Глава 12

Сажен молчал три дня, даже на письмо о случившемся прахе силды Добряны никак не ответил. А я, да, волновалась. Вообще-то. Как они там, наши меченые, – живы ли, здоровы ли. Нападали ли на них, как на Блёднара, или опасность мне просто померещилась. Несколько раз в день, особенно разбирая свои бумаги, я бралась за грифель и собиралась написать ищейцу, но после мучительных минутных размышлений отказывалась.

Раз молчит, то либо ему некогда, либо нечего сообщать.

Ну и прах с этим. Занимаюсь своими делами и ни о чём (и ни о ком) не волнуюсь. Всё возможное я сделала, а до невозможного пока не доросла. Или ситуация не дозрела. Поэтому я закончила уборку дома вообще (и в чистоте – удивительное дело! – даже мои противопыльные наговоры стали держаться дольше) и кабинета в частности, обустроила спальни, в очередной раз прочистила скрытые в стенах трубы, подвела водяные жилы в фонтаны второго этажа (не без опасений, но что поделать).

И, наконец-то отловив Блёднара за послеполуночным ужином, основательно обсудила с ним порчу. Почему-то мне казалось, что не всё порченое мы нашли – что разрушений больше. И он, помявшись, признал: да, больше. Должно быть. И они явно всплывут. Такой наговор забирает из чудесника все силы, и сколько забрал – столько и потратит на разрушение. Кривой кувшинчик теперь худо-бедно объяснился. Несвоевременный прах силды Жалёны – тоже. И размер её примерной остаточной силы я подсчитала и сглотнула.

Да, всплывут. Но, видимо, нам снова нужен указующий случай.

Который не заставил себя ждать – долго.

Проверив святилище, проводив двух праховых упокойников и убрав попутную листву, я пешком возвращалась домой, чтобы устроить посох в углу и для начала пообедать, а после засесть за бумаги для Управы. Но даже до обители неспокойников добраться не успела.

Тропа в десяти шагах от меня вспыхнула красным, и я остановилась. Из «моста» вынырнул встревоженный Блёднар и сразу огорошил:

– Рдян, у нас очередная напасть. Идём, покажу.

Я поправила на плече посох и поспешила к открытому «мосту». И всего-то три дня прошло после появления силды Добряны, а... То есть почти три с половиной, но всё одно. Едва выдохнуть успели.

«Мост» привёл туда, куда я давно хотела забраться с очередной чисткой, но не успевала – в широкую полосу леса между стеной и обителью мёртвых. Именно отсюда наметало больше всего листвы – и именно здесь от наговоров толку мало, надо работать посохом. А Блёднар как раз хотел заняться растениями...

– Я между делом заглянул – оценить размеры работы, – подтвердил он. – И сразу мне здесь многое не понравилось. Заметишь?

Проверяет. Ну и пусть. Самой интересно.

Я оперлась о посох и огляделась, принюхалась, прислушалась. Древние тёмно-багряные деревья тянулись к сумрачному небу, и их макушки терялись в низких облаках. Мощные мшистые корни скрывались под ковром из опавшей листвы. Плющ воинственно шелестел на толстых стволах и свисал с веток... но не всех деревьев. И ещё чем-то пахнет... знакомым. Остро-пряным.

Прах!

Я приблизилась к первому же дереву без плюща, подняла голову и снова выругалась. На месте плюща серела пульсирующая, уже готовая плюнуть пыльцой плесень. Серая! Чужеродная! А на дереве почти не осталось листьев, кора почернела и пошла глубокими трещинами.

Она же весь мой лес сожрёт, тварь!

Плюнуть плесень не успела – я моментально разожгла праховое пламя, добавила путеводный наговор и пустила огонь по стволу. К небу побежала искристая дорожка, и плесень осыпалась прахом.

– Сколько? – я обернулась к Блёднару.

– Седмица работы, не меньше, – просто ответил он. – Но только здесь. На леса других обителей плесень пока не перекинулась.

Я опустила посох, наговором расчистила листву и обошла вокруг дерева, вычерчивая знаки и шепча лечебный наговор. «Сила к силе» – и из безобразных трещин на стволе забили алые лучи. Дерево окуталось дымкой, задрожало – и, показалось, тихо вздохнуло. Кора окрасилась багрянцем, заискрила, и сразу же над моей головой зашуршала листва – плющ змеёй переполз с веток здорового дерева на покалеченное, обвился вокруг ствола и тихо-тихо заурчал-заворковал, точно успокаивая.

