Глава 13

Плесень затягивала. От неё невозможно было оторваться. Я пропустила ужин, у меня кончились и вода, и «сушёнка», а я всё сжигала и сжигала гнусь, одну за другой, и никак не могла остановиться. Ярь уже час приседал мне на уши и пронзительно, на одной ноте, свистел о том, что «Ну хватит, ты завтра не встанешь!», дома ждала мама, а я всё сжигала и сжигала.

Серую плесень. Старые страхи. Новые обиды. И прочие недоразумения. В огне брода нет. Оттуда ничему не выбраться, особенно если огонь с путеводным наговором и целенаправленно сжигает только очень (не)нужное.

И я сжигала. Не нужны мне все эти обиды и недоумения – ни на кого, ни за какие поступки. Ни сейчас, в сложное время, ни вообще. У смотрителей в принципе нет простых времён, всегда трудно. В обычное время много работы, в сезон штормов много учёбы. Не хочу, чтобы мою голову занимали все эти «зачем», «почему» и «за что», на которые уже некому ответить.

Так случилось. В огонь на отходной стол – и пошло оно всё прахом. Сбросило силу – и в Небытие прямой и короткой дорогой.

– Рдян, минутка не найдётся? – раздалось из-за соседнего ствола.

Я посмотрела в серьёзные и снова виноватые глаза Сажена и поняла, что он всё, зараза, знал. Про изгнание – и не только. И, поди, ещё два года назад всё узнал, когда сведения о моей семье собирал. Мама же сказала, что ребята с кладбища пронюхали и разбежались. И ищеец, само собой, пронюхал. Все всё знали. И лишь мне... надо было приручать посох.

– Смотря для чего, – я подбросила на ладони праховое пламя и великодушно разрешила: – Кайся, нечестивец. Какие клятвы Бытию ты презрел?

Это Блёднар своему псу выговаривал, когда Дарик с точно таким же виноватым видом прятался под кухонным столом. Красиво звучало.

– Увы, вечная матерь, – в тон мне ответил Сажен, не спеша покидать своё укрытие, – скрытен я чрезмерно с ближними своими, ибо клятвами рабочими связан. О неразглашении. Коли опасности для жизни нет, коли дело не завершено, коли не заказ и запрос это, в документах оговорённый и в Управе оплаченный, – нет у меня права вещать о найденном. И узнанном. Работа, короче, такая поганая, Рдянка.

– О, то есть достаточно заплатить Управе, и ты сразу вывернешь все карманы? – заинтересовалась я и метнула пламя в очередную плесень. – Сколько?

На голову Сажена посыпался прах, но взъерошенных волос не коснулся – ищеец накинул капюшон и утёк за дерево туманной дымкой.

– Боюсь, не всё так просто, – он выглянул из-за соседнего, на всякий случай здорового дерева. – Сначала тебе надо составить запрос в Управу – чёткий и расписанный до мелочей, а не просто «Расскажите мне про маму и деда». Потом мы расследуем. А потом расскажем, но не всё, что узнали, а только то, о чём ты спрашивала. Остальное мы не имеем права разглашать вообще. Да и не сможем ни произнести, ни написать. Пока эти сведения не понадобятся для другого дела точно. Клятвы ибо. Но и там...

– ...всё сложно? – я разочарованно отвернулась, шепнула над пламенем наговор и быстро сожгла следующую плесень.

Лечить деревья сил уже не осталось, я даже посох домой отнесла, чтобы не мешал. Завтра утром или Блёднар, или мама, сейчас занятые обработками обителей, пройдут по моим следам и вылечат. Главное – вычистить побыстрее, чтобы не плодилась. И основательно запугать – плесень жепонимает.

– Увы нам, – Сажен появился из туманной дымки рядом. – Говорю же, поганая работа. Так у тебя есть минутка?

– Смотря для чего, – повторила я, зорко осматривая лес.

Давно стемнело, но в красном сумраке кладбища плесень было видно лучше, чем днём – она злобно мерцала мертвенно-серым. Притягивала взгляд и так и просилась в огонь.

– Зря ты тут одна и без посоха, – серьёзно сказал ищеец.

Поблизости обиженно полыхнуло алым.

