Глава 15

«Летана, Гадана...» – в сотый раз бормотал Ярь.

А я жгла плесень – с раннего утра. Да, плесень – это тоже важно. Древесные корни притягивают водяные жилы и очищают воду, и вместе с лесом мы лишимся чистой воды. И мы с Ярем жгли. Блёднар шёл по нашим следам и лечил деревья. А мама обещала подойти после обеда, когда закончит высаживать красный корень – растение с крупными и мясистыми красными листьями – в последних двух неохваченных обителях: неспокойников и беспокойников.

«...Морнара, Цветнара...»

– Ярь! Ну хватит уже! Мы давно поняли, что это бесполезно!

Ибо за последние сто лет посвящение на Красном кладбище прошло более сотни женщин, и больше пятидесяти поработало вплоть до маминого изгнания. А во-вторых – хозяйка. Которая, как со стыдом признал Ярь, хозяйка не только над кладбищем, но и над сущностью-помощником. И если, добравшись уровнем до хозяйки, она велела помощнику этогоне замечатьи кое о чёмзабыть, то помощникне замечализабывал. И в памяти того же Яря предполагаемая хозяйка могла остаться просто средней смотрительницей, а то и вовсе, во избежание, младшей.

А их были сотни – только на Красном. На других кладбищах – ещё больше. А хозяйка – она везде хозяйка: на чужих кладбищах чуть меньше, на родном – совсем-совсем.

Мы говорили об этом всё утро, и я находила всё больше доказательств её существования.

Она могла заходить на кладбища как своя – не тревожа колокольчики и не привлекая внимание помощников – и так же незаметно уходить. Могла проникать в любые склепы без посоха – хозяйке он вообще без надобности, земля повинуется ей без родовой поддержки. Могла подчинить любого покойника, и не так, как мы, – усыпить и на отходной стол, – а заставить выполнить необходимое, сделать из него послушную куклу.

И, конечно, стереть в прах покойника ей тоже ничего не стоит. Мне – стоит, силду Дивнару – тоже: у нас клятвы, связанные с родовыми посохами. А у хозяйки же его нет. Зато у неё бездна силы, которой с лихвой хватит и на сложные древние порчи, и на убийства пары-тройки меченых. И ещё на плащ останется.

Мама за завтраком послушала меня немного, понаблюдала и указала на очевидное: старший смотритель во мне почуял соперника. То есть я, скорее всего, на верном пути. Да и я сама заметила изменения: вчера чуть не развалилась на куски от слов Сажена «Он живой» и страха перед тюрьмой, и сегодня мне бы собирать себя, успокаивать, жечь страхи и заделывать наговорами трещины, а я проснулась цельной. Собранной. Какой всегда просыпалась перед испытаниями на новое посвящение – доказывать знаниями и опытом, что я достойна большего.

Сегодня я проснулась такой же. Меня снова ждало испытание – на новое звание и на то, что я достойна большего. Да, не сейчас, но вообще – в будущем. И утром вместо пяти деревьев я исцелила десять. И смогла бы больше – посох потяжелел как после одного «моста», – но вспомнила про вероятный склеп и остановилась.

Правда, свои законные пять часов я проспала на отходном столе. Во избежание кошмаров и мутного поверхностного сна с вопросами без ответов. Время сейчас такое, что соображать надо хорошо – и даже лучше. А если месяц не высыпаешься, то соображаешь лишь в одном направлении, которое касается лишь тупого сжигания плесени.

Спалив очередную, я встряхнула руки, достала из сумки флягу с чаем и позвала:

– Ярь! Хватит переживать. Покажи, сколько нам ещё осталось.

Помощник вынырнул из сплетения ветвей и замахал крыльями. Лиственный ковёр всколыхнулся, закружился и поднялся, сплетаясь в кольцо крохотного леса – на четверть красно-рыжего, в остальном чёрного. Ну да, почти седмица, с досадой признала я. Даже вчетвером. Напилась чаю и отправилась дальше – шурша палой листвой, в которой я утопала по щиколотку. И старательно не обращала на неё внимания.

