Глава 16

Утром мы с Саженом столкнулись в поперечном коридоре – он, уже собранный, выходил из подвала, я, отчаянно пытаясь проснуться, сползала на первый этаж.

– Защита в порядке. Ну что? – вместо приветствия напряжённо спросил он.

– В смысле? – зевнула я.

Надо было всё-таки на отходной стол лечь, а то эта тень, подозрительно похожая на Гулёну...

– В прямом. Просыпайся!

– Завтракать! – позвала с кухни мама.

Я вдохнула запах блинов и тряхнула головой. И так еле встала, а меня ещё и думать сразу заставляют!

– Ну, я немного поняла про дом и двадцать лет, – я протёрла глаза. – Вернуться домой спустя двадцать лет изгнания. Не поняла, причём тут один год и пять лет... Но ещё поняла, что мой посох для ищейцев опасен. Мне его припрятать куда-то, что ли... – я снова неудержимо зевнула в кулак.

Ищеец в три шага оказался рядом, обхватил ладонью мой затылок. наклонился и поцеловал меня в макушку.

– Умница. Ты точно в одной из своих прошлых жизней была ищейкой. Думай дальше, Рдянка. Копай в этих направлениях, бери всё, до чего дотянешься. И поговори с Блёдом, он многое объяснит – из того, что вам не рассказывают... потому что. И для тебя это будет полезно... и вообще.

Я вяло трепыхнулась. Захотелось прижаться к нему, большому и тёплому, и снова уснуть на недобранные два-три часа. Зимой не встану...

– Куда копать? В моё прошложизненное ищейство тоже?

– Это всё связано, – пояснил Сажен. – Ты только спроси. Вопросы знаешь. А иначе до ответов доберёшься нескоро. Они есть, но в запечатанных сундуках твоего деда. Которые подписаны «Для старшего смотрителя». Тебе до них далеко.

Я едва не проснулась:

– Ты и туда залез?!

– Рад бы, – он отпустил меня и улыбнулся, – но туда – нет. Подходящего следа не нашлось. Но я подозреваю, что там спрятано и почему.

– Завтракать! – снова позвала мама – уже почти угрожающе.

– Всё, убежал, – Сажен вытянул из кармана штанов плащ. – Вечером, если не убьюсь, пойдём в подземелья. Может быть. Не жди меня – не береги силу. Отходной стол – вещь! Другими полезными следами пока займусь.

Я кивнула, ощущая, как во мне стремительно встряхивается и просыпается всё, что недавно отказывалось просто вставать. Пора работать.

– Рёдна, извини, без меня! – крикнул ищеец, пробегая мимо кухни.

– Я тебя вечером силком и с ложки накормлю, во сколько бы и в каком бы состоянии ты ни явился! – сурово пригрозила мама.

Входная дверь тихо хлопнула – показалось, весело.

Я хмыкнула: мама может. И опыта у неё навалом, и не только из-за вечно убегающей меня. Раден тоже такой же. Багрянка – мамина дочка, основательная, хозяйственная и спокойная, а наш младший брат – как я. Вечно лишь бы удрать и вечно где-то пропадает.

Соскучилась...

Блёднар появился на минуту позже меня – едва я села за стол и снова встряхнулась. Помощник устроился на соседнем стуле, пожелал всем доброго утра, вдохнул бодрящий запах чая.

– У меня к вам вопросы, – я решила не тянуть с делом.

Если Сажен так рискнул с подсказками... значит, конец близок. Значит, скоро что-то случится. И мне надо быть готовой. Ко всему.

– Завтрак! – отрезала мама, тоже садясь за стол. – Разговоры – потом.

А на столе уже ждали две тарелки блинчиков и сливочная подливка с пряностями и мелко-мелко порезанными морскими гадами.

– Мам, это важно, – я быстро наполнила свою тарелку блинами.

– Три минуты погоды не сделают, – возразила она, наполняя свою.

Я оглянулась на окно:

– Мстишка с Черемом в любой момент подойдут, а в лесу всё хорошо слышно. Нужно ли им об этом знать? Можно ли?

