Глава 11

Сажен появился, когда я в мучительной борьбе одолела и переварила свои страхи и сомнения, успокоилась и нашла единственный вариант помощи всем нам – для которого, к сожалению, мне тоже нужен был ищеец. Я бродила вокруг ракушки и выстраивала разговор, подбирала нужные слова, когда вдали прозвенел колокольчик, а потом из-за деревьев показалась размытая серая тень.

– Извини, дела, – коротко бросил Сажен, расстёгивая плащ и быстро подходя к склепу. – Привет. Мне нужно вниз. Сколько времени у чужака?

– Минут десять-пятнадцать, если ты её знал, – я тряхнула головой, выныривая из своих мыслей. – Привет. Совсем незнакомца склеп впустит всего на минуту-другую. И я буду рядом. Иначе склеп вышвырнет тебя сразу же. Если времени не хватит, через час спустимся ещё раз.

– Хватит, – он остановился у двери.

Лицо снова подёргивается, а глаза тёмные и пустые. Как недавно у покойницы. И отражают, как зеркала, того, кто в них смотрит, а не то, что внутри.

Я открыла дверь в склеп и прямо сказала:

– Будешь снимать следы или прощаться – руками не трогай. Говорить – можно. Наговоры, несильные, – можно. Трогать нельзя. На покойнице будут следы – мои, Мстишки и Блёднара. Я её допрашивала как подопечную, Мстишка делала для тебя оттиск, а Блёднар взял кровь. Заметил, что она отравлена. Как её имя и прозвище? Хорошо её знал?

В тёмно-синих глазах что-то дрогнуло, и зеркала треснули, ожили, заблестели болезненно.

– Добряна Рух, – угрюмо сообщил он. – Моя наставница.

Я кивнула и отвернулась, шепнула наговор, создавая на двери табличку с именем. Сочувствовать и выражать соболезнования я разучилась уже лет в двадцать – когда работа связана с каждодневной чужой смертью, к ней привыкаешь... чрезмерно. Так, что я даже по деду не особо горевала. Всегда знала, что он уйдёт, и когда ушёл, просто стало пусто. И страшно одной. Ненадолго. Но ищейцу отчего-то захотелось посочувствовать... как-нибудь. Что хорошо. Дед бы сказал, не отмерла душа, не устала.

– Идём, – я первой шагнула на лестницу. – И делай всё быстро, Саж. Ты всё-таки не кровный родственник. Склепы чужаков не любят.

Он молча сбежал за мной по ступенькам и действительно сделал всё очень быстро и правильно – не касаясь покойницы и не впадая в горестные переживания, слабыми, но чёткими наговорами. Крохотные молнии чёрными паучками разбежались по телу силды – вернулись обратно, оставив в ладонях ищейца что-то туманное, – снова разбежались – снова вернулись.

Я всё это время стояла у лестницы в ожидании момента прощания, и когда Сажен сунул руки в карманы плаща, предложила:

– Могу подождать наверху, у двери. Если будешь прощаться.

Многие не любят, когда за ними наблюдают посторонние. Или просто нетерпеливо топчутся рядом. Работа горю не пара.

Ищеец пожал плечами – мол, как хочешь, – и что-то достал из кармана плаща, положил на край отходного стола.

– Амулет Добряны, – пояснил сухо. – Она сдала его в отдел год назад, когда уволилась. Наши попросили передать. Надо как-то надеть.

Я приблизилась, с неуместным любопытством глянув на амулет ищейцев. Зордан говорил, они у всех разные – у кого-то подвеска, у кого-то кольцо, у кого-то серьга. И все их прятали... до последнего. Сажен принёс браслет – широкий, серебристо-чёрный, искристый, ажурный. А одежду, видимо, найти не успели.

Блёднар сделал склеп – и только. Я наговором подвела к фонтану водяную жилу, омыла покойницу, высушила её рубаху и волосы, заплела косы, надела на правую руку браслет. Сажен увидел красные браслеты меток убийства, хотел ругнуться, но вовремя прикусил язык и шумно выдохнул.

– Сколько? – спросил он сосредоточенно. – Сколько ей осталось?

– К рассвету уйдёт, – я указала на знаки отходного стола – они едва тлели, как затухающие угли. – Саж, в ней почти не было силы. Она умерла часов пять назад, но силы в ней... три капли. Чем её больше, тем ярче знаки на столе. А эти вот-вот погаснут, вытянув последнее.