– Спалить мало, нужна обработка на будущее, – мрачно признала я. – Нашу плесень мы годами отучали жрать деревья – обрабатывали леса красным корнем. Если она здесь где-то и выжила, то в щелях стены. Как и на других кладбищах – все с ней боролись, и всем помогло одно и то же средство. Да так, что мы давно перестали высаживать корни в лесах. Как думаете, против этой корень поможет? Что это вообще за дрянь? Серая?

– Возможно, перерождённая порчей пунцовая, – Блёднар перехватил посох и повернулся к следующему больному дереву. – Или всё же пришелица – обитательница окрестных островов. Наверняка сказать сложно. А поможет ли красный корень... Проверим.

Он достал из сумки чистую склянку, посмотрел на плесень и шепнул короткий наговор. От плесени оторвался изрядный кусок и юркнул в склянку. Блёднар запечатал её коротким наговором и отдал мне, а остальную плесень сжёг праховым огнём.

– Я не знаю, есть ли у вас запасы корня и где они, – добавил извиняюще. – И есть ли семена...

– На чердаке, – я сунула склянку в карман куртки. – Всё, что касается трав и семян, – на чердаке. Я проверю. И, думаю, надо начать с обработки лесов ближайших обителей, чтобы плесень не успела перекинуться на них. Если корень поможет.

– Есть и другие средства, – успокоил Блёднар. – Корень – здесь красный, а на Белом кладбище белый – это самое простое. И быстро вызревает, и холодов не боится, и с другими растениями в ладу, и нужно его немного – с десяток кустов на одну обитель. Но есть и другие полезные травы и наговоры. Справимся.

– За седмицу, – повторила я. – И это без обработки лесов, правильно? Седмица – это только плесень выводить и деревья лечить. От чего нас отвлекают? Чего мы не должны заметить?

– Глядим в оба, – тихо ответил он. – Как проверишь, убьёт ли корень серую плесень, дай знать. Я с удовольствием поработаю с корнем и защитой обителей, если ты не против. И заодно присмотрю за покойниками. Ты же поняла, Рдяна. Не зря плесень появилась здесь – так далеко от обителей.

– Не зря, – я качнула головой. – Да, договорились. У меня так себе всё растёт, я лучше пожгу. Откроете мне «мост» до дома?

Ярь, а ты где? Ты тут вперёд меня должен был оказаться!

Между деревьями мелькнула алая вспышка.

«А я уже жгу», – виновато просвистел он.

Слишком виновато.

– Ярь, что ещё случилось? – с подозрением спросила я.

«Ничего!» – быстро заверил Ярь.

Слишком быстро.

– Точно?

В ответ раздалось что-то невнятно-взволнованное, и сумрачный лес осветили мощные вспышки прахового огня. Отчаянно зашуршала листва, остро завоняло защитной пыльцой, а в небо поднялись гомонящие стайки испуганных птиц. Блёднар открыл «мост» и вопросительно поднял покрасневшую бровь.

Ладно, прах с тобой. Жги.

– Спасибо, – я шагнула на «мост». – Через Яря расскажу, что получилось. Или нет.

– Получится, – Блёднар улыбнулся в усы. – Только не торопись. Плесени не так уж много, деревья живы, и время у нас есть.

Надеюсь...

Я вышла из «моста» возле дома и сразу с обратной его стороны, где по стене змеилась, сейчас скрытая плющом, лестница на чердак. И мысленно повторила наговор, и плющ уже почуял неладное, недовольно задрожав, – и вспомнила. У меня двое праховых в сумке. Мне же, чтоб их, бумаги надо сначала в Управу сдать.

Ладно, это полчаса работы...

Развернувшись, я поспешила по тропе вдоль дома. А Яря отвлекать не буду. Только проверю, помогает ли корень, стащу все его запасы вниз, если да, и попрошу Блёднара перебросить меня к северным вратам. И прах там оставлю, и до леса рукой подать. Но как же это противно – просить кого-то сотворить самый обычный «мо...