– Для начала есть наговоры тишины, – Блёднар макнул блин в подливку. – Довольно непростые для нас, но посильные для Яря. А ещё есть правда, которую признают почти все: ни Мстиша, ни Черем на Чёрном кладбище надолго не задержатся. Мстишу с каждым годом всё сильнее зовёт сцена, и она держится здесь лишь из-за долга дружбы. Но как только у нас будет довольно помощников, она сразу же улетит из гнезда. Вероятно, уже нынешней весной. А в Череме бдит явный ищеец, но хватка отца пока сильнее. Если парню не хватит воли, а Див не заметит очевидное, я всё-таки с ним поговорю. Черему скучно на кладбище, он чахнет и дуреет. Дай повод – сразу сбежит. Если они и узнают что-то о старшем смотрительстве, посохах и ищейцах, то оно им будет лишь на пользу.

Конечно, он всё слышал. Но и о хозяйствовании у меня тоже вопросы есть.

– И я хочу послушать, – мама внимательно посмотрела на Блёднара. – Мне, надеюсь, можно?

– Ты давно выбрала свой путь, Рёдна, – кивнул он. – И сворачивать с него не собираешься. Ярь передаст тебе мои слова. Или же мы отдельно вечером поговорим.

«Я против! – не слишком уверенно засвистел Ярь. – Завет старшего смотрителя – знания вместе с посохом! В смысле, по-настоящему с посохом – с достижением звания! Ну или за шаг до него. Но не раньше. Не настолько раньше, Блёд!»

– Ярь, то, что тебе запрещено, мне разрешено, – усмехнулся Блёднар и макнул в подливку очередной блин. – Я всего лишь средний смотритель и никаких клятв прежнему старшему, к счастью, дать не успел. Протестуй сколько хочешь. Но на всякий случай напомню, что Сажен, в отличие от нас, в деле и знает больше. И если он считает, что Рдяне важно узнать тайны старших сейчас, значит, это необходимо. Сегодня. И ни днём позже.

Ярь недовольно засвиристел-засопел, но возражений не нашёл.

Завтрак был очень вкусным и заслуживал большего почтения, а не стремительного поглощения, – но. Дела. И, едва Блёднар вытер усы и кликнул Дарика, на улице зазвучали голоса чёрных смотрителей.

– Беги, – мама собрала посуду. – Перекус я вам с Блёднаром в сумки положила, чай и воду во фляги налила. Обед принесу. Ты не против, если я... чем-нибудь своим займусь? Что мне ближе? Корень высажу там, где вы почистили и за стеной на всякий случай...

– Спасибо за завтрак, – я обняла её. – Делай что хочешь. Не хочешь с невостребованными возиться – не надо, сами потом уберём. Но за стену – только с Ярем. Про плащ помнишь? Только с Ярем. И проверь ещё святилище. А дальше – что хочешь. Если праховые будут – я сама провожу и уберу склепы.

– Или я, – мягко вставил Блёднар, скармливая сонному псу остатки вчерашних гадов.

Дарик по-прежнему много спал и восстанавливался – спасение хозяина ударило по нему сильнее, чем казалось. Пёс то часами носился по лесу, то весь день спал в корзинке у очага и утром просыпался позже нас. Убегался вчера...

– О, хорошо, – мама с облегчением улыбнулась. – За стеной лес пока чистый, потом корень высадим – вам Ярь нужнее. А я по вашим следам пойду. Подлечу покалеченное. Уберу мёртвое. И святилище сейчас проверю.

– Рдянка! – крикнул в окно Черем. – Выходи работать, соня!

– Иду, Чер!

Минуту – собраться, минуту – обняться. И за плесень.

– Начнём, пожалуй, – Блёднар бросил в ближайшую серую тварь светло-рыжее праховое пламя, – с посоха старшего смотрителя и амулета ищейца. По сути своей это вещи одного порядка. Близкородственные. Имеющие схожую природу. Вспомни, когда ты хоронила Зордана и Добряну, амулеты ищейцев были на них, так?

– Да, – кивнула я, уничтожая свою плесень. – И дед говорил, что ищейцев без амулетов хоронить нежелательно. Вот если в завещании покойника сказано, что без – тогда без, а если нет – то амулет обязателен.