– Оно же объяснимо? – ищеец снова спрятал руки в карманах.

– Да, но потом. Время, – напомнила я. – Прощайся, и пойдём наверх.

– Я понятия не имею, как это у вас делается, – проворчал он. – У нас совсем иначе хоронят. На материках. Вырос-то я там, а тут работаю.

Счастливый человек – ещё никого не терял. Прежде.

Я перекрыла водяную жилу, подошла и, помедлив, взяла его под руку, сжала локоть. Сажен посмотрел на меня с изумлением – явно чего угодно ожидал, даже что посохом невзначай приложу, – но не такого. Не сочувствия и простейшей дружеской поддержки.

– Между душами образуется много связей, – объяснила я. – Блёднар как смотритель храма Бытия об этом знает больше, расспроси, если интересны подробности. А мы связи видим так, – я протянула руку, шепнула наговор, и между ищейцем и покойницей протянулись искристо-чёрные нити.

Толстые, крепкие – до последнего общались. Не просто наставница – близкий человек. Почти родной.

– Сейчас она тебя слышит, даже если молчишь, – добавила я. – На пороге Небытия человек не своим телом чужое тело ощущает и слышит, а душой душу. Просто думай. Просто расскажи что-нибудь. Просто попрощайся. Минута-другая у тебя есть.

Сажен быстро понял суть – по нитям к покойнице побежали торопливые чёрные молнии-мысли, и силда Добряна улыбнулась, вздохнула как живая, расслабилась больше прежнего. И, да, для прощания осталась какая-то минута, а после стены склепа недовольно задрожали.

– Наверх, – я отступила и перехватила посох. – Бегом.

Сажен бросил на наставницу последний взгляд, взлетел по лестнице и выскочил из склепа. А я ещё раз всё проверила – перекрыта ли водяная жила, крепок ли сон, – и тоже быстро простилась. Как со смотрителем Красного кладбища. И в дополнение к браслету в руке силды появился тонкий багряный посох.

Жаль, что не сложилось... Спите спокойно.

Когда я поднималась наверх, на меня снова едва не набросились прежние страхи. Какой бы чёрствой я самой себе ни казалась... маму я вот так же встретить не хотела. Пусть живёт – да, без меня, да, отдавая всю свою любовь другим детям... но пусть живёт. Это главное.

Сажен уже сидел за столом, смотрел в одну точку перед собой и вид имел свирепый. И я поняла: моё дело перестало быть только моим и стало его – и общим ищейским тоже. И если смерть силды – дело рук того же шутника, ему хана.

При моём появлении ищеец вынырнул из очевидных планов мести и спокойно произнёс:

– Ничего нового, Рдянка. Чужих следов нет – только ваши. Отрава и сонное зелье – да. Отсутствие памяти – тоже да. Добряна меня едва вспомнила – только меня, только имя, и всё. Время смерти точное. И, как я понимаю, метки Красного кладбища – метки смотрителя? – он вопросительно приподнял брови.

– Среднего, – я пристроила посох у стола и налила себе чай. – Силда ещё и наша, смотрительская. Посвящённая. До младшего дослужилась точно.

– Синее кладбище, – Сажен подвинулся, освобождая край лавки. – Добряна – приёмная дочь старшего смотрителя Синего кладбищаИссена. Во время переезда на Сонные острова её семья погибла, и Иссен вырастил Добряну как родную. Про это все знали. Про смотрительское звание – нет. Ищейка из Добряны получилась слабая, а вот наставница – сильная. Очень сильная.

«Иссен, точно! – очнулся Ярь и виновато добавил: – Я её совсем девчонкой помню, она ушла в ищейки лет в семнадцать».

Ну да, сложно узнать юную девушку в немолодой столетней женщине.

– Как из неё забрали силу, Рдян? – цепко посмотрел ищеец. – Как отняли память?

Я села на лавку, устало вытянула ноги и начала издалека:

– Отходной стол, Саж, изначально так называли не потому, что с него душа отходит в Небытие. Он отходной, потому что от человека отходит лишняя сила. Стол создали для живых людей. И каждый чудесник после пятидесяти лет был обязан спать на отходном столе две-три ночи в месяц, а после ста лет – засыпать на месяц каждые полгода. Чтобы сбрасывать излишки силы и нормально умирать. И здесь, – я притопнула ногой, – изначально не кладбище было. Сюда приходили спать те, кому не спалось дома. Кому силы воли недоставало, чтобы бросить дела и избавиться от излишков.