– Так я и не одна, здесь Ярь, – пояснила я, разжигая новое праховое пламя. – Давай уже, спрашивай. А то сейчас устану и домой сбегу.

– А по-моему, тебя до утра отсюда не выгнать, – усмехнулся он. – И то не изгонишься, а под кустом упадёшь без сил.

Я спалила очередную плесень и фыркнула:

– Саж, к делу. Себя я и без тебя неплохо знаю. Больше двадцати, как-никак, сознательных лет рядом с собой живу.

– Напомнить нелишне, – заметил ищеец, сунув руки в карманы плаща. – Переработка тебе вряд ли сейчас нужна. Пока признаков нет, но и признаки тебе не нужны.

– И это меня занудой называют, – я хмыкнула, но следующее пламя разожгла поменьше. В большом и мощном нужды нет.

Сажен примирительно улыбнулся:

– В следующий раз зови меня. Покажу, что такое настоящая ищейская зануда.

– И Мстишке? – я ухмыльнулась.

Он выразительно закатил глаза:

– Мстиша всем прекрасна, особенно своей тактичностью и прозорливостью. Удивительная девушка, от которой хочется держаться ещё дальше, чем от её отца. Будущий беспокойник во мне её не выносит и местами боится. Очень уж ловко на Чёрном кладбище отлавливают и воспитывают беспокойников, ищейцев и прочих ночных гулён.

Я чуть не споткнулась. «Гулён» прозвучало с большой буквы. Как имя. Как прозвище. Я не сразу ответила – сначала сотворила пламя, шепнула наговор и спалила плесень, – и лишь потом посмотрела на ищейца:

– Зачем тебе Гулёна?

– Она же тоже пакостит, – Сажен склонил голову набок. – И тоже, кстати, плесенью и разрушенной защитой. Оставляет прорехи в главной защите и взламывает чужие склепы, как я слышал. Хочу отделить наше от чужого и нарочное от случайного. И можно вон ту большую плесень не в огонь, а в мою почту?

– На ней могут быть следы порчи? – вспомнила я.

Интересно, а Блёднар догадался проверить, с порчей плесень или нет? Наверняка. Его же ничей внезапный приезд с мысли не сбил.

– На здоровье, Саж.

Я подобрала нужный наговор, и три изрядных куска испуганно пищащей и пульсирующей плесени исчезли в клубке из чёрных молний. После я подчистила дерево от остатков гнуси, встряхнула пустую флягу и попросила:

– Ярь, ну хоть воды принеси! – а лучше чая и поесть. – Ничего со мной за минуту не случится!

– Я присмотрю, – добавил ищеец.

Ярь покладисто свистнул, и через минуту в наши руки упали полные фляги чая и неизменные мешочки с «сушёнкой». А пироги мы с Блёднаром потихоньку приговорили днём, когда готовили для высадки семена красного корня и собственно сам корень для обработки лесов.

– Пойдём, Саж, перекусим.

Я чистила деревья на границе обители мёртвых, а здесь на каждом шагу были скамейки. Ужинать на ночь глядя в обществе могильных холмов и старых костей да с моей-то боязливостью, – так себе вариант, но в лесу меня по-прежнему слишком манила плесень. И наговоры за рассказами особо не пошепчешь – это умение мне пока давалось плохо.

Холмы зябко кутались в мерцающую багровую дымку, и когда налетал ветер, казалось, что под туманом кто-то беспокойно ворочается. Деревья тянули к обители узловатые костлявые ветви, роняя на могилы последние сухие листья. В тонких облаках купался, то пропадая, то выныривая, огрызок луны. И из-под каждого куста тянуло терпкой, горькой прелостью осени.

Усевшись на скамейку и вытянув гудящие ноги, я напилась чаю и закусила гадами. И лишь потом спросила:

– Откуда ты знаешь про Гулёну?

– Иссен первым делом о ней вспомнил, когда обнаружил прорехи в главной защите, – Сажен распотрошил свой мешок с гадами. – И, кстати, Блёд. А вот ты почему-то нет.