– А почему? – встрял Черем.

Брат и сестра крутились поблизости и слушали с явным любопытством. Да, причин многих вещей мы не знаем, нам просто говорят, что так надо, а почему именно так – вопрос. Ответом на который мы редко интересуемся.

– Ищеец – это дух, это призвание, это определённый набор качеств, – объяснил Блёднар. – Без них амулет не заработает как надо или не заработает вообще. Амулет не создаёт ищейца. Он дополняет, усиливает его качества и защищает. Собственно, первые амулеты создали именно для защиты – чтобы жаждущие непотребных дел нечестивцы не вырезали под корень тех немногих, кто бросал им вызов. А после выяснилось удивительное: у амулета и его хозяина возникает очень мощная связь. Почти... духовная, насколько это понятие применимо к вещи. И когда ищеец умирает, амулет уходит в Небытие вместе с ним, как верный пёс. Не рассыпается прахом, как тело и одежда, а уходит. Вместе, повторюсь, с ним. Становится частью его души.

– А потом возвращается? – Мстишка явственно присвистнула и врезала праховым туманом по очередной серой плесени.

– Совершенно верно, – подтвердил Блёднар. – Амулет же становится частью души. Конечно, когда душа взрослеет вместе с новым телом и решает вернуться на прежний путь, ищеец получает новый материальный амулет. Но и старый остаётся при нём – навсегда. И это именно он даёт ищейцу столь мощную защиту от смерти. В духовном амулете остаются частички силы Небытия, и оно или поглощает, или отзеркаливает любую убийственную силу, направленную на его хозяина.

– А если ищеец идёт своим путём каждое своё перерождение? – у Черема горели глаза. – Каждый амулет уходит вместе с ним? И каждый делает его ещё сильнее?

– Да, – Блёднар направился к следующему поражённому гнусью дереву. – Но таких мало. Как бывший смотритель храма Бытия говорю: мало. Наш дух любит разнообразие. Даже десять жизней подряд в шкуре ищейца не указывает на то, что в одиннадцатой душа не захочет нового: ремесленничать, строить корабли, печь хлеб или же торговать на рынке рыбой. Душа по-прежнему будет сильна в схватке с Небытием, но до конца от неё тело не защитит. Наш известный портной силд Славнар явно имеет длинное ищейское прошлое, не то порча поглотила бы его в три дня. А он продержался девять дней и выжил. И выживет. Но если бы его нашли на седмицу позже... Не уверен, Рдяна, что спасли бы.

Я кивнула и посмотрела на свой посох, который для удобства несла под мышкой. Так себе удобство, конечно, плечо давно затекло, зато обе руки свободны.

– То есть, – медленно начала я, вспоминая, как делала посох силде Добряне: она умерла меченым смотрителем, и ей полагалось уходить с посохом, – мы тоже уносим посохи с собой? Они тоже становятся частью наших смотрительских душ?

– А не теряла ли ты родовой посох после ухода деда? – обернувшись ко мне, улыбнулся в усы Блёднар. – И не родился ли в ту ночь, когдаАлнар ушёл, в некой смотрительской семье будущий старший смотритель?

– Теряла! – вперёд меня возбуждённо заявила Мстишка. – Мы с Рдянкой его три дня искали! Весь дом перерыли – от чердака до подвала и первого подземного кольца! Не было посоха! Он сам на третий день внезапно обнаружился в том углу, где всегда при деде Але обитал! Сам! И родился! Чер, ну помнишь, когда дед Алнар умер, в ту же ночь у Ворнара первый сын родился! А Ворн наследует посох! Папа сразу нам сказал: даже не мечтайте, посох уходит к старшему сыну. Ну и к его первому сыну значит. То есть наш малой вернул Рдянке посох, который прихватил дед Алнар? Обалдеть...

Черем потрясённо ругнулся. Я тоже, но про себя.