– И почему живые от этого отказались? – с интересом спросил Сажен.

– Жадность, – я поморщилась. – До нас добрались материковые, люди научились зарабатывать на чудесах большие деньги... А второй момент – память. Память, как говорил мой дед, – это тоже сила, это знания о чудесах. Вбирая излишки силы чудотворчества, знаки высасывали и память. Не так, как у покойников, – живые восстанавливали потерянное довольно быстро. Но, опять же, чудесники теряли время – и деньги. Поэтому, когда начались неизбежные проблемы с покойниками, было решено основать кладбища и приспособить отходные столы для мёртвых.

– Но их по-прежнему можно использовать для живых?

– Мы используем, – просто ответила я. – Нам на кладбищах застревать нельзя. Пока старший смотритель не уйдёт, посох другому человеку не подчинится. У нас в подвале есть свой семейный склеп с отходным столом, но мы на нём спим живыми – по очереди. Как положено, после пятидесяти лет и до ухода. Поэтому мы уходим быстро – почти сразу прахом.

Я глотнула чаю, посмотрела на ищейца и напомнила:

– Силда Добряна из смотрительской семьи. Она точно знала о важности сна – силду Иссену же под двести, он обязан постоянно сбрасывать силу. Не удивлюсь, если и она сбрасывала – в течение всей своей жизни. И в её доме есть отходной стол. Если вы его найдёте, то всё понятно.

– И если не найдём, тоже, – помрачнел Сажен.

– Да, сонное зелье, отрава... – я поставила чашку на стол. – Её держали на отходном столе, чтобы выкачать лишнюю силу – и чтобы она наверняка умерла там, где спала. Чтобы сразу пошла прахом... или хотя бы ничего не помнила. Похоронная метка кладбища у силды тоже была, а метка – это дополнительный отходной стол. Если она постоянно пользовалась своим столом при жизни, то ночи хватит, чтобы знаки забрали последние излишки. И это точно сделал кто-то из смотрителей – кладбищ или храмов. Простые люди давно забыли, что отходной стол в первую очередь нужен живым. И смотрители храмов об этом мало рассказывают.

Ищеец молча кивнул.

– За сном необходимо следить, – добавила я. – Сонные знаки нужно насыщать силой или обновлять. Иначе они погаснут, перестанут питать сном, и покойник, то есть спящий, проснётся. И сбежит. Что, видимо, и случилось. У нас отходные столы питаются от святилища, поэтому сон долгий. А если стол домашний, то силы в знаках хватит часов на пять-шесть – и это если смотритель опытный.

Да, как многое прояснило лишь одно – принадлежность силды к семье смотрителей...

Ищеец притянул к себе флягу, поболтал и разлил остатки чая, добавив своих молний-паучков. Оные пробежались по краям чашек, и над чаем взвился ароматный дымок. Я склонилась над чашкой и обняла её бока ладонями, согреваясь. И собираясь.

Надо попросить. Надо. Жизнь превыше всего.

Сажен допил чай и вдруг подбодрил:

– Давай, Рдянка. Говори.

Я вздрогнула:

– О чём?

– Мне тоже интересно об этом узнать, – он улыбнулся.

Я не успела собраться с духом и попыталась сменить тему:

– А ты не хочешь узнать, как мы нашли силду Добряну?

– Нет, – Сажен качнул головой. – Мстиша вкратце написала. А я сюда шёл следом Добряны и всё видел её глазами. Она пришла из Нижгорода туманным следом. А из своего дома или нет, проверю позже. Говори. Ты о чём-то хочешь или спросить, или попросить, но почему-то стесняешься. Мне, может, тоже неудобно каждый раз просить тебя забрать меня с острова, но если припечёт, то снова попрошу. И час прыгать и орать буду, и два, и в подштанниках, и даже без, – синие глаза смешливо прищурились. – Ну?

Я едва не уплыла мыслями в ту тему, которая «без подштанников», лишь бы удрать от неудобной. Хотя она... не лучше. Об этой стороне простой человеческой жизни последние пять лет мне даже помечтать некогда. И сейчас не то время и место, напомнила я себе строго. Собралась, уставилась в чашку и снова начала издалека:

– Саж, ты знаешь, что такое кладбище? Настоящее кладбище? Что у него есть душа?