Блёднару достаточно вогнать в землю посох, шепнуть наговор – и листва на сто шагов впереди, сзади и по бокам обращалась в прах. Он её и убирал заодно с лечением. Но вообще-то листвы уже не так много осталось – больше чем наполовину деревья облетели. Ещё седмицы две – и всё. Начнутся шторма, сорвут остатки листвы. А там и до снега рукой подать.

У Сажена осталось не так много времени, чтобы выполнить обещание. А раз он ими не разбрасывается... Вероятно, он уже нашёл эту самую хозяйку – может, даже до того, как пообещал её поймать. Проверил все связи силды Жалёны и остальных «подкладов» – и заподозрил определённую личность. Да либо доказательств не имел, либо она слишком ловко скрывается.

Как думаешь, Ярь?

«Думаю, пора вспомнить, о чём он говорил с утра», – заметил Ярь.

Да. С утра Сажен распотрошил мой кабинет, сунул нос во все ящики и шкафы, прихватил справку о смерти силда Славнара и оттиск с описи его вещей и был таков. Но перед уходом велел написать в Управу и узнать о погоде на ближайшие дни.

– Вас мало, а если внезапно шторма? – спросил он. – А вода осталась в доме, где вы только спите. Как без уличных фонтанов быстро понять, что и вода портится, и погода? Пиши в Управу, Рдянка, хватит нашим погодникам штаны протирать.

Я немедленно вспомнила о Гулёне – и тут же забила мысль о ней подальше и поглубже. Только Гулёны нам не хватает для полноты ощущений...

За деревьями мелькнул алый мамин плащ, и раздалось весёлое:

– Посохи убрать, руки помыть – и к столу!

Я сожгла две намеченные плесени и рванула обедать. Позади меня раздалось бодрое шуршание и хруст – Блёднар тоже проголодался.

А мама уже расчистила листву, создала земляной стол с лавками и выкладывала из сумки фляги с водой, полотенца, посуду.

– Руки! – напомнила она, выставляя на стол котелок с супом.

Я прислонила посох к столу, взяла флягу и отошла в сторону. Можно, конечно, подвести водяную жилу, но здесь, рядом с обителью мёртвых, вода, даже чищенная деревьями, так себе. Но я решила не ждать погодников и два-три раза в день выводить из земли жилы, проверять воду.

Весело зашебуршала листва, и из неё вынырнул Дарик. Подбежал к маме, зауфал и отчаянно завилял хвостом.

– А точно хозяин не покормил тебя по дороге? – мама уже разливала суп.

Пёс уфнул, озадаченно поскрёб задней лапой ухо и снова нырнул в листву. Покопался, пошебуршал, вернулся и, встав на задние лапки, положил на лавку очень красивый лист – на длинные стебли «лапки» нанизаны мелкие листочки, тёмно-красные снизу, постепенно светлеющие до рыжины кверху, с острыми зубчиками по краям. Редкое цветочное дерево, которых у нас растёт всего пять штук.

– Заслужил, – признала мама и достала из сумки жареного морского гада на вертеле – длинного тёмно-синего морского змея.

Дарик жадно схватил вертел и скрылся в листве. А мама поставила листочек в свободную кружку и выложила на большую тарелку ещё с десяток гадов на вертелах.

– Куда так много? – удивилась я, оглядев стол. – Мы кого-то ждём?

Два котелка с супом, хлеб с зеленью, два чайника, гады... И тарелок, ложек и чашек явно больше нужного. И, кстати, стол с лавками тоже довольно длинные.

– Всегда нужно быть готовым к гостям, – загадочно ответила мама, расставляя чашки.

