Глава 19

Я бегом взлетела по лестнице. Давление в груди усилилось – что-то отчаянно скреблось, ныло, дёргало в области сердца. На мгновение я замерла в коридоре второго этажа. Нет, тут нельзя, тут мама... И побежала дальше. На третий этаж. И на чердак. Захлопнула дверь, набросила на неё наговор и окунулась в запах трав и ягод. Они свисали с потолка вениками и выглядывали из открытых сундуков охапками, темнели, высушенные, в корзинках на полках.

И здесь, среди знакомых с детства запахов, стало чуть легче. Я выронила посох, оперлась руками о колени и продышалась. Отпустило, но буквально на минуту. Как только я выдохнула и расслабилась, во мне опять всё заскреблось и почему-то стало жарко. Я сбросила куртку, рванула, распахивая рубаху... и поняла, что мне хочется сделать то же самое с собой – сорвать кожу, распахнуть грудную клетку, выпустить на волю сердце...

«Рдянка! – отчаянно засвистел Ярь. – Праховое пламя! Слей силу! Помнишь, как раньше!»

Да. Когда мы растём, растёт и сила. Растёт тело – её становится больше. Растёт опыт – её становится ещё больше. Не так, как сейчас, но похоже – тоже распирает. А почему сейчас так... Потому что пять лет я береглась. Я боялась – а вдруг покойник, а меня не хватит на работу с посохом. Работала понемногу с землёй, но с ней ты всё делишь пополам – половина её силы, половина твоей. Но я росла. И сила росла – и скапливалась, скапливалась... А серая плесень забрала лишь то, что выплеснулось на поверхность. В глубине её ещё так много...

Я раскрыла ладони, выпуская мерцающие крупинки праха. И, как из углей, из них вспыхнуло пламя. Больше. Ещё больше. И ещё. Я растила его и растила – сливала туда силу и сливала. Кажется, до бесконечности. Она хлестала из меня, сметая плотину за плотиной, которых я за эти пять лет создаластолько...

Пламя взметнулось почти до потолка, и я очнулась от резкого запаха подпаленных трав. Поспешно развела руки в стороны, растягивая огненное полотно, и не сразу поверила своим глазам. Праховые крупицы складывались в знаки – и писали, писали, писали... А я, изумлённо распахнув глаза, читала. Узнавала. Понимала. И снова понимала. И снова.

Душа всё помнит, заметил Блёднар. И когда мы приходим к себе-старшему или себе-хозяину, то учимся у себя. И узнаём всё – от себя.

По полотну пробежали последние знаки, и прах снова беспорядочно закрутился крохотными вихрями. Но я уже поняла. И вспомнила ещё кое-что полезное – для момента «сейчас».

Спасибо, Блёд... Да, ни с возрастом, ни с опытом хозяйствование не связано. Или оно есть, или его нет. И то, что подсказали знаки, я могу сделать сейчас – без вреда для себя. Без страха. Без сомнений. Всё равно слитую в пламя силу я обратно в себя уже не впихну. И без неё не обеднею.

Я тщательно свернула полотно в небольшой «узелок», наговором застегнула рубаху, накинула на плечи куртку, подняла посох. И позвала:

– Ярь? Жду тебя в святилище. Немедленно.

Помощник что-то испуганно засвиристел в ответ, но я уже открыла «мост» и вышла у «гнезда». Вонзила посох в землю и тихо повторила:

– Ярь. Иди сюда. Немедленно.

Помощник появился из алой вспышки – дрожащий, от страха огромный донельзя.

– Знаю, – я успокаивающе улыбнулась, – тебе страшно. Изначально же никакой четвёрки – ты, земля, посох, святилище – не было. Было одно целое. Один дух Красного, который создали своим трудом и любовью к земле мои предки. Она всё-таки что-то украла, да, эта тварь? Бабушка не успела спрятать посох... вовремя. И вас разорвало на части, и она стащила частичку Красного для своего Серого кладбища. Потому что хозяйство хочет, а сама вкладывать душу в своё не может. Или не умеет. Или уже нечего. Я вас соберу. Не бойся. Ты забыл, каково это – когда ты не один... и я забыла. За пять лет, Ярь, совсем забыла. Это нестрашно – положиться на кого-то, кто такой же, как ты или даже сильнее тебя. Нестрашно стать частью большего и позволить кому-то стать частью тебя. Просто положись. Поверь. Сядь.