– Да, – удивил он. – Мы все практиковались на Синем кладбище, и Иссен нам многое рассказывал – то, что обычным людям не доверяют. Кладбище – живое существо. И Красное – живое существо. И его дрожь – конечно, никакое не землетрясение. Это зов. Или страх. Или что-то подобное. И я в это верю. Мне продолжать?

Основа – вера. Большего и не надо.

– Несколько седмиц назад, за два-три дня до порченой воды, Красное почуяло беду и позвало на помощь, – продолжила я, упорно глядя в чашку. – И своих будущих помощников оно начало метить загодя – и Блёднар, и силда Добряна здесь появились уже мечеными Красным. И оба пострадали – Блёднару повезло, он успел воспользоваться «мостом» и сбежать от ворья... которое на самом деле никакое не ворьё, так? Силде – не повезло, её усыпили сильным зельем. Если Красное и открывало «мост», силда Добряна его не увидела. Она смогла сбежать, только когда умерла.

– Дальше? – Сажен опёрся локтями о стол и посмотрел на меня. – Ты подозреваешь, что помощников Красного убивают, потому что они – помощники Красного? Потому что кое-кому они здесь очень не нужны?

– Есть такая мысль, – кивнула я. – И, Саж, Красное не унимается. Оно зовёт. По-прежнему. То есть... Они не последние. Наверное.

Ищеец неопределённо хмыкнул, допил чай и ровно сказал:

– Нашли мы это ворьё, Рдянка. Вернее, то, что от него осталось. Прах в сточных канавах Нижгородских трущоб. А Бытие же не убивает – оно проклинает несчастьями: болезнями, неудачами. Но никак не моментальной смертью. Личности мы выяснили, сейчас работаем со связями – кому служили, с кем встречались. Слабые следы, но других пока нет. Дальше?

– Ты не мог бы поработать с Красным как ищеец? – да, звучит глупо, но раз он верит... – Послушать его намерения? Надо узнать, кого ещё оно зовёт. Конечно, их прямо сейчас можно начать искать по меткам – как у силды Добряны, как у Блёднара: волосы, глаза, знаки на руках... И по спискам Управы или нашим как прежних смотрителей. Но Сонные острова не такие уж маленькие. Быстрее, если... – я запнулась.

– Здесь? – Сажен отодвинул пустую чашку. – Давай попробуем.

– Нет, не здесь, – я ощутила огромное облегчение. – В святилище. Вообще чужакам туда нельзя, но я проведу. Это сердце Красного. Думаю, там... лучше всё получится, чем на обычной земле.

– Пошли, – ищеец встал. – Оно же недалеко?

– Минут пятнадцать, – я тоже встала, быстро сгребла в сумку фляги, чашки и «сушёнку» и привычно закинула на плечо тяжёлый посох.

– Интересный будет опыт, – заметил Сажен.

Уходя, ищеец оглянулся на склеп старой наставницы, но прежней болезненности в его глазах уже не было – он ожил, повеселел. И предвкушал – до него никто в священные места не проникал и намерения у кладбищ не выяснял. И даже не пытался. И даже не знал, что это возможно.

Я, в общем-то, тоже не знала. И до сих пор не знаю, получится ли.

Надеюсь, я не зря так Сажену доверяю, и боком мне этот опыт не выйдет. Но других вариантов спасти маму (и не только) нет.

«Если их нужно спасать», – свист Яря полнился сомнениями и порицанием. Ему не нравилось, что я веду в святилище чужака.

– Ну давай подождём, Ярь, – резко сказала я, быстро шагая по тропе меж деревьями. – После которого убитого помощника ты признаешь, что я не ошиблась? После третьего? Или после мамы?

«Рдян, не нагнетай», – укорил Ярь.

– А я и нагнетаю, – я взъерошилась.

– Мама? – заинтересованно переспросил Сажен, отстающий от меня на пару шагов.

– Да, представь себе, она у меня есть, – я старалась говорить спокойно, но получалось по-прежнему резко. – Как и отец.

Которого Красное тоже могло пометить как бывшего, но почему-то за маму я боялась больше.