Я с невольным подозрением оглядела лес: стены подпирающих низкое небо деревьев, багряная кора, шатёр из длинных переплетённых ветвей, извилистые и мшистые, сочащиеся дымкой корни, море шуршащей на ветру красно-рыжей листвы – над нами, под ногами... Повсюду. Ну и неугомонный плющ. И подходящий Блёднар – бодрый, румяный, с посохом на плече и разноцветным осенним букетом в руках.

– Мне показалось, или я видел праховый туман – вон там? – он показал букетом в сторону стены.

Где и лес был гуще, и серой плесени больше, чем на границе с обителью мёртвых, но мы пока чистили именно границу, хотя Блёднар успел рассадить красный корень повсюду.

– Мстишка! – тут же крикнула я. – Выходи! Обедать!

– А мне тоже можно? – из чёрного «моста» вынырнул Черем и жизнерадостно пояснил: – Отец отправил нас сюда с одним условием – чтобы языки в узел завязали и работали. А как, Рдянка? Я тебя с конца лета не видел!

Черем, как и Мстишка, пошёл в мать – по-островному невысокий, обманчиво тонкий, с изящными чертами лица и гривой чёрных кудрей.

– А меньше надо сплетни в Нижгороде собирать, – попеняла я и обняла его.

– Ты не представляешь, как много можно узнать о наших будущих подопечных, просто посидев в чайной, – ухмыльнулся он и крепко прижал меня к себе. – Я же не только для души, я же работаю! – и посмотрел со скрытой тревогой: – Ну ты как, сестра? Ничего пока?

– Все живы, – я улыбнулась. – А остальное – ерунда. Разгребём.

Мстишка вышла из «моста» в шаге от стола, шурша вторым осенним букетом, поздоровалась, принюхалась...

– Тёть Рёд, это же ваш сырный с помидорами?

– Да, – мама взяла черпак и завлекающе приподняла с дымящегося котелка крышку. – Посохи убрали, руки помыли – и к столу!

Посохи выстроились в ряд, букеты украсили стол, руки помылись – и голодные смотрители быстро расселись по лавкам. Бодро застучали ложки. Одуряюще запахло маминым пряным сырным супом – сильнее, чем осенним лесом. Но больше вкусного обеда и внезапной помощи радовало то, что маму приняли в нашу большую смотрительскую семью без лишних вопросов и косых взглядов: Мстишка села рядом с ней и первым делом мимолётно обняла, а Черем улыбался ей весь обед и осторожно расспрашивал, как муж, как дети, как чайная, надолго ли она к нам.

Черем вообще и мертвеца разговорит, и покойника до зевоты заболтает, и что угодно из кого угодно вытянет. За полчаса я узнала о своей семье больше, чем за эти дни. Под конец обеда я даже заподозрила Черема в работе – кажется, он прибыл сюда ещё и по заданию силды Смоляны и ненавязчиво вызнавал необходимое, чтобы после рассказать всё своим. Мама, по-моему, тоже об этом подумала и отвечала честно, развёрнуто и охотно, особенно о младших детях.

Багрянке и Радену тоже пора возвращаться в смотрительскую семью. Их здесь очень ждут и уже обожают.

И да, приятно было поговорить о чём-то, что не касается шутников, странных покойников, прорех в защите и плесени, то бишь наших нынешних проблем. И вспомнить, что нас, с Красным кладбищем, Блёднаром, мамой и Ярем, больше чем пятеро.

После обеда мы с Мстишкой убрали в сумку грязную посуду. Мама разлила чай. Черем достал из сумки корзинку, полную крупных и душистых чёрных ягод – с черночных кустов, последних плодов в этом году. Блёднар достал корзинку с алыми – я и забыла, забегавшись, что ряд красночей растёт у стены, и сейчас как раз время для сбора. Блёднар подмигнул и на пальцах показал: не переживай, мол, соберём. Из листвы вынырнул Дарик с очередной «оплатой», но встретил строгий хозяйский взгляд, схватил в зубы свой вертел и убежал в лес играть.