Я выскочила из-за угла – и, споткнувшись, чуть не выронила посох. На крыльце, вертя в рукахсвойбагряный посох и сияя красно-рыжей гривой густых волос, сидела мама. Она по десять раз на дню переплетала косу, пытаясь добиться строгой гладкости, и всё зря – часть волос сразу же выбивалась из причёски и обволакивала её пушистым облаком от макушки до середины спины.

Наверное, надо было поздороваться. Улыбнуться. Обрадоваться в конце концов. Или ещё что-нибудь приличное изобразить и (или) сделать. А я брякнула:

– Мам, а ты что здесь делаешь?!

С посохом к тому же! Посох меня поразил даже больше маминого (в общем-то, ожидаемого и предсказанного) появления.

Мама подняла голову и спокойно ответила:

– Во-первых, Рдянка, с Красным беда, и тебе нужна помощь. Во-вторых, мы решили, что здесь, на своей земле, я в большей безопасности, чем дома. А в-третьих... здравствуй.

А глаза – как у Сажена недавно: тёмные и непроницаемые. Отражающие, скрывающие.

Я приблизилась и опустила посох, не зная, что сказать. Что сделать. И почему-то даже... что почувствовать. Ведь нужно же. А меня пустотой накрыло. Опустошённостью. И глаза, наверное, тоже стали такими же – зеркальными, скрывающими.

Мама зачем-то натянула узкие рукава светлого плаща почти до пальцев и с прежним спокойствием заговорила:

– Красное снится мне уже почти месяц – тянется, зовёт... И всё это время, Рдяна, я ждала, что напишешь. Расскажешь. Забыла, какая ты гордая. А четвёртого дня оно внезапно замолчало, и, знаешь, это напугало меня больше зова. Мне показалось, что-то случилось – что-то совсем нехорошее. Из соседей я сохранила добрые отношения только со Златеном, и он честно всё рассказал – что знал. А потом и твой ищеец появился и многое разъяснил. Ты знаешь, что двоих из семи не спасли?

Я вздрогнула и качнула головой, а внутри всё сжалось от колкой боли. Не успели... Теперь понятно, почему Сажен молчит. Не хочет расстраивать и знает, что мама лично вести передаст. Наверняка знает. Зараза. Мог бы предупредить.

– Мы решили, что мне лучше вернуться на Красное, – продолжала мама, снова натягивая рукава плаща до кончиков пальцев. – А детей – на всякий случай к дедам в Любгород, подальше отсюда, и глаз с них не спускать. Я тебя давно не видела, дети с отцом у дедов давно не были, да и защита своей земли лучше, чем любая ищейская...

Она ещё что-то говорила – тихо, размеренно, избегая моего взгляда, а я больше за её руками следила, чем слушала. Мама никогда не любила рукава, даже зимой носила короткий рукав и длинные перчатки. Она никогда так не нервничала, чтобы что-то теребить, разве что косу иногда – когда её повышенная пушистость раздражала. А сейчас перчаток нет, потому что посох ткань не любит. И их отсутствие нервирует... и присутствие? Чего?

Так, что у нас на руках? Метки. Смотрительские. И не только. Какие метки хочешь спрятать? Я знаю лишь одну такую... неприличную.

– Мам, покажи руки, – не выдержала я.

Она замолчала, посмотрела на меня настороженно. И, клянусь, испуганно:

– Зачем?..

– Покажи, – настойчиво повторила я.

Вздох – и непроницаемые зеркала треснули.

– Ты же всё поняла, – мама прислонила посох к перилам, расстегнула плащ и сбросила его на крыльцо.

– Между догадкой и доказательством бездна разницы, – заметила я напряжённо.

Да, и под плащом – светлое платье с коротким рукавом. А на запястьях – злые багровые браслеты ожогами, поверх которых, пересекая и разрывая, тянулись обычные знаки Красного. Изгнание. Полное. Со всех кладбищ. И в жизни, и после смерти. Но если в жизни место найти можно, то после... Неприкаянные, ненужные кладбищам покойники сразу отправлялись в праховый круг храма Небытия, что не шло на пользу отходящей душе.

Моё сердце учащённо забилось. Вот и ответ. А я-то думала...

– А я думала, что ты просто Красное ненавидишь, – я нетвёрдой походкой подошла к крыльцу и села на ступеньку. – А я тебе просто... не нужна. А это дед... – я запнулась, пытаясь понять... непонимаемое. – За что, мам? За что он тебя изгнал? Почему?