– Знаю, – ищеец не обиделся. – Все возможные сведения про тебя и твою семью я собрал давным-давно. Надо же знать, с кем общаешься и кому можешь пригодиться. Рёдна, средний смотритель. Ненавидела кладбище, постоянно ссорилась со своим отцом, твоим дедом, и сбежала с Красного, когда тебе стукнуло лет пятнадцать. Посохи смотрителей твои родители, как я понимаю, сдали навсегда. Живут в Нижгороде, ремесленничают и воспитывают двоих детей. На дороге к кладбищам их не видели уже лет десять, со смотрителями они не общаются, с тобой, видимо, тоже. Разве что почтой.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и попросила:

– Давай закроем тему. И помолчим.

– Ладно, – легко согласился он.

И так ты, зараза, уже немало про нас разнюхал. Хотя дедов противный нрав и его отношения с дочерью большой тайной не были – они и при гостях могли поссориться так, что только шерсть с перьями в разные стороны летели. Весь Нижгород спорил, останется мама или сбежит и когда именно её терпение лопнет. Лопнуло, когда она поняла, что ждёт Багрянку. Не хотела воспитывать второго ребёнка в вечных ссорах с отцом... и на ненавистном кладбище.

Хотя это не оправдывает... Нет, хватит об этом. Что есть – то есть.

В древесных просветах мелькнуло горящее красным пятно – опутанное плющом «гнездо», – и мы вышли к святилищу. Сажен здесь оказался в первый раз и, судя по взгляду, в увиденном разочаровался – святилище явно представлялось ему чем-то более внушительным. А на границе, отделяющей святилище от обители неспокойников, парил Ярь – по-прежнему недовольный, но с любопытством в глазах.

Интересно, что из нашей затеи выйдет, да?

«Да», – признал Яр.

– Следи за границей. Я оставлю её приоткрытой, чтобы Сажа не выбросило, – попросила я.

Ярь кивнул.

Я провела ладонью по воздуху, шепча наговор, и граница зарябила, разошлась ветхой тканью. Я повернулась к Сажену и ухватила его за рукав плаща:

– Идём. Проведу. У тебя будет минут десять-пятнадцать, как в склепе.

– Это те знаки, которые покойников сонной силой питают? – оживлённо спросил он, следуя за мной, и спохватился: – Мне лучше не знать?

– Да, без лишних вопросов, – я снова шагала первой. – Знаки не трогай. Есть свободный участок земли у «гнезда» – у куска стены, – с ним и работай. Остальное просто... не замечай.

– Понял, – посерьёзнел ищеец.

Святилище маленькое – уже через пару минут Сажен вручил мне свой плащ, закатал рукава рубахи и уточнил:

– Какие намерения смотрим? Кого зовёт? Зачем? Что его тревожит?

– И что-нибудь ещё, – добавила я, – по теме. Ты же ищеец, тебе виднее, о чём спрашивать. Но хорошо бы оно дало понять, кого зовёт – каких именно людей.

– Рдян, отойди, а то задену, – предупредил он. – Подальше.

Я осторожно, оглядываясь на знаки, отступила в сторону.

Сажен опустился на корточки, потёр руки, что-то прошептал и прижал ладони к земле. По ней пробежали чёрные ветвистые молнии, а после случилось несколько примечательных событий.

Жутко похолодало – как зимой, только что снег не пошёл.

Красная дымка, обычно обтекающая святилище по границе, резко поднялась стеной, и в ней замелькали неясные фигуры.

Во мне зазвучал незнакомый голос – так, как со мной обычно говорил Ярь, но сейчас это был не он. Точно не он. Я не поняла ни слова, лишь услышала тихий шуршаще-свистящий голосок, похожий на детский.

Одна из фигур шагнула ко мне – лицо размыто, но длинную пушистую красно-рыжую мамину косу трудно не узнать.

Плющ заверещал и нырнул в трещины скалы – скрылся весь, до последнего листочка. Резко потемнело, лишь знаки по-прежнему полыхали жгуче-алым. И Ярь неожиданно сильно, на всё кладбище, рявкнул: «Хватит!»

Сажен тряхнул взъерошенной головой, встал и пошатнулся. Отёр вспотевшее посеревшее лицо, заметил кровь на пальцах и запрокинул голову, зажимая нос.

«Уходите!» – хлопнул крыльями Ярь.

Я торопливо подскочила к ищейцу и обхватила его, поддерживая:

– Пошли, Саж! Быстрее! На меня обопрись!