Ярь уменьшился и, дрожа, сел на навершие посоха. А я снова растянула полотно и пустила праховое пламя по посоху – наверх, к Ярю, и вниз – в землю и в святилище.

Алым полыхнуло резко и мощно, до слепоты. Благодарно задрожала земля. Потеплел воздух в святилище. Загудел посох. Свистяще пискнул Ярь. А когда зрение вернулось... показалось, ничего не изменилось. Ярь сидел на посохе – всё так же и всё такой же. Земля подрагивала. Знаки горели. И даже «гнездо» уцелело, и плющ с него никуда не делся.

Но что-то всё же стало неуловимо иным. Как перед рассветом – когда ещё темно, но уже лучше и чётче видны предметы. Проявляются цвета. Тихо-тихо, робко, щебечут первые птицы. А по кромке неба разгорается багряная полоса зари.

Кладбище просыпалось. Потягивалась земля. Пульсировало под моими ногами сильное сердце. Согревал руки новым теплом посох. А Ярь замерцал, заискрил алым. Он неуверенно открыл сияющие глаза и тихо свистнул:

«Вспомнил!» – и исчез в яркой вспышке.

Я улыбнулась, закинула на плечо внезапно лёгкий посох и побрела домой. По новому Красному очень хотелось пройтись пешком – прогуляться, подышать им, прочувствовать его. Но – утро. Я не спала почти сутки. Завтра опять кому-то дежурить за меня и подземелья под вопросом. Хотя... Я чувствовала себя прекрасно. Легко-легко – того и гляди взлечу. И усталость во мне приятная – чудесная расслабленность от завершения сложного, но очень нужного дела.

И ничто больше не жгло, не распирало... и не болело. Я поправила посох, прислушалась к себе и, проглотив обиду, шёпотом попросила у силды Моряны прощения за жестокость. Ведь именно так и чувствуют себя покойники – когда их распирает от излишков силы. И сон их от этого спасает, помогая пережить страшное и уйти тихо. Но терпение – многолетнее терпение для долгого сна – есть не у всех.

А ещё новые знания добавили полотну мазков, и я чётче увидела то, что было. Что есть. И что будет. И поняла, что делать дальше. Недавний рассказ Блёднара о храме Небытия, неприкаянных и преступниках плюс кое-какие древние умения кладбищ – да, это выход.

– Ярь, а помнишь тот красный справочник про святилища? Да-да, четвёртый том, который вы с дедом всю жизнь от меня прятали. Верни. Сейчас же. Не время беречь мою нежную девичью душу от страшных знаний. Какое время, Ярь, такие и книги. Верни. Да, обещаю, что без нужды ими не воспользуюсь. Только чтобы спасти наше – между прочим! – с тобой кладбище. И будь другом, заканчивай бояться.

А мне... Нет, страшно не было. Разве что чуть-чуть. Как когда я на «мост» первый раз шагнула – боязно, что там, в неизвестности, но дух захватывает больше. Опасное состояние. Но и мне уже не пятнадцать лет.

Осталось узнать одно: потомственная наша «Жалёна» смотрительница или обученная чужачка. Если потомственная, будет сложно. Если нет... тоже. Я младше и слабее... однако я на своей земле. И, в отличие от бабушки, настороже. Наблюдаю. И при случае попробую достать Сажена.

Со стороны дома потянуло травяным дымком. Я вынырнула из-под сплетения ветвей и улыбнулась. Мама, уставшая и сонная, сидела на крыльце и мелкими глотками пила чай. А рядом с ней тихо булькал большой чайник и стояла вторая чашка. И Ярь маме, конечно, обо всём доложил.