Конечно, родовой посох невозможно забрать навсегда – он же свит из праха предков и принадлежит Красному. С собой мы забираем свои, обычные, – те, что создаём при посвящении. А родовой всегда должен находиться на кладбище – без него с Красным не управиться. Да, склеп сделаешь, но вот кладбище не уймёшь и не усыпишь. Но всё-таки родовой уходит в Небытие на время... проводить старшего смотрителя? Нет, скорее всего, не только. Но до этих знаний я однажды доберусь сама.

– Чёрному кладбищу нужна мужская рука, – Блёднар быстро спалил плесень. – Исстари хозяева там мужчины, потому Смоляна с посохом и не справилась. И потому кладбище приняло чужака – у Смоли, если я правильно помню, три сестры и одни девчоночки в близкой родне. И исстари же посох передавался от первого к первому. Всё правильно.

В голосе его при этом не было ни намёка на собственное прошлое – ни сожаления, ни грусти. Ничего. Он действительно всё понял, принял и отпустил ненужное. И я хочу. Меня вот до сих пор терзают неприятные мысли, и огонь не помогает справиться с ними так, как с плесенью.

– А теперь, дети, – наставительским тоном изрёк Блёднар, – вспомните-ка те простые вещи, на которые не принято обращать внимания. Например. Наговоры, даже сложные, которые получаются с первого раза. Ритуалы, даже сложные, в которых вы разбираетесь с первого раза. Знаки на покойниках, которые вы учитесь читать вперёд книг. Вспоминайте. Вы себя не осознаёте толком, а уже понимаете, что делать с покойником. А ваши первые слова – это всегда попытки призвать посох. И у большинства это получается уже лет в пять, да? – он подмигнул мне. – Душа ничего не забывает. Душа всё помнит. И любимых людей. И добрых друзей. И свою землю. И своё дело. Мы потомственные не только кровью, но и душой.

– Но почему, Блёд? – Черем так впечатлился, что даже про плесень забыл. Распустил вокруг себя плети тумана и замер. – Почему нам об этом не рассказывают?

– Потому что старший смотритель на кладбище должен быть один, – я сожгла следующую плесень. – И хозяин на кладбище должен быть один. Вы сказали «призвать посох»? Мы, потомственные, не создаём, а призываем – тот, что храним в душах и выносим из Небытия? А дед говорил, хозяину посох не нужен – у хозяина есть свой, внутренний. То есть земля для его создания не нужна. А так получается... мы все изначально хозяева. Мы все можем дорасти до этого уровня и посоха... однажды. В своё время, да?

– Грызня бы началась за главенство, понял? – шикнула на брата Мстишка. – И так едва ли не в каждой семье собачатся, кому быть старшим, и даже завещание предка иногда оспаривают... А знали бы – совсем бы перегрызлись. Всякий же хочет доказать, что он тут первее других, и даже выбор посоха ему не указ. Извини, Блёд.

Вот. Они оба могут почему-то. А я до сих пор от «силда» толком не избавилась. Но это же мелочь, да?

– Ничего, Мстиша. Это одна из причин, – согласился Блёднар. – Есть и другая. К осознанию своей силы прийти надо самому – постепенно, своим ходом и своим умом. Прыгнешь раньше времени выше головы – расшибёшься. Вот когда смотритель приходит к себе-старшему или себе-хозяину – тогда он, конечно, всё узнаёт. И, как правило, от самого себя – ибо, повторюсь, душа всё помнит.

– А почему ты нам заодно с Рдянкой это рассказываешь? – с любопытством спросил Черем. – Ей – понятно. У неё, кажется, время сейчас такое, что если не прыгнешь – родное кладбище не спасёшь. А мы?

– А с вами тоже всё давно понятно, – усмехнулся Блёднар. – Только с утра Рдяне об этом говорил. А ты под окном подслушивал. Меня не проведёшь. Знаешь, сколько я таких нечестивцев за уши переловил?

Черем в ответ ухмыльнулся и шепнул сестре:

– Увидишь, уйду. В склепе я видал это смотрительство и прочее хозяйство...

– Да и я, – тоже почему-то шёпотом ответила Мстишка и подмигнула мне. – Вон, глянь на Рдянку. Носится по своему кладбищу – то с посохом в зубах, то без. Ни пожрать, ни поспать. Ни парня найти. Я с тобой, Чер. А давай весной всё папе скажем и рванём в Нижгород? Ты – в ищейство, я на – сцену... Ну чего мы всё боимся, не убьёт же он нас...