Мама завернулась в и снова взяла посох. Тем же жестом, что и Блёднар, – соскучившимся.

– За то, что я тут хозяйка, – сказала она просто. – А ему здесь хозяином не быть никогда. Вспоминай сказки, Рдяна. Ты слышала их от бабушки. Она многое успела тебе рассказать – пока её не забрало море.

...или всё-таки Гулёна. Но это совсем другая жуткая сказка, о которой я сейчас думать не хочу.

– Исстари, – мама рассеянно провела пальцами по посоху, – хозяевами становились лишь те, кто подобен первому смотрителю. Основателю кладбища. Наша основательница и прародительница – Багнара. Женщина. Поэтому на Красном никто из мужчин, сколько бы лет он ни прожил, до уровня хозяина не добирался. Красное любит женскую руку, и в хозяйки выбирает только женщин. Последней была, как ты знаешь, моя бабушка, но она очень быстро ушла, буквально через два года. А вот отец захватил посох надолго. Я часто думала о том, почему это случилось, Рдяна, и мне кажется, Красное... соскучилось. По хозяйке. Оно ждало её слишком долго – до бабушки пять поколений мужчин Красным командовало. В общем... Тебе едва исполнилось семь, когда посох перестал подчиняться отцу. И потянулся ко мне. Хотя я была всего лишь младшим смотрителем.

– И ты уехала в Нижгород, – я кивнула, понимая.

– Да, тогда это показалось единственным выходом, – мама поджала губы. – От посоха держаться подальше, на кладбище появляться пореже... И это помогло, но не до конца. Отец не смог полностью подчинить посох. Он чуял меня и ждал. В дни моей работы посох отца не слушался совсем.

– И тогда дед начал тебя ломать. Чтобы ты стала нужным и удобным ему смотрителем, – меня снова кольнуло болью. – Послушным помощником, а не соперником. Чтобы ты или отказалась от хозяйской силы, или забила её в себя поглубже и не выпускала раньше времени.

А я-то носилась по кладбищу, счастливая, и знать ничего не знала, и видеть ничего не видела... Ну поругались – ну так все же ругаются. У нас и работа нервная, и от усталости иногда хочется зарычать на весь мир...

– Опустим подробности, – мама отвернулась. – Отец не хотел расставаться с властью и подчиняться дочери, которая к тому же даже до звания среднего не доросла, – известная, в общем-то, в смотрительских семьях история. Не мы первые, Рдянка. И, в конце концов, ушла я сама, а изгнание получила вдогонку. Отец приходил после смерти, перед Небытием, просил прощения – мол, испугался, что я с бунтом вернусь, отниму, отомщу, изгоню, а он только и умеет, что быть старшим смотрителем. Жалел, что не успел снять изгнание. А толку-то...

– А во мне дед что, не видел... – я запнулась. – Ту же хозяйку?

– Конечно, видел, – она впервые улыбнулась. – И он очень тебя любил. Мы с отцом очень разные, а вот ты – его внучка. Его радость. Ты всегда больше его была, чем наша. Всё он видел – и ваше глубинное родство тоже. С ним – и с Красным. Ради него отец и смирил гордыню. Поэтому, Рдяна, я ничего не рассказала. Тебе предстояло здесь жить, учиться, работать... Обиды, неприятие или, не приведи прах, ненависть испортили бы всё. Я не жалею, что скрыла. Жалею лишь, что сейчас, в сложное время, говорить приходится.

Да, вспомнила я. Плесень. Бумаги для Управы.

И вообще.

Прахом всё.

Я повернулась и молча уткнулась лбом в её шею, ощущая, как знакомо щекочут лицо непослушные волосы и пахнет чем-то неуловимо осенним и родным. Мама обняла меня, поцеловала в макушку и пообещала:

– Нагоню я тебе помощников, Рдянка, вот увидишь. Понимаешь, почему вы с дедом вдвоём остались? Ребята пронюхали про изгнание и сбежали. Я с некоторыми общаюсь и точно знаю пятерых, кто скучает по Красному и рад бы вернуться, но боязно. Они вернутся, слухи пойдут хорошие – и ещё люди подтянутся. А я... – она вздохнула и честно сказала: – Я не вернусь. Не хочу. Переболела – и перегорела. Не моё это место, и дом не мой. Уже – нет. Сейчас помогу, пока ищейцы ловят этого вашего... шутника, да? А потом нагоню тебе помощников – и домой. Но теперь я всегда могу прийти в гости. «Мостом». Когда нужно... и просто так. Красное отменило отцовское изгнание. Заберу в Нижгород землю с кладбища – и посох всегда будет при мне, и «мосты» сюда. В любое время.