Даже если кажется, что жизнь от обилия проблем трещит по швам и в ней больше ничему нет места... то это только кажется. Есть. Всегда есть место для семьи и друзей. Добрых слов. Вкусного чая. Орехового печенья. Душистых медовых ягод. Осеннего леса. Букетов из красно-жёлтых листьев. И последних тёплых солнечных лучей.

Иногда и половины из этого хватает, чтобы вспомнить, что жизнь не соткана только из проблем. Вспомнить – и больше не забывать никогда. И не позволять проблемам становиться частью вас, прорастая в вашу жизнь и глубоко пуская корни. Как говорила бабушка, жизнь – что дом, и тебе выбирать, чем его заполнять, и чем полезнее заполнишь, тем меньше будет места для ненужного (и проблемного).

Конечно, там пытается плодиться неистребимая пунцовая плесень, затягивает окна плющ, а неизвестные хозяйки решают, что тебе здесь не место. Но пока ты помнишь – как хорошо без них и как с ними бороться, – то всегда отстоишь свой дом. Своё кладбище.

Свою жизнь.

За чаем Черем перешёл от расспросов к своим любимым сплетням и так и сыпал забавными историями об обитателях Нижгорода. А мы слушали, грызли печенье, удивлялись и много, очень много смеялись. И Дарик прибежал уже не за вкусняшкой, а за общением – забрался на лавку под хозяйский бок и радостно уфал, вторя нашему смеху. И даже солнце выбралось из облаков нас послушать и погреться у нашего стола, залив лес поздним осенним золотом.

И я решила, что соберусь. Да, терпеть не могу готовку и прочее хозяйство, но как только всё закончится, то соберусь и приглашу всех в гости – со всем сопутствующим. Прав силд Дивнар, неправильно это – что мы живём так близко, а видимся раз в месяц. Если мне страшно надолго оставлять кладбище, значит, надо приглашать к себе.

«Трое праховых, – сообщил Ярь, опустившись на моё плечо. – Один с утра, в упокойниках, ещё двое недавние, в обители животных. Сейчас пойдёшь?»

– Отсюда далеко? – я с сожалением допила чай и потянулась за посохом.

«Животные – рядом, – свистнул Ярь. – До упокойника – полчаса пешком. Потому утром и не сказал: тебе не нравится просить «мосты», а бегать туда-сюда – время».

Я прикинула, что, да, пока уберу склепы и туда-сюда сбегаю... у меня не останется силы на вероятный спуск в склепы, который пока подвис – из-за новых обстоятельств и беготни ищейца по другим делам.

– Давай я уберу, – предложила мама. – А бумаги вечером в Управу и хозяевам отправишь.

А мы вернулись к насущному – к плесени. И сообща жгли её до глубокой темноты с небольшим перерывом на ужин и чай. И жгли бы дальше, но незадолго до одиннадцати пришла мама и строго велела всем расходиться по постелям. Немедленно.

– Отличное место, чтобы наговоры отработать, – заявил Черем, открывая «мост». – Завтра опять приду. Может, даже с Мстишей. Как встану – так и к тебе.

Мстишка глянула на брата насмешливо:

– Как встанешь? К завтраку подниму, не переживай. И сразу же на работу выпну. Нам папа велел сидеть на Красном, пока мы всё не сожжём и не вылечим, – она обняла меня. – Но мы совсем уж надоедать не будем – ночевать к себе, а после завтрака обратно. Жди.

Черем страдальчески вздохнул, тоже обнял меня, попрощался с мамой и исчез в тумане «моста» вслед за сестрой.

– Спасибо! – только и успела крикнуть я.

– Домой, – строго напомнила мама.

– Бумаги и Управа, – покорно отозвалась я. – Помню.

Хотя плесень, конечно, уничтожить бы поскорее. Она не селится там, где растёт красный корень, но уж если поселилась и обнаглела, то будет поедать деревья до победного. К сожалению. И корень ей не указ – ни растущий, ни распылённый по лесу в сухом виде.