Я украдкой и по-детски показала Мстишке язык. А я, может, нашла парня. Осталось разобраться с хозяйкой, а потом переждать шторма и зазимовать. Выспаться и подумать, тот ли это парень или я погорячилась, так сказать, на безрыбье и от избытка благодарности.

Ну и возвращаясь к парню – снова...

Мы остановились передохнуть и выпить чаю.

– Наши посохи для ищейцев опасны? – я опустила посох на землю и повела затёкшим плечом. – И призванные, и главный смотрительский?

– Призванные – не всегда, – посерьёзнел Блёднар. – Ибо, Рдяна, никто не скажет, сколько жизней ты прожила на земле смотрителей и из скольких посохов свит посох твоей души. Если из многих – то да, а если это вторая-третья твоя судьба – то нет. А вот родовой, – он указал на мой посох, – очень опасен. Он сотворён почти сразу после Разлома. Его десятки раз окунали в Небытие. Он способен пробить любую защиту и уничтожить амулет ищейца. И, соответственно, убить.

Брат с сестрой о чём-то быстро зашептались. А я хмуро посмотрела на посох и поняла намёк Сажена: хозяйка, даже изгнанная, будет сильнее меня, и в решающий момент посох может переметнуться в более подходящие руки. И тогда ищейцу – любому, даже тому самому, из первого поколения, – хозяйку не изловить и не скрутить.

– Как его скрыть? – спросила я прямо. – Дед творил для него сумку – терпеть не мог с собой таскать. Я тоже такую сделала и едва там посох не потеряла. Есть ли что-то ещё?

– Боюсь, что нет, Рдяна. На данный момент – нет, – качнул головой Блёднар и закрутил флягу. И подбодрил: – Но это же когда было? Пять лет назад? Четыре? С тех пор ты прошла долгий путь и многому научилась. И посох приручила – вон, от прежней хозяйки он нос воротит, а как к ней хотел! Попробуй. Рискни. Теперь – можно. Мы же здесь. Поможем с делами, если снова потеряешь. И советом.

– Да, – добавила Мстишка. – Если что, папа согласен, чтобы мы с тобой остались. Он уже и дежурства перекроил. Уйдём – не заметит, – и толкнула брата локтем: – Давай, Чер. Собираемся. В Нижгород. Потом.

– Ночевать на Красном – нет, – я покачала головой. – Ты же Сажена живьём сожрёшь. А он пока ничего не закончил и нужен мне живым.

А может, просто нужен. Но я пока к этому иду. Медленно, печально и вся в сомнениях.

– Он хоть что-нибудь раскопал? – скептично спросила Мстишка, убирая флягу с чаем в сумку.

– Ну... – я помедлила. – Сам-то сказать не может, у них там клятвы, как у нас... Но мне вчера показалось... что всё. Вообще всё, Мстиш.

– Если так, то я была неправа, – хладнокровно признала подруга. – Извинюсь, и наладим общение. Всё равно его теперь с Красного не выселить. Попробуем как-нибудь... не сожрать друг друга. Сажен-то сам, знаешь ли, кого хочешь сожрёт. Это он при тебе такой хороший, потому что его Красное чем-то зацепило. Или всё-таки ты. А так-то он рыба зубастая и хищная, как и всякий беспокойник.

Я метнула на неё предупреждающий взгляд: дескать, давай об этом не здесь и не сейчас. Вон, у Черема уже и глаза заинтересованно загорелись, и уши, как у охотничьего пса, поднялись. Только что стойку не делает на очередную сплетню.

Мстишка предупреждению вняла, повернулась к Блёднару и шустро сменила тему:

– Блёд, а хозяйствование и посохи – они только здесь сильны? Или, как у силда Славнара, могут проявиться вне прежнего пути?

Блёднара, хвала праху, сплетни не интересовали, и пока мы с Мстишкой обсуждали своё, девичье, он уже успел убрать листву, раскидать для мамы метки по вычищенным деревьям и ещё одно пролечить. Меня кольнула совесть. Вообще-то подземелья на сегодня вроде как отменяются, и я тоже полечить могу...