Я подошла, села рядом, опустила посох, взяла горячую чашку и лишь тогда поняла, что озябла. Осень, в отличие от нового дня, клонилась к закату, и пропитанный красной дымкой воздух был сырым, терпким, колючим. Почти морозным. Да, скоро шторма. Сегодня же – подземелья, раз обещала. А после – проверка защиты от штормов. Между делом.

– Ты знала? – я глотнула чаю и повернулась к маме. – Знала, что у нас украли?

– Подозревала, – отозвалась она, кутаясь в плащ. – Твоё воспитание заботило меня больше собственного обучения. И так вечно не хватало на тебя времени: ухожу – ты ещё спишь, возвращаюсь – уже, плюс ночные дежурства... Отец, кажется, предчувствовал, что после мамы посох перейдёт ко мне, и нарочно заваливал делами, чтобы я больше работала своим посохом, чтобы он рвал связи с посохом старшего. Мне не хватило знаний понять. Я лишь заметила, что после смерти мамы кладбище изменилось.

«И я всё забыл», – вставил Ярь.

– Да, и Ярь забыл, – кивнула мама. – Не всё, урывками он помнил, но в его огромных знаниях появились пробелы. Что-то он позже вспомнил, а что-то потерялось навсегда. И ещё кое-какие неприятные изменения случились. Святилище стало требовать больше сил. Знаки гаснуть чаще. Покойники хуже спать. Мама... наверное, знала. Но никаких объяснений не оставила. Не успела. Как и прабабушка.

Она допила чай, поставила чашку на ступеньку и обняла колени:

– Я только сейчас поняла, Рдяна, что бабушка делала и отчего она так быстро ушла. Всего-то два года хозяйкой... Она поздно обрела то, до чего ты добралась сейчас, а у нас всего меньше, чем у молодых, – силы, души, желания делиться... В бабушке осталось очень мало, а она постоянно что-то делала в святилище – тогда я не понимала, что именно, а подсмотреть не удавалось. Но оно полыхало каждый месяц – как недавно. А бабушка буквально за два года сгорела. Всё отдала и ушла. Мама, точно помню, ничего подобного не делала.

А меня царапнуло.

– Что значит «у нас»? – возмутилась я. – Ты почему себя в старухи записала? Тебе всего-то пятьдесят три!

Мама качнула головой:

– Когда понимаешь, сколько лет твоему старшему ребёнку, и видишь, какой он теперь большой и сильный... Ладно, Рдяна, не о том речь. Мы не поняли, чего лишились в тот день, когда исчезла моя мама. Я и сейчас с трудом это осознаю... да и ты, кажется, до конца не поняла. Это... всё ещё надо ощутить. Прочувствовать. И сберечь, – её взгляд стал жёстким.

Я потянулась к чайнику и разлила остатки чая.

Мама взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – бодро ответила я. – Правда, очень хорошо. Даже лучше, чем после восполняющего круга. Надо к штормам готовиться, мам.

– Надо поспать, – строго поправила она. – Всем. Признаюсь сразу, что добавила в чай слабое снотворное. И не только тебе. Всем. Всем выспаться надо. Я подежурю, а когда Блёд проснётся, посплю. Хотя вот бы кого на сутки уложить – вообще не спит.

Меня кольнуло стыдом. Я же так и не передала ему слова Яря и уточнения по договору... Вот он и пытается побольше успеть и сделать – нужного, красивого...

– Мам, увидишь Блёднара – объясни, что никто его отсюда в Небытие не выгонит, – сказала я неловко. – Он уйдёт, когда сам захочет – завтра, через год или через сто лет. Красное согласно видеть его среди своих помощников... как можно дольше.

– Прекрасная новость, – мама улыбнулась. – Лучший помощник – и лучший наставник из всех, кого я знаю. И кого бы хотела видеть в твоих помощниках и наставниках. Подарок судьбы.