Он глянул на меня сверху вниз, но опёрся о моё плечо и снова зажал кровоточащий нос. И я кое-как вытянула шатающегося ищейца за границу. Ярь закрыл защиту и полетел вдоль святилища, нежно засвиристел, успокаивая растревоженную силу. А мы с Саженом дружно плюхнулись на землю, утонув в тумане.

– Ничего себе тут мощь!.. – прохрипел он.

Я нашла в сумке носовые платки, смочила их зельем и протянула ищейцу:

– Держи. Кровь останавливает. Сейчас восполнительное зелье найду.

– Не, успокоительное давай, – его слегка потряхивало. – Оно не забирает. Оно... переполняет. Я чуть не лопнул, сколько оно в меня влило.

Очень хотелось узнать, сообщило ли Красное что-нибудь полезное, но я молча делала необходимое – согрела чай, добавила во флягу успокоительное, отдала её ищейцу. И, подумав, вторую склянку с успокоительным выпила сама. Меня тоже почему-то трясло, хотя я просто наблюдала.

Сажен остановил кровотечение и вытер платками лицо, парой глотков опустошил флягу и встряхнулся, закрыл глаза и задышал, замедляя вдохи-выдохи, успокаиваясь. А я скатала его плащ и положила рядом, убрала флягу в сумку, перехватила посох и прошептала согревающий наговор. Сидеть на сырой земле по пояс в тумане – приятного мало.

«Порядок, – довольно свистнул Ярь. – Знаки не повреждены, сила успокоилась, Красное – тоже. Ухожу на дежурство».

– Спасибо, Ярь, – устало поблагодарила я. Понимая, что ещё немного – и усну прямо здесь.

Ищеец встрепенулся, снова растёр руки до молний, поднял их над туманом и что-то зашептал. Молнии свились в клубок, и я увидела, как из ладони Сажена выскользнуло что-то дымчато-серое и исчезло. Потом появилось второе. И третье. Всего я насчитала семь лоскутков дымки, и это, кажется...

– Помощники? – осторожно спросила я. – Наши меченые?

– Да, – Сажен встряхнул руки. – Семеро – Красное показало очень чёткие образы. Я отправил их своим ребятам с замечаниями. Сегодня же ночью всех найдут. Тех, кто здесь, защитят, кто вне островов – предупредят. Твою маму тоже. Не переживай.

– Не могу, – я отвела глаза. – Ей обязательно надо передать, чтобы ни ногой сюда и вообще чтобы дома сидела и никого к себе не подпускала... Или «мостом» – и сразу на кладбище. И никак иначе.

– Позже я всем напишу и всё объясню, – пообещал ищеец и завозился, расправляя плащ. – Для начала их важно отыскать и защитить. А после... О, Рдян, а что это?

На смуглом левом запястье красовался браслет из знаков. Ну...

– Это... благодарность, – уклонилась я. – Красное... будет радо... предложить тебе работу. Потом. Когда захочешь.

– И всё? – весело спросил Сажен.

По глазам же вижу, сам знает. Догадывается точно.

– Саж, обычные люди, особенно молодые, очень чувствительны к вопросам смерти и похорон, – проворчала я. – Если ты не такой, то да – это похоронная метка. И спать ты будешь здесь, и прах твой упокоится тоже здесь. Плюс это благодарность. Цени. Такую метку надо заслужить. Кладбище дарит её только своим. Она вытянет из тебя излишки силы, как отходной стол, и спасёт от переработки. От чрезмерной, когда штормит и сила не слушается наговоров, точно. И прахом ты тоже пойдёшь по-смотрительски быстро, – я опомнилась и спокойнее добавила: – В своё время, конечно.

– Чему ты не рада, – смешливо заметил он. – Неприятный я сосед, да?

Прозвучало многозначительно, словно и жизни касалось тоже. Но я привыкла отвечать за смерть.

– Я надеялась сдать тебя силду Дивнару, – призналась мрачно. – Подговорить его, чтобы тебя Чёрное пометило. Ты же беспокойником будешь, я же с тобой рехнусь. Я не умею строить вас как надо. А с дядей Дивом не забалуешь.

– Ну уж нет, – ищеец ухмыльнулся. – Я теперь ни в чьи руки не отдамся, только в твои. А раз и Красное за...