Я прожевала очередного гада и заметила:

– И Мстишка вспомнила. А у меня сразу же нашлись порченые монеты. Если бы не они, я бы тоже задумалась, не Гулёна ли. Это во-первых. А во-вторых, о Гулёне лучше не вспоминать. Есть у нас такая закономерность – силд Иссен наверняка о ней сказал. Помяни Гулёну – она тут же явится. Чем чаще о ней думаешь, чем чаще обсуждаешь, тем скорее эта неспокойная тварь посетит именно твоё кладбище. После исчезновения бабушки мы постарались о Гулёне забыть.

– Если страшно – не говори, – ищеец посмотрел на меня сочувственно.

– Но тебе же нужны все мнения, так? – я вытянула из мешочка очередную сушёную соломинку. – Мы все видим её по-разному, и гадит она на всех кладбищах по-разному. Тебе важно узнать, как она гадила у нас прежде?

– Важно, Рдяна, – серьёзно ответил он. – У Иссена Гулёна ломала и защиту склепов, и главную защиту Синего кладбища почти той же порчей, которая продырявила защиту всех кладбищ сейчас, только без монет. Что вы знаете об этой покойнице? И как исчезла твоя бабушка, силда Доляна?

Всё-то ты знаешь... Но да ладно.

– Гулёна – это прозвище. Что это за тварь и как её звали при жизни, никто не знает, – начала я. – Её видят здесь минимум лет пятьсот, и своё прозвище она получила за то, что гуляет где хочет – по любому кладбищу. Если она и привязана к определённому кладбищу, то ей на привязи наплевать. Дальше кладбищ она не уходит – это точно, и она мёртвая – это тоже точно. Но нам она неподвластна, и клятвы послушания на неё не действуют, если они вообще есть.

Сажен внимательно слушал и столь же сосредоточенно истреблял морских гадов.

– И ещё один момент – почему мы все видим её по-разному. Гулёна вбирает в себя силу того кладбища, по которому гуляет. Бабушка видела её за день до своего исчезновения – красной-красной. Почти по-смотрительски. Как если бы она была смотрительской крови. Длинные красные волосы, красные веснушки по всему телу, каре-красные глаза, красное полотно длинным плащом. А на Чёрном кладбище её видели тёмно-смуглой, черноволосой и черноглазой, на Жёлтом – золотисто-загорелой, золотоволосой и желтоглазой, на Белом – беловолосой, светлоглазой, светлокожей и закутанной в белое полотно.

– Это объяснимо? – с интересом спросил ищеец.

– Самое распространённое мнение – она из смотрителей, поэтому старается выглядеть как мы, – я пожала плечами. – Правда, никто как свою её не опознает – лицо-то мы видим одинаковое. Ни в чьих архивах его не найти. Или соседи просто боятся признаваться в промашке. Вероятно, она пренебрегала сбросом силы, утаивала это, а когда поняла, что Небытие близко, спряталась. Сонные острова стоят на затопленных городах, здесь до праха много подземных пещер, коридоров, ходов и выходов. Наши склепы – и островные, и скрытые морем, – это всё те же останки доразломных городов. Я даже боюсь представить, Саж, что оттуда может выползти. Наши предки, конечно, всё проверили и прочистили, всё заговорили и подготовили... А потом из ниоткуда и внезапно появилась эта древняя тварь.

– Пятьсот лет? – повторил Сажен.

– Примерно. Может, и раньше видели. Но в смотрительских архивах первое упоминание о Гулёне встречается именно тогда. Тогда же она и прозвище получила, которым мы до сих пор её называем.

– Не такая уж она и древняя, – заметил он. – Иссену вот двести скоро.

– И много ли чудесников живёт так долго? – уточнила я. – Ты – ищеец, ты же, поди, знаком с половиной Сонных островов. Скажи: много?

– Нет, – признал Сажен. – Мало. Как говорит Иссен, чтобы так долго жить, надо носить в себе очень много любви – ко всем и ко всему. Сила Чудесных островов готова дарить здоровье и продлевать жизнь едва ли не до бесконечности, но если душа изнашивается и не хочет жить – не любит жизнь, – то её быстро прибирает к рукам Небытие. Да, даже двухсотлетних мало. А тех, кто живёт дольше Иссена, по пальцам одной руки пересчитать можно. На всех Сонных островах, во всяком случае.