– Посох – нет, – Блёднар перебрался к следующему дереву и зачеркал по земле, рисуя лечебные знаки. – Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа. Вне земли смотрителей он тебя разве что от порчи прикроет, как ищейский амулет. Призывать его и напускать на нерадивых поклонников праховый туман уже не выйдет. А вот хозяйствование – да. Посмотри на Рёдну. У неё самая лучшая в Нижгороде чайная и самые вкусные на всех Сонных островах пироги. Потому что она любит своё дело и вкладывает в него душу. Это и есть хозяйствование – любить, держать в порядке и вкладывать душу. Как ты песни любишь и душу в них вкладываешь. И ни с возрастом, ни с уровнем силы это не связано. Это или есть в тебе, или нет. Но, конечно, хозяина надо найти в себе и ощутить, поверить в него, раскрыть и развить.

Он шепнул наговор, исцеляя дерево, и добродушно предложил:

– А не споёшь? А?

Мстишка спустила на плесень праховый туман и согласилась:

– Потом. За обедом немного. Ну или когда работы не будет. Мы ещё не умеем, как вы, два дела совмещать – петь одно и наговаривать второе.

Я тоже подлечила пару деревьев, задвинула совесть подальше, взяла посох под мышку и отправилась исступлённо жечь плесень.

Ибо. Совместимо ли хозяйствование с порчами? Можно ли одно место любить, а в другом гадить? Сдаётся, что нет. Хозяйка – она же везде хозяйка, значит, всякое кладбище должна прежде всего любить. И не вредить ему ни словом, ни делом.

А хозяйка ли эта самая хозяйка? Или нечто иное? Как думаешь, Ярь?

Тишина.

Друг, а ты чего такой молчаливый сегодня? И так далеко от нас работаешь? Тебе что-то будет – за то, что Блёднар рассказал?

Алые всполохи мелькали очень далеко – почти у самой стены.

«Да нет, не будет. Но и я вроде как виноват и завет предал, – несчастно просвистел Ярь. – Должен был уговорить его молчать... А я позволил...»

– Надеюсь, тебе просто стыдно? – встревожилась я.

«Это не «просто»! – возмутился Ярь. – Мне ОЧЕНЬ стыдно, Рдяна! И мне это надо как-то пережить!» – и гордо замолчал.

Но вспышки прахового огня замелькали ближе.

– Ты всегда можешь спуститься в наш семейный склеп и попросить у деда прощения, – напомнила я. – И сказать – и ему, и себе, – что ничего сделать не мог. Ты же не всесилен. Дед тебя услышит и наверняка поймёт. Он вообще-то сам в сложных случаях рассказывал о том, до чего я не доросла.

«Увы мне, вечная матерь», – мрачно и подражая Сажену просвистел Ярь, и вспышки стали ещё ближе.

Я улыбнулась, сжигая плесень:

– Ты справишься, друг. А если будет совсем тошно, то не молчи, я всегда тебя выслушаю. Хотя бы.

«Будто бы тебе своих проблем мало... – проворчал Ярь. – И своих, смотрительских, и наших».

– В том-то и дело, что они почти все наши, – я перебросила посох из руки в руку и снова сунула под мышку. – И нам надо бдеть, а не в переживаниях тонуть. Соберись.

Помощник просвиристел что-то невнятное, а потом, когда я отошла от своих спутников в поисках очередной плесени, появился из алой вспышки. Невесомо опустился на моё плечо и щекотно прильнул к шее. И я вспомнила, что в таких случаях говорил дед.

– Ярь, – сказала я мягко, – как старший смотритель я полностью одобряю твои действия. И дозволяю тебе и впредь нарушать некоторые заветы старших, когда речь идёт о жизни и смерти, о защите кладбища и нас, его смотрителей.Дозволяю.

Он понятливо свистнул, но остался в прежней позе.

– Утешайся, если помогает, – разрешила я и осторожно пересобрала растрепавшиеся волосы в короткий хвостик.