Я кивнула. Да, если бы не Блёднар... ничего бы этого сейчас не было.

– И Сажен, – мама словно прочитала мои мысли и дополнила их своими замечаниями. – Вы поругались? Ты на него, убегая, зверем посмотрела, он потом сам не свой вокруг дома шатался. Помню, Рдян, ваши отношения – не моё дело. Но сейчас не то время, чтобы обижаться. Поговорите, хорошо? Он отличный парень и очень хочет нам помочь. И, согласись, помогает. Поговорите. А потом обижайся хоть всю жизнь.

Я вздохнула и снова кивнула. Наверное, он не так уж виноват. Наверное, это, как Блёд намекнул, его всезнающее начальство чудит. Но, прах, можно же на это намекнуть? Или нельзя? Совсем-совсем?

Снотворное начало действовать. Я зевнула в рукав и уточнила:

– На сколько?

– Пять часов, – мама допила чай, встала и взяла чайник. – А проснёшься – будто десять проспала. И в постель давай. Без разговоров.

И правда – как десять часов проспала... Когда я открыла глаза, ходики показывали всего-то начало одиннадцатого, а у меня было ощущение, что я проспала без просыпу всю ночь. И не унимала неприкаянного, и не допрашивала душу силды Моряны...

«...и вообще», – насмешливо свистнул Ярь.

Я улыбнулась и села:

– Ну как ты, друг?

«Штопаю, – пояснил он. – Вернее, шью лоскутное одеяло из воспоминаний. А ещё чувствую сердце, – и строже доложил: – На кладбище порядок. Чужаков нет. Блёд убрал склеп Моряны и сейчас лечит лес. Рёдна спит. Сажен завтракает и читает справочник – о святилищах, между прочим».

– Нашу вспышку, значит, видел, – я встала с постели.

И сначала увидела требуемый справочник – он зловеще краснел с прикроватной тумбочки. Потом – посох, который почему-то находился в моей комнате, у дверного косяка. А после – себя, в помятой одежде.

Так. Помыться, переодеться, поесть – и в подземелье. Наверное, это последнее, чем я могу помочь ищейцу. А дальше, видимо, расходимся: он ищет, думает и ловит, я вспоминаю, читаю и защищаю. Как получится. У нас обоих. А обижаться... Да, в общем-то, не на что. Сама придумала – сама поверила. Он мне ничего не говорил. И, кстати, ничего не обещал – кроме того, что поймает эту сволочь.

Когда я, прихватив посох, спустилась на кухню, Сажен ожесточённо поглощал тушёных с овощами гадов и столь же ожесточённо читал. Явно пытаясь отыскать в справочнике то, чего там нет.

– Доброе утро, – я остановилась у стола.

Ищеец поздоровался и глянул на меня настороженно. Да, что за этим последует? Вариантов много. Могу возмутиться: намекал, что они всё знают, а на самом деле главного не имеют. Могу снова молча вызвериться. Могу и посохом добавить. Могу просто посохом приголубить.

А могу...

– В подземелье идём? – я перехватила посох. – Если да, метку надо делать сейчас. Тебе полчаса к ней привыкать. Успеешь доесть.

Сажен молча отложил книгу, отодвинул тарелку, закатал левый рукав тёмной рубахи и протянул руку: делай, мол. Я, шепча наговор, провела навершием по ищейскому запястью – по похоронной метке, по «синякам» старых меток. Саж знал, как делаются метки, и вовремя поворачивал руку, подставляя то бок, то тыльную сторону, то другой бок. Пока на смуглой коже не замерцали три ряда красных знаков.

– Добро пожаловать обратно в смотрители, – не удержалась я, опуская посох. – На три часа, но всё же. А может, подумаешь и бросишь свою поганую работу.

Ищеец усмехнулся:

– Нельзя, Рдянка. Дел много, – и, прижав пальцами метку, он прищурился на знаки, напрягся до вздувшихся на запястьях вен.