– Есть в этом ещё один важный момент, – я повертела в пальцах сухую соломинку. – Мы покойников нутром чуем. Поставь перед нами двух близнецов – одного живого, второго мёртвого, – и скрой метки кладбища или завяжи нам глаза, мы сразу выберем мёртвого. Гулёна – покойница, это чуяли все смотрители. Неспокойница, потому что появляется нечасто – раз в двадцать-тридцать лет. Промежутки всегда разные, и закономерности в них нет. И ней бездна силы. Или смотрительской, и поэтому она гуляет где хочет. Или она совсем-совсем древняя и умерла до появления кладбищ и нашей силы в этой земле, потому мы ей не указ.

– Могло ли Красное испугаться именно Гулёны? – ищеец внимательно смотрел на меня. – Могла ли она схорониться именно в ваших склепах, а Красное, зная об этом и предчувствуя опасность для тебя, забило тревогу и потянуло помощников?

Я вздохнула и тихо ответила:

– Не знаю. Перед прошлым появлением Гулёны Красное не тревожилось. И она никогда не появляется в одном и том же месте дважды. В смысле, подряд. Всегда выбирает разные места для прогулок и часто подальше от предыдущего места появления. Если её видели на Первом, значит, в следующий раз заметят на Седьмом, если она объявилась на Шестом, то потом всплывёт на Втором или на Первом. В последний раз она приходила на Пятое кладбище – значит, теперь выползет на Втором или на Восьмом. Но никак не у нас – снова. Это тоже закономерность.

– И есть ещё одна, да? – добавил Сажен. – Шторм.

– Верно. Гулёна всегда возникает перед сильным штормом – или предзимним, или первым весенним. Но осенью её видят чаще. Наши старшие предполагают, что её будит гул стихии, и она покидает склеп... чтобы вспомнить – себя. Кладбища – это её тайники, её любимые вещи, которые ей необходимо потрогать, чтобы вспомнить себя и прогнать безумие.

– Все, кто её видел, пропадают? – ищеец поёрзал, вытягивая ноги.

– Нет, – я качнула головой. – В дома она попасть не может... или не хочет. Всегда бродит по обителям и чаще всего именно по обители неспокойников, вблизи святилища. Смотрительские дома рядом со святилищем и обителью, поэтому многие видели Гулёну в окно или с балкона и остались живы. Пропали те, кто оказался на улице. Но это, Саж, догадка. Никто не видел, чтобы она нападала, даже наши духи-помощники. Смотритель проверял перед штормом крепость наговоров – нас же иногда затапливает в сильные шторма, волны переливаются через стены, – и исчез.

– И это может быть просто ветер, да? – он задумчиво кивнул. – Просто волны? Просто внезапный шквал сметает человека и ломает его о ту же стену, и он почти сразу идёт прахом, который до крупицы уносит в море.

– Да. Бабушка исчезла так же. Мне лет пять тогда было. Они с дедом увидели, как на святилище рухнуло дерево, и побежали его убирать. Обратно спустя два часа вернулся только дед – уверенный, что бабушка уже дома. В десяти шагах от крыльца он отправил её домой... и всё. И Небытие нас затягивает быстро. Если загодя с ним договориться, можно отсрочить уход души и проститься со своими через сны, а если нет... то нет, – я тихо вздохнула и продолжила: – В шторм к нам мало кто рискнул бы прийти, но Рушен, помню, примчался моментально и не один, а с двумя или тремя ищейцами. Они всё кладбище перерыли – ни следа. За стеной – тоже. Я подробностей не знаю, а ты, конечно, читал все отчёты.

– Читал, – после паузы и как-то неловко ответил Сажен и глянул на меня знакомо-виновато. Мол, и рад бы рассказать больше, но нельзя.

Ну нельзя так нельзя. Что я, не понимаю? Мне тоже много о чём говорить нельзя. Кроме как об известном – в узких кругах, но в ищейских точно.

– В Небытие мы уходим быстро, – повторила я и подытожила: – Поэтому Гулёна забирает смотрителей или нет – неизвестно. Она есть. Она часто гуляет по кладбищам перед штормами. В ней бездна силы. И мы на всякий случай её боимся.

