это точно не про меня!

Завидев меня, Черный потянулся ко мне губами – мол, принесла чего?

Я вздохнула, развела руками, типа, извини, нечем тебя угостить, – но вдруг вспомнила, что у меня в потайном мешочке лежит припасенный кусок лепешки, моя единственная еда на случай, если что-то пойдет не так. Но у Черного был такой несчастный вид, что я, недолго думая, достала тот обломок черствого хлеба и протянула коню.

Черный схрумкал подношение, потерся мордой об мое плечо – спасибо, мол. Я погладила его по носу, прошептала:

– Не давай себя в обиду. Если совсем плохо будет, беги в лес, к Робину.

Чушь, конечно. Просто захотелось сказать коню что-то хорошее…

– Милуетесь?

Я обернулась.

Сзади стоял Вилль, держа в одной руке кусок надкусанной лепешки, а в другой узелок, из которого выглядывала нога жареной курицы.

– Попрощаться вышла, – сказала я.

– С конем? – Брови Вилля поползли вверх.

Ну да, в этом мире, наверно, эмпатия к животному может быть воспринята как сумасшествие. Потому я на всякий случай перевела диалог в другое русло, задав вопрос, действительно меня интересующий.

– Скажи, а почему ты мне помог?

– С работой, что ли? – Вилль кивнул головой в сторону таверны.

– Да.

Рив пожал плечами, потом посмотрел на небо, затянутое тучами, сквозь которые с трудом пробивались солнечные лучи. Потом ухмыльнулся.

– Ну… Как ты там сказала? Если каждый человек хоть раз в жизни поделится добротой с другим, в этом мире станет немного светлее? Вот, решил проверить. Похоже, не работает твой рецепт чуда – как было пасмурно, так и осталось. Но, с другой стороны, мне это ничего и не стоило, так что пользуйся.

– Спасибо, – сказала я, осознавая, что рив и правда сделал для меня доброе дело.

– Пустяки, – махнул рукой одноглазый. – Мне все равно надо было заехать к Милдрет, купить еды на обратную дорогу. Ну, прощай. Может, еще свидимся когда.

Вилль подмигнул мне, отвязал коня, взгромоздился на повозку и уехал. А я вернулась в таверну, где незамедлительно получила нагоняй:

– Где тебя дьявол носит, бездельница? – громогласно поинтересовалась Милдрет, сунув мне в руки деревянный поднос с тремя кружками, наполненными элем. – Иди посетителям отнеси за крайний стол, что у окна.

Я вновь сдержала в себе все, что хотела сказать. Взяла тяжелый поднос, понесла к столу возле дыры в стене, затянутой какой-то желтой пленкой, почти не пропускавшей света. В голову пришло древнее слово «пергамент». Его, что ли, использовали в те времена вместо стекол?..

Так, стоп. Как только начинаю думать о том, куда попала, – падает настроение. Вывод какой? Не думать. Просто пока делать, что велят, адаптироваться к этому миру, вживаться в него, а там посмотрим…

Сгрузив содержимое подноса на стол, я направилась обратно – и аж подпрыгнула, получив увесистый шлепок пониже спины.

Резко обернулась…

Рожа. Рябая. Скалится щербатой пастью.

– Задница тощая больно, – сделала вывод рожа, продолжая щериться. – Но упругая. Слышь, Милдрет! Дам два пенса за то, чтобы порезвиться с этой глефой…

Щербатый не договорил. Когда я злая, у меня силы удесятеряются, а тут все накопившееся прям прорвалось наружу – и я, размахнувшись, со всей силы опустила поднос на голову любителя упругих задниц.

Деревянный поднос треснул пополам. Щербатый икнул от неожиданности, обмяк, взгляд его поплыл…

На мгновение над столами повисла тишина, которую прорезал мой голос – звонкий в преддверии истерики, и плевать на акцент:

– Это тебе бесплатно от глефы из вольных керлов!

Мне сейчас было все равно, что со мной будет! Рука метнулась под платье, схватилась за рукоять ножа, пальцы сжали ее до боли. Если сейчас кто-то бросится на меня – что ж, ему же хуже…

Но никто не бросился. Куча офигевших взглядов сконцентрировалась на мне – видимо, никто никогда подобного не видел…

Внезапно тишину разорвал громогласный хохот. Ржал огромный мужик с густой рыжей бородой, сидевший в углу возле входа. Так, наверно, мог бы заходиться носорог, если б умел в юмор.

– Ай да девка! – гоготал здоровяк, утирая лапищей выступившие слезы. – Прям львица, а не девка, не смотри, что тощая! Клянусь своей бородой, завтра про ее подвиг будут петь менестрели по всем кабакам Лондона…

Следом за здоровяком начали ржать все посетители таварны – кроме ударенного. Который, немного придя в себя, схватил со стола нож, ринулся было ко мне – но зацепился носком ботинка за ножку стола и грохнулся на пол, дополнительно приложившись об него подбородком. И затих. Похоже, вырубился окончательно.

– Эй, Милдрет! – заорал бородач. – Неси-ка еще эля, да прям сразу целую кварту! Такое зрелище не часто увидишь, нужно его обмыть!

И, повернувшись ко мне, крикнул:

– Как звать тебя, девица?

– Янка, – протолкнула я через горло, сведенное нервным спазмом.

– Я сегодня пью во здравие Янки Глефы, – проревел бородач. – Мои предки норманны, клянусь О`дином, прозвали бы тебя валькирией!

– Пьем за Янку Глефу! – взревели остальные посетители таверны, которым, похоже, был нужен лишь повод, чтобы упиться в хлам.

– Неплохое начало, – усмехнулась Милдред, когда я подошла к ней, держа в руках половинки расколотого подноса. – Думаю, сегодня эти животные выжрут все мои запасы эля, потому за поднос выставлять счет тебе не буду. Но впредь с клиентами веди себя попроще, если не хочешь получить нож под ребра. Здесь не посмотрят, что ты из вольных, если за тебя некому заступиться. Зарежут, сбросят в Темзу, и никто и не вспомнит про Янку по прозвищу Глефа.

Ну вот. Уже и прозвище прилепилось какое-то непонятное.

– А что такое глефа? – поинтересовалась я.

Милдрет сначала смерила меня удивленным взглядом, а потом вспомнила:

– Ну да, ты ж не из местных. И, судя по повадкам, деревенская, небось. Глефами называют копья королевской стражи. Как увидишь длинную жердь с насаженным на нее клинком меча, так это она и будет.

– Ясно, – поджала я губы.

Да уж… В моем мире если девушка высокая, то или «модель», или «баскетболистка». В этом – аномалия с соответствующим прозвищем. Если когда-нибудь случится чудо и я вернусь в свое время, точно никогда не буду интересоваться литературой и фильмами про «попаданцев в прошлое». Потому что лучше моего времени точно нет, а все, что было до него, это жуть кошмарная, интересная только историкам и любителям жесточайшего экстрима, которого я за эти три дня уже наелась по самое горло.