И я услышала его голос в себе, как голос Яря, – глухой, далёкий, но внятный: «О погоде, Рдяна. О неприкаянном. И немного о подземелье. Или молчи. И никаких удивлённых или обиженных глаз».

О как... Я отвернулась, ставя посох у двери. Они что, не только под клятвами, но ещё и под надзором?.. Ну ладно. Погода – это тоже важно.

– Мне погодники так и не ответили, – я взяла с мойки тарелку. – А ты что-нибудь знаешь? Противоштормовая защита вшита в основную защиту стены, а она же сейчас с прорехами. Если шторма близко, нам надо срочно восстанавливаться. Хотя бы по южной стене – чаще всего первый шторм приходит с юга.

– Пока ничего, – легкомысленным тоном отозвался Сажен, придвигая тарелку. – Ни плохого, ни хорошего.

Значит, на моё усмотрение...

Кстати, о защите. О которой я, разумеется, забегавшись, забыла. И не вспомнила бы, кабы не скорые шторма – и незваные «гости». Плесень и случайные покойники продолжали удивлять – они не только создавали нам массу проблем. Они ещё и давали подсказки. О сути Серого кладбища. И о входах-выходах.

Я наполнила тарелку гадами в овощах, налила чай, села за стол, восстановила в памяти все детали древней легенды. И, не глядя на Сажена, осторожно начала:

– Ты же помнишь, что мы ставили праховую защиту? Так вот, Саж. Если в неё до сих пор никто не вляпался, даже наш вчерашний лекарь, значит, тайные входы на кладбище есть за стеной, – я прожевала гада, по-прежнему глядя в тарелку, и добавила: – В окрестных лесах, возможно, сохранились старые колодцы. По легенде, когда мои предки пришли на Красный остров, он был гол, пуст и непригоден для жизни – пунцовая плесень сожрала весь лес, с трудом выживал лишь плющ. И водяных жил не хватало, поэтому их выводили на поверхность через колодцы, где и закрепляли воду наговорами. А стена появилась позже колодцев. Которые делалиоченьглубокими и сообщающимися. По сути... под землёй создали кладовую для воды. Широкие заговорённые коридоры, к которым подводили жилы со всего острова, и длинные ямы наверху для сбора дождевой воды.

Я глянула на Сажена искоса, отметила вдохновенную улыбку и повторила:

– Деревьев не было, поэтому и воды почти не было. Чтобы не зависеть от места появления очередной слабой жилы, коридоры проложили с северной оконечности до южной, с западной до восточной, с накопителем в середине, откуда наговорами призывали воду в нужную часть острова. Позже, когда плесень победили, а лес пустил крепкие корни, накопитель и части коридоров стали склепами. Ну а остальное засыпали, заговорили, чтобы земля не перенасыщалась влагой и не заболачивалась...

Я вернулась к завтраку и снова глянула на ищейца, а он так на меня смотрел, словно сейчас расцелует. Нет, поцелует. И не в макушку по-приятельски, как недавно. И я, в общем-то... не против. Как ни удивительно.

– Я скоро! – Сажен, бросив вилку, исчез из-за стола.

Хлопнула входная дверь. Я улыбнулась и снова взялась за гадов в овощах. Очень, кстати, вкусных. Ну и пока полчаса не истекли...

– Ярь, а спроси у Блёднара, что он думает о неприкаянном, порче и прочем.

Ярь через минуту просвистел:

«Порча подчинения работает как отходной стол – питается излишками силы. Поэтому человек с ней может жить очень долго. Но есть один момент. Если человек силён волей и подозревает подчинение, то сопротивляется. И теряет много сил. Блёд полагает, что Жалёнина сестрица действительно пыталась спасти лекаря – не хотела терять полезную игрушку. Переливание сил иногда помогает, даже если это силы покойника. Но лекарь, видимо, слишком сильно надорвался, сопротивляясь, и порча его добила».