– Закономерности в том, мужчин больше пропадает или женщин, нет?

Я отрицательно качнула головой и, пока Сажен обдумывал услышанное, занялась недоеденными гадами и чаем. И, спасибо ему большое, ищеец не приставал с вопросами, пока я не доела.

– А теперь, Рдян, последнее – гадости Гулёны, – он повернулся, сел ко мне вполоборота и начал загибать пальцы: – Что у тебя случилось за этот почти месяц? Порченая вода. Опустевшие знаки в святилище – на четверть за ночь, да? Исчезнувшая упокойница. Прорехи в главной защите. Двое меченых смотрителей – одна убита, второй чудом избежал гибели. И, наконец, серая плесень у главной стены. Опустим то, что мы знаем о городских меченых, монетах и кувшине с прахом силды Жалёны на морском дне. Что из этого похоже на пакости Гулёны? Что она делала на Красном?

Я вспомнила, обдумала, примерила...

– Мама бы тебе об этом рассказала больше, я-то мелкая совсем была, – я поёжилась. – Из того, что мне удалось подслушать и позже прочитать в дневниках деда... Гулёна дырявила защиту восточной и западной стен – будто переходила с кладбища на кладбище. А на Красном... словно что-то искала. Она сломала защиту склепов вплоть до третьего подземного кольца. Перерыла каждый склеп, залезла во все тайники. Но ничего не взяла – неспокойники это подтвердили. И после неё склепы открывались для обычных людей – это проверили на непосвящённых помощниках. Причём они не только смогли войти в верхний склеп через дверь. Помощники без проблем спустились в склепы второго и третьего кольца.

– Святилище? – и, показалось, его лицо начало подёргиваться – будто он взял какой-то след. Внезапно.

– Не пострадало, – я нахмурилась. – Но знаки... вроде да. Опустели, но не помню, сильно ли. Дед связал это с растревоженными неспокойниками. Гулёна же всех перебудила. Они и глотнули на нервах больше положенного, чтобы снова уснуть. Это нормально.

– Из покойников кто-нибудь пропал? Пострадал?

– Вроде нет. Испугались только. Мама тебе точнее скажет, они с отцом разгребали последствия.

– А может, что-то появилось? – голос Сажена стал вкрадчивым.

– Плесень, да, – подтвердила я нервно. – Во всех склепах. Не серая... но и не наша. Не местная. Какая-то... бесцветная. Не белая и не серая. Что-то похожее, но не то, – я оглянулась на лес, сравнила – и поняла: – Она не светилась. Сейчас серая плесень в темноте светится. А та, от Гулёны, не светилась. Как комок пыли. В склепах её было много, наверху – меньше, но на дорожках и лавках встречалась. Возможно... – я запнулась. – Это та же серая плесень, только... мёртвая. Или... порченая.

– Дальше? – ищеец приподнял брови.

– Ещё нашлись... трупы летучих мышей. Дед писал, штуки три вроде из склепов вытащил. Знаешь, тех... очень больших мышей. Глубинных. Мы ещё поэтому думаем, что Гулёна спит в древних подземельях – глубже наших склепов. Не видел? Ну, мы, в общем-то, тоже только дохлыми мышей видели – дед говорил, им даже наша ночь слишком светлая... Эти мыши размерами с Яря, когда он на облёте. Ярь, покажи!

Помощник, доселе тихо истреблявший плесень, выпорхнул из леса и неуловимо быстро увеличился, став ростом мне по плечи. Махнул внушительными крыльями, снова уменьшился и скрылся в лесу.

– Вода... возможно, – добавила я нехотя. – Но, Саж, после штормов она всегда плохая. Дня за два-три портится, и это знак нам, что надо срочно проверять защиту.

– И мёртвые, они же пропавшие, смотрители тоже есть, – закончил Сажен. – Ну, Рдянка?

– Но сейчас же это не Гулёна! – почему-то возмутилась я.

– Конечно, нет, – кивнул Сажен. – Это кто-то, кто давно о ней знает. И либо он повторяет за Гулёной, чтобы вы думали на неё, либо изначально то, что вы считали пакостями Гулёны, было делом рук шутника. Напоминаю: порчи, ломавшие защиты кладбищ и складов – и раньше, и сейчас, – очень похожи. Если бы Красное не вмешалось, притягивая смотрителей, если бы не монеты, кого бы вы заподозрили?