За эти полтора дня мы сообща вычистили почти половину леса. Всего лишь. Но, конечно, это уже не седмица работы, что радует.

«Деревья сильные, и ту же седмицу бы потерпели, – утешающе свистнул Ярь. – Не погибнут. Я – на облёт».

Ну а я – домой.

Я заканчивала с бумагами, когда хлопнула дверь и в коридоре зазвучал низкий голос Сажена. А через минуту ищеец заглянул ко мне – по-обычному взъерошенный и необычно злой. Явно что-то нехорошее случилось – Сажен и на меня рассерженным зверем глянул.

– Я-то в чём виновата? – поинтересовалась я, поднимая голову от справки. – Только рявкни – сразу вылетишь. От злой силы распирает – три-четыре раза вокруг дома обежал. Дед говорил, ему помогало. После пятого-шестого круга – точно.

Сажен сердито встряхнулся и почти спокойно попросился на отходной стол.

– Через полчаса, – я достала управскую тубу. – У меня Управа. Иди пока поешь. Или побегай. К полуночи освобожусь – положу.

Он сдержанно поблагодарил и исчез, но дверь в его комнату хлопнула зло. Тихо из вежливости, но зло. Я вздохнула. Надеюсь, похоронная метка сделает своё дело на совесть... или ищеец меня переживёт. Они все такие злые, когда им что-то нельзя или что-то не по их складывается... Силд Зордан год бушевал. И ещё год – тихо бушевал. И до сих пор не унялся.

Сохрани меня Небытие от ищейцев-беспокойников... Такие доброжелательные душки, когда работа ладится, и такие невыносимые засранцы, когда что-то идёт не так... Хотя я думала, что это только Рушен с Зорданом такие. А видимо, нет. Видимо, это ищейское.

Закончив с бумагами, я прихватила посох и пошла делать отходной стол. Вернее, восстанавливать вчерашний. Сажен поселился на первом этаже по соседству с Блёднаром – всё рядом. Сделаю – и тоже упаду. И сама, наверное, без стола сегодня обойдусь. В моём возрасте частые отходные столы – не надобность, а злоупотребление. А насчёт ищейца... Надо хоть его возраст узнать для приличия. Если ему меньше пятидесяти, то частые столы будут вредить.

– Заходи, – проворчал Сажен, когда я стукнула в дверь.

Поразительный порядок, надо же. Который портит лишь гора земли у окна – для отходного стола. И очень сердитый ищеец на подоконнике.

– Саж, тебе сколько лет? – я провела посохом по земле, разравнивая её. – Если далеко до пятидесяти – то сегодня, и всё. Следующий – в лучшем случае седмицы через две и по очень большой надобности.

– Далеко, – недовольно буркнул он. – Я на два года старше тебя.

– Ну извини тогда, – я начала чертить на земле знаки. – Потом справляйся сам.

Эта новость ещё больше подпортила его дурное настроение.

– Рубаху снимай.

– Зачем?

– Затем. Я же вчера всё объяснила. Ткань цепляет знаки – повредить можешь.

– И штаны?

– Да хоть голышом ложись. Повторяю: голым даже лучше – ничего не зацепишь.

– Он холодный!

– Через пять минут тебя это волновать уже не будет.

– И опять без подушки?

– И это тебя через пять минут волновать не будет.

Зашуршала, расстёгиваясь, рубаха.

– А почему тогда покойники одетыми спят?

– Потому что они покойники, Саж. Они мёртвые. У них ничего не чешется, не зудит, не затекает и не мёрзнет. Они лежат брёвнами – годами. А мы – живые. Дальше разницу объяснять? Снова?

– Штаны не сниму. Холодно!

Ну, стол и правда холодный. И вчера мы из-за штанов чуть не поругались – ищеец в них так вцепился, будто сроду перед женщиной не снимал. Сегодня мне продолжение не нужно.