И дальше так и жгла плесень, пока мама не позвала нас обедать.

– Рдяна, хватит, – она озабоченно посмотрела на меня. – Ребята-то с посохами работают, а ты который день из себя черпаешь. Остановись. Ты слишком бледная и глаза потускнели. И у тебя трое праховых. Оставь плесень нам, хорошо? И сходи в святилище, восполнись. Иначе завтра ни искры не разожжёшь. А ты, Ярь, прекращай страдать и внимательно следи за своим смотрителем. И не только. Полезное дело – лучшее лекарство от хандры, помнишь?

Ярь вспорхнул с моего плеча, исчез в сплетении полуголых ветвей и молча, ожесточённо набросился на серого захватчика. Я сполоснула руки, села за стол и взяла ложку.

– Хорошо, мам.

Обед грозил стать мрачно-молчаливым (из-за меня), но Черем не был бы самим собой, если бы опять не взял общение в свои руки и не развёл всех на разговоры и смех. Даже меня.

В конце концов, у нас прахова хозяйка на пороге, а я ещё не прочитала об изгнаниях. У Блёднара спрашивать постеснялась – и ему эта тема вряд ли приятна, и маме, если благодаря Ярю она слышала об ищейцах, посохах и прочем. А у меня четыре справочника на тумбочке – изгнания краткосрочные, среднесрочные, долгосрочные и вечные.

Вот и займусь. Праховыми. Справками для Управы. И учёбой.

После обеда я забрала у мамы сумку с посудой и пообещала Блёднару покормить и выгулять Дарика. Но сначала – дело.

– Ярь, где праховые?

«Один упокойник, два неспокойника, – свистнул он. – Далеко отсюда. Иди «мостом» на меня».

Я на всякий случай попрощалась с Мстишкой и Черемом и ушла «мостом» сначала к упокойнику. Проводила, убрала склеп, записала в справочнике имя, удалила метку, перезамкнула защиту участка. Ощутила, что да, права мама, хватит из себя черпать, и снова открыла «мост» – в обитель «неспокойников». Проводила, убрала склепы, перезамкнула защиту, оценила количество налетевшей листвы.

– Ярь, отметь, что у неспокойников надо убраться. Но Блёднара не загружай, ему тоже отдыхать надо. Может, я завтра с наговорами пройдусь – это не праховое пламя, много сил не забирает. Просто отметь.

«Хорошо», – отозвался он.

А я вернулась «мостом» домой и взвесила на руке немного потяжелевший посох. Совсем немного – после трёх-то праховых и трёх подряд «мостов». Совсем! А ещё месяц назад я бы с трудом затащила посох домой! Ярь, у нас прорыв!

«От страха, не иначе», – свистнул Ярь.

Я усмехнулась:

– Да хоть бы и так – главное, что есть, да?

«Поздравляю! – торжественно и искренне просвиристел помощник. – Я улетел к плесени».

Принято.

А я – к справкам.

Удивительно, как изменился дом, когда в нём появились люди... Ещё месяц назад я заставляла себя возвращаться домой, а сейчас... Я торопилась в кабинет, хотя меня ждали ненавистные управские документы. А ведь ничего особо не изменилось, если не считать осенних букетов на столах и корзинок с ягодами на подоконниках.

Просто появились люди.

Вот как теперь без них? Они же разъедутся...

«Молча. Примешь новых помощников, – свистнул Ярь. – Познакомишься и привыкнешь. И всего делов».

Да, мама обещала...

На крыльце я почистила одежду от сучков, паутины и праха, а обувь – от лесной грязи. Справки – это полчаса. Посуда – столько же. А дальше? Куда девать полдня – отдать учёбе? Или удивить всех и приготовить ужин? Нет, я удивлю всех, если ужин окажется приличным, а я в оном не уверена. Лучше просто посуду перемою, заварю восстановительный чай и подготовлю для мамы привычный набор из гадов, рыбы и овощей – почищу, порежу, замариную... А она пусть делает из этого своё, красивое и вкусное.

Решено.