– Только с порченой водой, как у нас и на Чёрном... Подумали бы всё на того же недовольного чем-то шутника, – задумчиво отозвалась я. – А с прорехами в защите и с плесенью... Вспомнили бы про Гулёну точно. Не обвинили... но вспомнили бы.

– Проверим ещё один момент этой истории? – ищеец встал.

– Хочешь спуститься в склепы? – я нахмурилась. – И обследовать все – с первого по третье кольцо?

– Не проводишь – сам проберусь, – предупредил он и встал. – А тебе потом искать меня и вытаскивать. Убить ищейца на задании невозможно, да и вне его проблемно. Но Иссен предупреждал, что в таком случае склепы просто не выпустят. И сдохнешь ты там медленно и мучительно – от голода, жажды и нехватки воздуха.

– Саж, ты хоть представляешь – хоть немного! – какие они огромные? – мрачно спросила я. – Тебе либо надо знать точный склеп, либо...

– Либо ты сделаешь мне временную метку помощника, – Сажен подтянул рукав плаща и сверкнул похоронной меткой. – Поверх этого. Тогда у меня будет больше десяти-пятнадцати минут. А если ты дашь мне карты колец, я, возможно, определю точное место. Или сам, или с тобой. Выбирай.

Во мне вскипело раздражение:

– А если там ничего нет?

– Есть, – смуглое лицо слегка задёргалось. – Силой клянусь, есть. И нас туда ведёт даже не один след. Там сходится несколько нитей. Вы защиту нижних колец проверяли? Общую? – и хмыкнул: – Хотя какой смысл её проверять-то... Вероятно, она такая же, как на стене: и вроде бы есть, и пропускает всех подряд.

Раз он так дёргается... Точно почуял что-то важное и нужное. Не из любопытства же лезет. А по моему делу – вообще-то.

Я убрала фляги в сумку и неохотно встала:

– Ярь, дай знать кому-нибудь, что меня надо забрать. Отсюда.

Помощник тихо свистнул, и в лесу полыхнуло алым.

– Саж, давай завтра с утра, – решила я. – На втором-третьем кольце спят сильные покойники. Растревожим – понадобится много силы на упокоение, а я не так давно работала с посохом. Да ещё и метку делать. Или совсем тяжко?

– Вообще-то... хреново мне, – признался Сажен. – Не уверен, что продержусь в этом состоянии до утра. Могу в любой момент очнуться в склепе. След сильный, такому сложно сопротивляться.

Я снова посмотрела на его похоронную метку и предложила:

– На отходной стол на ночь ляжешь? Знаки вытянут излишки – ты всяко в последние дни много работал, – и спать будешь как младенец. Рушен, помнится, иногда прибегал к деду и просился на отходной стол. Помогало. Стол на шесть часов я тебе сделаю без проблем. Потом или Блёднар обновит часа на два-три, или пойдём в склепы.

– Попробуем, – неохотно кивнул он и улыбнулся: – То есть домой пустишь?

Я глянула исподлобья:

– Будешь зарываться – в беседке мёрзни.

– Напугала... – Сажен фыркнул. – Не знаешь ты ищейской жизни, Рдянка.

– А ты – моей, – буркнула я.

Настроение упало ниже последнего подвального кольца. Я отвернулась, про себя ругая и ищейца, и задерживающихся помощников.

Мне страшно. Я боюсь... что он прав. И мы в склепах кое-что найдём. Это же будет означать только одно.

– Рдян, это подготовка, – Сажен подошёл неуловимо тихо и близко, слишком близко. – Пока это подготовка. Знаешь, кто такая Гулёна? Я почти уверен, что она ищейка. Вероятно, в прошлом смотритель кладбищ, но последние годы её жизни – это ищейство. Посмотри на Зордана. Дай ему волю, и он все подземные кольца перероет, во все тайники залезет – просто чтобы утолить ищейскую жажду поиска. Просто чтобы вспомнить себя. И Гулёна тоже ищет себя. Почему в определённой обители? Неспокойники, как объяснял Иссен, – это чаще всего ремесленники. А ремесленники что делают? Наши амулеты. Как вариант.