Я повернула голову, искоса глянула на ожоги изгнания, порванные метками Красного кладбища, и душу затопило тепло.

– Скажи уже что-нибудь, – шепнула мама. Напряжённо.

– Делай что хочешь, мам, – я кашлянула, осознала грубоватость ответа и неловко добавила: – В смысле, это же твоя жизнь. Не буду я тебя заставлять здесь работать или привязывать к Красному. И посох... – я сжала его. – А если он опять к тебе запросится? Придётся же взять. А я с тобой за него воевать не хочу. И не буду.

– Не запросится, – она улыбнулась. – Уже бы запросился, если бы. Нет, у него есть хозяйка. Я ему не нужна. Как и Красному. Оно почуяло опасность, захотело меня спасти – и спасло. И тебя вернуло. Большего мне не надо.

– А детям? – осторожно спросила я. – Багрянка и Раден вообще-то... смотрительские. Ты не подумай, я и их заставлять не буду... И папу... тоже...

– ...но здесь наша земля и наше родовое гнездо, – мама снова взъерошила поцелуем мои волосы. – Ты же знаешь, дети воспитаны смотрителями. Оба. Они всё знают, что в их возрасте знали мы, и даже кое-что умеют. Делать с первого раза – точно. Пять лет мы обещаем, что ты вот-вот найдёшь на них время. Хватит. Я не против. Находи. Приглашай. Показывай. Захотят остаться учиться и работать – я не против. Они оба очень по тебе соскучились. Ну а с папой... – она тихо хмыкнула. – С папой твоим всё сложно. Его Красное не пометило и назад, как меня, не позвало. Не то чтобы он обиделся... Но сюда его точно не тянет. Но, Рдян, это не значит, что ты ему не нужна. Нужна. Всем нам.

Я попыталась напомнить себе о плесени и управских бумагах, но получилось не очень. А маму прорвало после стольких лет молчания, и она всё говорила-говорила... Я очнулась только от очередного вопроса о бедах кладбища и шутнике. И от воспоминания, что ещё двоих наших не спасли. Ну и, само собой, плесень с Управой (что почти одно и то же).

– Мам, а дед изгнал ещё кого-нибудь? – я неохотно выпрямилась. – Может, нам кто-то из изгнанных мстит?

– Твой ищеец тоже об этом спрашивал, – она кивнула. – Мы рассказали всё, что знали. Мог. И, скорее всего, изгнал. Но уже после нашего ухода. И ребят с непростым нравом, которые считали Красное своим домом, здесь хватало. Может, и месть, Рдяна. Но не деду. Силду Жалёну, если помнишь, хоронила я, а у отца тогда характер ещё не испортился... так, чтобы изгонять. Это он потом лютовать начал – от злости на себя. Нет, если кто-то и мстит нам, то по иной причине.

Я поморщилась. Уже который раз слышу это «твой ищеец»...

– Мам, Сажен – не мой ищеец, он здесь работает. Мы с ним работаем, – сообщила на всякий случай и во избежание добавила: – И всё.

– Понятно, – губы мамы задрожали в скрытой улыбке. – Просто работает. И всё. Никаких вопросов, Рдянка. Но «твой» – это не в том смысле. Мы своих ищейцев – тех, кто нам помогает с убитыми и неопознанными, – всегда так называли.

– Рушена никто дедовым или нашим не называл, – упрямо возразила я.

– Рушен нашим и не был, – заметила мама. – Он отцу по дружбе помогал и метки Красного не имел. А вот если ищеец только здесь работает, если смотритель признаёт его своим помощником, то он наш. Ты Сажена пока не признала и метку не дала? Ладно, извини, это тоже твоё дело.

Да, как и плесень. Серая. Для начала.