Я страдальчески закатила глаза, а Сажен засмеялся. Обнял меня за плечи и тихо сказал:

– Ладно, Рдянка. Не дуйся. Спасибо, что помогла с наставницей попрощаться. Дай знать, когда она пойдёт прахом. Мы заберём его и отдадим семье. И расходимся, да? Больше никаких дел?

– Да прахом всё... – я протёрла глаза. – Завтра не встану.

Он отпустил меня, поднялся и протянул руку:

– Не раскисай. Разберёмся.

Я ухватилась за его запястье, оперлась о посох и встала. И посмотрела тревожно:

– Это всё один человек творит, как думаешь?..

– Думы к делу не пришьёшь, – Сажен недовольно поморщился. – Чутьё тоже, даже ищейское. Доказательств нет, следы обрываются в пустоте. Но думаю – да. И чутьё со мной согласно. Кому-то что-то нужно на твоём кладбище. А вот лишние помощники Красного шутнику не нужны.

– А другие кладбища? – меня очень беспокоил этот вопрос. – Почему и там проблемы с защитой? Опыт? Если получится там, то получится и здесь? Тренировка – заметят или нет? Или там тоже что-то нужно, но помощников слишком много?

...или преграда – не количество помощников, а качество? Ведь Блёднар по уровню силы старший смотритель, как и силда Добряна. Как и, скорее всего, мама. На кладбищах таких немного. Шутник не хочет, чтобы на Красном появились смотрители сильные, опытные и знающие?

– Сложно сказать, Рдян, – Сажен застегнул плащ. – Всё может быть – всё, что ты перечислила. И вместе, и по отдельности, и плюс что-нибудь ещё. Пока лишь одно хорошо – по-ищейски, естественно, – что шутник не унимается. Не залегает после каждого шага на дно на несколько лет, не тянет со следующим действием. И нас проблемой не считает, – он неприятно улыбнулся. – Зря.

– Опять наблюдать? – я зябко повела плечами.

– Придумаешь что-нибудь поинтереснее – дай знать, – ищеец подмигнул. – Выслушаю и, скорее всего, поддержу. Мысль со святилищем и намерениями Красного оказалась полезной, то есть ты идёшь в верном направлении. В этом смысле я с тобой. Даже если затея покажется глупой или странной – говори. Проверим. А пока... да. Остаётся только наблюдать, отмечать, что шутник знает и умеет ещё, и ждать его ошибки. Неизбежной, Рдяна, – добавил жёстко. – Все люди ошибаются, и он тоже ошибётся.

– Больше Красное ни о чём не сообщило? Только показало образы меченых помощников?

Сажен с сожалением передёрнул плечами, и я посмотрела на него с беспокойством: серо-зелёный после общения с кладбищем, пошатывается, но, смотри-ка, готов к новым подвигам и открытиям. Я взвесила на руке посох – на удивление не слишком тяжёлый.

– Пошли. Провожу до ворот, – я открыла «мост». – Ты как себя чувствуешь? До дома доберёшься?

– Нормально, – заверил он. – Доберусь. Спасибо. А ты? На второй «мост» силы хватит? Точно?

Я снова взвесила посох и кивнула. Да, под кустом теперь спать опасно, и вовсе не из-за осенних холодов. А спать хочется так, что... Нет, сначала надо Блёднару записку оставить – о силде Добряне. И Мстишке написать. И...

«Вообще-то у тебя есть я», – насмешливо напомнил Ярь.

Точно. Извини, друг. Тогда я – всё. До обеда хотя бы.

Ой, нет, не всё...

Проводив Сажена, я вернулась «мостом» к святилищу, дошла до «гнезда» и села на землю там же, где работал ищеец. И тихо попросила Красное никого больше не метить и не звать. Не подставлять людей.

– Понимаешь, – говорила я, – они в опасности. Это ещё неточно, это надо проверить... но если я права? Не зови больше никого. Не помечай. Потом, когда мы со всем разберёмся, притягивай их сколько хочешь. Потом они нам помогут – да, с другими делами, не с этим, – но помогут. А если их убьют, то мы лишимся хороших помощников навсегда. Понимаешь?

И Красное услышало. Поняло. И тревожная дрожь земли унялась. Кладбище затихло. Но прежде мне показалось, что я снова услышала тот невнятный, похожий на детский, шуршащий голосок.