– Это ты мне про холод говоришь – до зимы в одной рубахе бегаешь! И в подштанниках по снегу скачешь! Штанины тогда закатай!

– Меня работа греет! Я в неё душу вкладываю! А сейчас работы нет!

Я по-боевому перехватила посох:

– Саж, первый час ночи! Я устала и хочу спать! Закатывай штанины и ложись! Это что за детские капризы? Повыше! Выше колен!

– Рдянк, посохом не маши! Зашибёшь ещё! А мы вообще-то иногда уязвимые!

– Ложись уже! – зарычала я. – А то выгоню к праху!

– Или изгонишь? – Сажен наконец вытянулся на столе.

– И изгнать могу! – я начала быстро чертить по краю стола сонные знаки. – На седмицу, на месяц, на год, навсегда?

– Не, навсегда – это слишком страшно... – он поёжился. – Навсегда не надо. Давай не больше чем на год, если совсем достану, а? Ну на пять. Край – чтобы я через двадцать лет вернулся. Но не навсегда. Ну люблю я твоё кладбище. Как дома здесь.

Я не ответила – я сердито рисовала знаки по краю. А ищеец, наоборот, успокоился. Расслабился. Задышал ровно. Я быстро закончила работу, вонзила в последний знак посох и прошептала наговор. Знаки вспыхнули алым, и над столом повисла сонная дымка.

Сейчас тоже на стол лягу... Я могу долго терпеть и молчать, но если меня достанут – полночи злиться буду. А то и до утра проворочаюсь. А у меня же плесень. Помимо прочего.

С минуту я понаблюдала за знаками – нормально. Сажен совсем успокоился – даже посапывать начал. Пока я не отвернулась.

– Рдянк, погоди... – и он явственно зевнул.

– Саж, спи уже!

– Нет, стой! Ты это... извини. И подумай.

– Над твоим поведением? – едко отозвалась я, загоняя огоньки в шкаф.

Комната погрузилась в сумрак – лишь ярко горели знаки отходного стола да в очаге возилось несколько согревающих огоньков.

– Нет, – ищеец снова зевнул и пробормотал: – Над тем, что услышала. Я же старался... – и всё, уснул.

Старался он... Меня до рычания рассердить – это надо постараться, не спорю!

Я вышла из комнаты, закрыла дверь, вернула посох в угол прихожей и заглянула на кухню за чаем. Все спят – даже Блёднар с Дариком недавно вернулись, – и мне пора. Успокоюсь только – там, где меня всегда отпускает. На крыльце. С чашкой чая.

И там, остыв – во всех смыслах этого слова, ночи стали совсем холодными, – я мысленно вернулась к странной просьбе Сажена: «Подумай... над тем, что услышала». А что я, собственно, услышала? Опустив препирательства про подушку и штаны...

Не маши посохом, мы иногда уязвимые.

Изгоняй не больше чем на год... или на пять. Чтобы я через двадцать лет вернулся. Как дома здесь.

Я задумчиво приникла к кружке. Это походило... на подсказку. Прямо Сажен не скажет – ищейские клятвы не позволят, – а вот так... между делом? Вроде как ругаясь? Так, выходит, можно?

А почему обязательно надо поругаться?

«Безумие ослабляет клятвы», – свистнул Ярь, пролетая над домом и оставляя в небе мерцающий след.

Злость, значит, тоже. И сам на что-то рассердился, и меня достал – и где-то между его злостью и моей появилась...

«...прореха, – Ярь сел на перила крыльца. – И она пропустила немного сведений».

– Не маши посохом, – тихо повторила я. – Мы иногда уязвимы. Мой посох для ищейцев опасен – посох старшего смотрителя?

«Выходит, да», – помощник склонил хохлатую голову набок.