Я вынула из кармана склянку и коротко поведала о сложных наших временах. Очень коротко – дела сами себя не сделают. Мама взяла склянку, щёлкнула по ней пальцем и шепнула наговор. Плесень тут же съёжилась. И от второго наговора. А от света прахового огня попыталась проломиться сквозь стенку, но бессильно стекла по ней, морально уничтоженная.

– Подействует корень, – мама взялась за посох. – Это всё та же наша родная плесень, только сменившая цвет и отчего-то обнаглевшая. Где запасы? На третьем этаже?

– На чердаке, – я отвела глаза, – Мне было лень бесконечно чистить плесень, и я всё перетащила на чердак. Там нет плюща и много света от окон, а плесень света боится. Ну и сундуки с красным корнем. Один на всякий случай приоткрытый. Обратно вернуть запасы не успела.

– Та-а-ак... – мама встала и весело оглянулась на дом. – А почему же сейчас дома чисто? Я заглянула. И оценила. Ты даже бумаги в порядок привела. Библиотеку полностью собрала. Я своим глазам не поверила!

– Кладбище гнало помощников, и все кругом говорили, что ты вернёшься, – я тоже встала и пожала плечами. – Я и приготовилась.

– Рдянка! – мама засмеялась. – Ты же ненавидишь уборку! Оставила бы мне!

– Ну нет, – я качнула головой. – Мам, твой посох мне сейчас нужнее, чем пироги и противопыльные наговоры. Я же не старший смотритель, мне не хватает сил на полноценную работу. А её сейчас много.

– Будет, – пообещала она и открыла дверь. – И посох, и пироги. И много. Совсем ничего не ест ребёнок, кожа да кости...

– Меня Мстишка часто кормит, – возразила я. – Просто работы много.

На мамино лицо набежала тень. Она вздохнула и сипло сказала:

– Когда-нибудь, когда я буду уверена, что Див со Смолей не убьют меня из-за тебя... и потому что я тебя бросила... Я с удовольствием приглашу наших чёрных родичей на ужин – или сюда, или в Нижгород, как захочешь. Но пока, пожалуйста, ни слова об изгнании. Пожалуйста, Рдяна. Я не хочу снова переживать эту жуткую историю. Не хочу вопросов и сочувственных взглядов. Я узнала вести от Златена, вернулась и помогаю в сложное время, хорошо? Я сама им как-нибудь всё расскажу.

– Ладно, мам.

Из дома тоже можно попасть на чердак. А ещё там кабинет. Бумаги. Управа. Работать.

Хотя больше всего мне хотелось снова, как в детстве, ходить за ней хвостом – лишь бы рядом побыть. Ещё немного.

Мама вошла в дом первой, оставила посох в углу и мягко спросила:

– Я займу свою старую спальню?

– Мам!.. – возмутилась я.

– Спасибо, – она разулась, сняла плащ, заглянула на кухню и вернулась оттуда с небольшой сумкой. – У тебя какие дела?

– Управа, – я помрачнела. – Но на полчаса, не больше.

– Я переоденусь и начну разбирать сундуки с корнем, а ты подходи – или на чердак, или уже на кухню, – мама снова посмотрела на склянку с плесенью. – Мне бы с Блёднаром пообщаться... Твой... извини, Сажен сказал, что Блёд сейчас здесь. Он сильно занят?

«Сжигает плесень, – раздался виноватый свист Яря. Которого, конечно, мама заставила молчать о своём приходе. – По краю леса и границе обители мёртвых. Чтобы не перескочила в обитель».

– Передай ему, Ярь, что пора обедать, – я тоже разулась, сняла куртку и оставила посох в углу. – И собраться всей командой. За полчаса плесень никуда не перепрыгнет – сейчас для неё слишком светло.

«Да, – согласно свистнул Ярь. – Праховых забрать?»

– На крыльце оставлю, – я полезла в сумку за кувшинами.

Но прежде...

Прежде чем мама успела сбежать наверх, я снова взяла посох и прямо сказала:

– Мам, дотронься.

С мамы разом слетела вся уверенность.

– Зачем? – она испуганно посмотрела на посох.

– Мне важно знать, что он не сменил хозяйку и в решающий момент меня не подведёт, – объяснила я напряжённо. – Пожалуйста. Дотронься, – и повторила: – Я за него воевать не буду. Мне бы, знаешь, свой, средний. Этот меня ограничивает в работе. Но уж если он... то я должна быть в нём уверена.