Ну да, согласилась я. Чаще всего... да.

– Шутник – другое дело, – продолжал ищеец. – Ему нужно что-то, что он не может или найти, или забрать. Он тянет время. Отвлекает вас. И нуждается в подходящей ширме. Гулёна – мёртвая. Шутник – точно живой. Мы в этом уверены, и у нас уже кое-что на него есть. Он наследил. И мы его поймаем. Не бойся. В склепах мы ничего не тронем. Мы простоубедимся. Туда и обратно, – и мягче спросил: – Чего ты боишься?

Я нервно потёрла плечи.

– Что это всё-таки... моё кладбище, – ответила хрипло. – Что ему что-то нужно от именно нас. Да, ты с самого начала предупреждал... Но я надеялась, что нас этот шторм обойдёт стороной. Как обошёл предыдущие кладбища.

– А ты в этом уверена?

Вопрос вопросов, прах его...

– Никто не знает всех тайн кладбищ, Рдянка. Даже Иссен честно это признал, а уж кому как не ему, почти двухсотлетнему опытному смотрителю, всё знать, да? Но даже он не знает, – тихо сказал Сажен. – И твой дед не знал. Соберись.

Я постаралась. Отогнала страхи, обдумала услышанное...

– Я недавно разбирала старые карты Красного и подземелий... – я запнулась. – В общем, мы же сдвигаем старые склепы вниз, знаешь? Когда покойник идёт прахом или когда он не востребован, мы убираем его склеп на кольцо ниже и освобождаем площадку для нового. А потом и новичок уходит кольцом ниже, сдвигая своим склепом те, что под ним, ещё ниже. И ещё. Гулёна взламывала верхний склеп, а потом что-то искала на трёх кольцах. Почему только на трёх? Или дальше ей почему-то нет хода, или она помнит, что искать надо не ниже третьего кольца. То есть там, где давно ничего нет.

– Предлагаешь посмотреть, чьи склепы находились наверху, на первых трёх кольцах, изначально? – заинтересовался Сажен. – Или те самые пятьсот лет назад, когда, по вашим заметкам, появилась Гулёна?

Я пожала плечами и неуверенно повторила:

– Но ищет же она что-то именно у неспокойников – и на других кладбищах тоже. Я про это в заметках деда читала. А насчёт трёх подземных колец не знаю... кроме как у нас.

В лесу снова замелькали вспышки Яря. То есть скоро «мост». Чем мои так, спрашивается, заняты?

– И я пока не знаю. Другие смотрители не были столь откровенны в деталях. Копать тут ещё и копать... – Сажен отступил в сторону и сменил тему: – Насколько Рушену хватало сна на отходном столе?

– На полдня спокойной работы точно, – припомнила я. – А то и на день. Вообще не дёргало.

– Утром готовимся, днём собираемся, вечером идём, – распланировал завтрашний день ищеец. – С метками не спешим, сначала проверим на мне защиту подвала. С утра. Есть – делаешь метку помощника. А если нет... То я весь в клятвах. Никому ничего не скажу, – и он улыбнулся, подмигнул.

Расслабься, ну!

Да прах. Не могу!

В туманной дымке проступила широкая красная полоса, и оттуда вынырнула мама – в совершенно непотребном виде. В домашнем халате поверх ночной рубашки и босиком, а волосы дыбом, посох сжат по-боевому, взгляд свирепый. Правда, при виде Сажена мама просияла.

– Саж! Бегом за нами. Ты мне нужен как ищеец. Срочно. Я уже собиралась тебе писать, да Ярь сказал, что ты здесь.

– Мам!..

– Потом, – отмахнулась она. – Ладно, если коротко: у нас дома воняет чужой хозяйкой. Очень сильной чудесницей не нашей крови. За мной оба!

Мы с Саженом изумлённо переглянулись и нырнули на «мост».

Хозяйка. Не нашей крови.

«Ну Небытие ж мое...» – нервно подытожил Ярь и взорвался алой звездой, уничтожая окрестную плесень.