Закончив со справками, запросом погодникам, Дариком и заготовками, я поднялась к себе, забрала книги и заглянула в библиотеку. Как же вовремя я навела порядок... Набрав дополнительных справочников о посохах, ищейцах и основании кладбищ, я спустилась на первый этаж и вытащила из кладовки старые одеяла. Восполняться – так восполняться. Сделаю стол на шесть часов, но без сна, и буду читать. А с голоду умереть или не дадут, или у меня всегда с собой «сушёнка».

В святилище стояла тишина, лишь за его границей шелестели на ветру, роняя предпоследние листья, деревья. И снова обошлось без дождя, и снова осеннее солнце отдавало земле своё последнее прощальное тепло. Я расстелила у «гнезда» одеяла, наложила на них наговоры тепла и прошлась по кругу, рисуя восполняющие знаки. А потом нырнула с книгами и чаем в красную дымку и взялась за чтение.

Сгустился сумрак. Прилетел Ярь – нагнал огоньков и принёс в сумке ужин. Не отрываясь от справочников, я проглотила запечённого с овощами гада и напилась чаю. И читала до позднего вечера и погасшего стола – благо меня не беспокоили. Все справочники были мною прочитаны давным-давно, в юности, поэтому вспоминала необходимое я быстро. А вместе с ним – и пояснения деда, и случайно обронённые им слова, и подслушанное.

А после я лежала на одеялах, закинув руки за голову, смотрела на колкое звёздное небо, вспоминала – и понимала.

«Меня работа греет! Я в неё душу вкладываю!» – защищался вчера Сажен, и это тоже подсказка, которую я не заметила.

«Амулет становится частью души», – пояснил Блёднар.

Вкладывай душу в своё дело – и то, что ты любишь и бережёшь, обзаведётся крохотной частичкой души. Сначала твоей. А после к ней добавится вторая и последующие, и неважно, с чем ты работаешь – с амулетом ищейца или с землёй. И так у вещи появится своя душа. Таинственная и непостижимая душа Красного – это частички наших смотрительских душ. Каждого, кто искренне любил эту землю.

– Да, Ярь? – тихо спросила я. – Это ты? Свитый из сотен смотрительских душ?

Ярь что-то тихо и нежно засвиристел.

Это и ты – тоже. Вас тут несколько, потому что мы разные. Кто-то любил землю и строил склепы – и вкладывал душу в землю. Кто-то заботился о порядке – и вкладывал душу в Яря. А кто-то создавал ритуалы и знаки – и они вложили душу в создание родового посоха. А ещё есть сонная сила – и святилище, и душа святилища, которую я слышала здесь дважды.

Что нужно на кладбищах изгнаннице? Вероятно, она всё-таки надеется стать хозяйкой. А что сказал Блёднар? «Посох, Мстиша, на сцене тебе пригодится только для образа». Изгнанной нечем управлять, не над чем хозяйствовать. А душу вкладывать и создавать своё она либо не хочет, либо не умеет, либо уже нечего вкладывать. Силы – как у хозяйки, а вот души... С душой явно проблемы.

– Ей нужен кто-то из вас, да? – я села. – Ей нет места ни на одном из восьми кладбищ, зато вокруг нас хватает островов с сонной силой. Бери, осваивай, создавай. Но без души в земле кладбище не оживёт по-настоящему. Оно будет просто островом, куском земли... а не другом – помощником и защитником. А раз свою душу не вложить... она пытается украсть то, что создано другими смотрителями?

Да кто она, прах её забери, такая? Откуда у неё власть над кладбищами?

Ярь тихо и свистяще выдохнул: показалось, с облегчением. Пусть с подсказками, но до всего я дошла сама. И ему не нужно нарушать заветы, объясняя запретное.

Я сложила в сумку книги, задержала в руках справочник по ищейству и снова вспомнила:

– И ещё Гулёна... Если она была ищейкой, может, ей всё-таки нужен амулет. Любой, даже чужой. Чтобы почуять его силу и вспомнить себя. Ищейцы же не всегда беспокойники.

– Или ей нужен тот, кто творит амулеты, – на границе святилища по щиколотку в алой дымке стоял Сажен. – Чтобы потребовать у ремесленника новый. И наконец-то обрести покой, и наконец-то уйти.