Мама медленно приблизилась и ещё медленнее протянула дрожащую руку. Посох моментально нагрелся и окутался злыми искрами: не тронь, мол. И мы одновременно и одинаково выдохнули. Мне не хотелось никаких войн, а ей...

– Хвала праху... – мама с облегчением улыбнулась. – В склепе я видела это старшее смотрительство – на отходном столе и с погасшими знаками... В гости – и хватит. Я люблю город и свою работу. А ты любишь мои морковные пироги.

– Очень, – я тоже улыбнулась и вернула посох в угол. – Всю жизнь и на всю жизнь.

– На кухонном столе! – крикнула она уже из поперечного коридора. – Две тарелки пирогов – и все твои!

И работа с управскими документами сразу показалась чем-то несерьёзным, не стоящим переживаний и плохого настроения. Я поставила кувшины с прахом на крыльцо, вернулась в дом, помыла на кухне руки и унесла одну тарелку с пирожками в кабинет.

Как любил говорить дед, ты просто работай, Рдянка, а жизнь сама и в своё время отдаст тебе то, что ею для тебя заготовлено. А пока не даёт – просто работай. Раньше не получишь – хоть уработайся, – но и позже тоже.

Дед, дед...

Это мне тоже надо будет обдумать и переварить в тишине – что же ты наделал... А главное, почему даже перед отходным столом не признался, даже отчаливая в Небытие... Хоть бы записку оставил...

«Потому что тебе требовалась прочная связь с посохом, – осторожно просвистел Ярь. – Если бы... Он выбрал бы Рёдну как старшую. А ей это уже не нужно. Все бы мучились. И да, я знал, Рдяна. Можно сердиться. Я пойму».

– Да ну вас... – я взяла с тарелки пирожок. – Скажи честно: сколько бы ещё скрывал? Всегда?

«Нет, – Ярь появился из вспышки и сел на стол, посмотрел серьёзно. – Уже готовился говорить. Слова искал. Повод. Посох точно твой. Можно было всё рассказать. Но видишь, что приключилось...»

Я прожевала пирожок, взяла второй и проворчала:

– Добрая я слишком. А вы все этим пользуетесь – ты, дед, Мстишка, Сажен... И с благими намерениями, само собой. Меня хоть кто-нибудь за это любит? Ладно, Мстишка хотя бы кормит и на кладбище помогает.

Ярь сразу нахохлился и засвистел-засвиристел виновато.

А снизу раздалось тихое:

– Уф?

Я опустила глаза. У стула сидел мелкий кудрявый тёмно-коричневый комок – Дарик, пёс Блёднара. Он наконец-то восстановился и начал выбираться из комнаты – дом посмотреть и себя показать. И сейчас явно хотел пирожок.

Тихо хлопнула входная дверь.

– Тебе нельзя, – строго сказала я. – Они острые.

– Уф! – уши подняты, голова набок, тёмные глаза смотрят умильно-умильно. А в коричневых завитках явственно краснеют метки.

Наш зверь. Помощником будет.

– Рдяна, не верь этой наглой морде, – раздалось из коридора весёлое. – Он сытый. Дар, гулять!

– Уф-ф-ф... – обиженно вздохнул пёсик и потрусил на зов хозяина.

Я сгрызла пирожок и строго посмотрела уже на Яря:

– Давай позже поговорим. Когда я пойду жечь плесень.

Кстати, о плесени. Сажен же требовал обо всём ему сообщать. Ну вот. У нас обнаглевшая и почему-то серая плесень. Не понимаю, чем ему это поможет, но пусть знает. Сразу после управских бумаг и напишу.

Я сунула в рот очередной пирожок, тщательно вытерла полотенцем руки и достала из ящика стола бумаги с печатями.

– Ярь, проверь лес за стеной. Хватит на меня несчастными глазами смотреть. Займись делом. И за стеной тоже надо будет обработку провести и корень высадить – вплоть до Злого моста. У соседей такой напасти нет?

«Нет, Рдян».

Похоже, Сажен прав, зараза. За Красное кладбище взялись. Проверяют. Отвлекают. Что у нас ещё есть? Сплетни, подставы, подклады...

«Управские бумаги, Рдяна!»

Вот бы куда плесень подсадить – так это в Управу с их бесконечными бумажками...