И выходит, так Сажен намекает, что ему понадобится помощь – не только моё кладбище как западня, но и моя помощь как старшего смотрителя. Для чего?

«Изгоняй не больше чем на пять лет, – Ярь встряхнулся. – Край – чтобы через двадцать лет вернулся. Потому что как дома здесь».

– Наша неведомая хозяйка? – предположила я. – Она возвращается спустя двадцать лет изгнания? Домой? Или всё-таки через пять?

«Или через год», – свистнул он.

– Важно, что она изгнанная, и относительно недавно, – я глотнула чаю. – А их вычёркивают из всех наших списков. Изгнанную бесполезно искать в списках помощников, зато её точно вспомнят – не так уж часто мы кого-то изгоняем. Похоже, он её нашёл, Ярь. Саж её вычислил.

А поймать сил не хватает? Не потому ли он такой злой на весь мир вернулся – попробовал, а не получилось?

«Не удивил, – насмешливо просвиристел Ярь. – Она – хозяйка, а парень – на два года тебя старше. Мальчишка».

– Дед говорил, у ищейцев нет возраста, – напомнила я. – Неважно, сколько им – двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят или сто. Они рано начинают и обучены ловить даже двухсотлетних. Рушен как-то хвастался, что в двадцать два года поймал своего первого столетнего нарушителя. Им главное – быстро вычислить, и неважно, сколько силы и опыта у преступника. Амулет выравнивает их силы. И даёт огромное преимущество, если преступник – это то самое задание. На котором ищейца нельзя убить.

«Или всё же можно», – Ярь нахохлился.

– Написать Рушену? – я допила чай. – Вдруг объяснит. Хоть как-нибудь. Хоть окольными путями. Мы с тобой очень мало знаем об ищейцах. И, кажется, о посохе старшего смотрителя.

«Никому из твоих предков ищейцев убивать не доводилось», – уязвленно свистнул помощник.

– Но ищейцы с этим сталкивались, раз Сажен знает, – я встала.

Если, конечно, это не обычные мои домыслы.

– Доброй ночи, Ярь, – попрощалась я.

«Спокойной, Рдяна».

А дом я закрыла. С некоторых пор мы решили запираться.

Я сполоснула на кухне кружку, поднялась на второй этаж, постояла в коридоре – и вместо спальни пошла в библиотеку. Нет, читать сейчас я ничего не буду – мне осталось поспать в лучшем случае часов шесть. Просто соберу необходимые книги в стопку. Что-то вспомню из дедовых объяснений, просто глянув на название. Что-то пролистаю между делом.

А об остальном расспрошу завтра Блёднара – для начала. И о посохе, и об ищейцах он точно знает больше. Он и учился как надо – в своё время и своим путём почти добрался до посоха старшего, – и по храмовой работе явно много общался с ищейцами.

Не хочу Сажена терять. До скончания времён буду снимать его с «деревьев» последним «мостом», если нужно, лишь бы сберечь. Такими ищейцами не разбрасываются. Таких надо выручать, кормить и отходной стол им при надобности творить.

И вообще он, похоже, начал мне нравиться. Дело своё знает. От проблем не бежит. Без нужды никого не хватает. Скучать не даёт. Слушать и слышать умеет. Обнимать – тоже. И спящим без рубахи на отходном столе выглядит привлекательно.

Ну а бесконечные его «деревья»... Это такая мелочь по сравнению с древними порчами и плесенью во главе с вероятной хозяйкой...

Я сложила справочники на прикроватную тумбочку, закрыла окно, задёрнула шторы, переоделась, забралась под одеяло и моментально уснула без столов и наговоров. И всю ночь мне снилась неуловимая тень в алом, которая неприкаянно блуждала по кладбищу и что-то искала, искала, искала... А где-то вдали, за кладбищенской стеной, выл ветер и зло билась о скалы растревоженная стихия.

И кладбище снова дрожало. Как тогда, когда оно созывало помощников.

Как тогда, когда боялось.