И после паузы добавил:

«И ещё. Блёд заметил, что сила Небытия обрезает связи с родными по крови. Второго близнеца выявить почти невозможно. Небытие меняет кровь и стирает родственность, но внешнее сходство часто сохраняется. Как и сходство в наговорах и иных следах. Изделия Жалёны и её сестры будут похожими, как оттиски. Словно почти одними руками созданные. Разницу заметит лишь тот, кто знает о близнеце. Теперь ищейцы знают точно».

– То есть мы всё-таки пригодились, – с иронией заметила я. – Хоть нас и считают в расследовании явно лишними и недостойными сведений.

Вернувшийся Сажен посмотрел на меня с предостережением. Я пожала плечами: мол, ну ладно. Отставила пустую тарелку и посмотрела на ходики.

– Как ощущения, Саж?

– Почти готов, – скупо ответил он и вернулся к завтраку, который ему никак не давали прикончить.

В третий раз я мешать не стала. Молча пила чай, грызла печенье и вспоминала планы шести подземных колец. Нет, пожалуй, семи. Пара склепов из тех, в которых покопалась Гулёна, уже на седьмом подземном кольце. Если ему действительно нужны её следы, значит, придётся спускаться и туда.

Надеюсь, трёх часов ищейцу хватит. Второй раз я в подземелья не полезу – других дел навалом.

Сажену прилетело что-то почтовое – на столе вспух клубок из молний, из которого выпал туманный лоскут. Потом второй. Потом третий. Ищеец пил чай, вбирал лоскуток за лоскутком и дёргался всё больше. Я даже заподозрила отказ: сейчас бросит, что у него другие дела, и улетит. Но – нет.

– Идём? – он встал и убрал грязную посуду в мойку.

– Соберусь, – я тоже встала. – Если что, ниже третьего кольца холодно.

А значит, куртка, шарф, сапоги и наговоры тепла под одежду. Сумку с водой, зельями и перекусом на всякий случай. Карты. Ну и посох – да, с тобой, друг, мы позже обязательно пообщаемся.

Сажен спустился в подвал первым – он честно проверял его несколько раз в день, раз жить напросился. Когда я подошла к открытой двери, ищеец уже спускался по лестнице, со всех сторон подсвеченный красным.

Раньше так далеко он не заходил, поэтому, конечно, сразу начал интересоваться:

– Рдян, а здесь что? А тут?

– Сначала – просто подвал, – я закрыла дверь и разожгла на ладони праховое пламя. – С одной стороны семейный склеп и наши отходные столы, с другой «холодные» и «ледяные» кладовые. Раньше в доме жило много людей – и семьи смотрителей, и помощники, – а подвал маленький. Поэтому всё в одном месте. В комнаты не лезь, может ошпарить. В семейный склеп вход лишь для кровных или посвящённых. Меня подожди.

– Столы же ледяные, зачем ещё и в подвале лежать? – искренне поразился он.

Я спустилась по лестнице и пояснила:

– Здесь стол питается от святилища. Дома отходной стол – часов на шесть-восемь, а в подвале спишь седмицами, как в склепе. Я первой иду.

Сажен прижался к стене, и я протиснулась мимо него вперёд. И заметила, как недовольно и болезненно он сощурился на свет.

– Не нравится – отставай, – я выше подняла пламя. – На первом кольце ещё темнее, и мне без света там никак. И, Саж, береги голову. Мои предки были немногим выше меня.

– Мелкие, – хмыкнул ищеец.

– Нормальные, – с достоинством отрезала я, подходя к последней двери, за которой скрывалась лестница на первое подземное кольцо. – Это вы большие.

– И какие у вас об этом легенды? – весело спросил Сажен. – Почему на материках все люди... крупные, а на островах... поменьше?

Отвлекает, явно. Знает же прекрасно все наши общепринятые легенды.

– Нас больше влезало в лодки во время Разлома, – я шепнула наговор и открыла дверь. – На месте одного материкового парня спокойно устроятся две-три островные девицы. Плюс мы легче, а значит, можем взять в дорогу больше еды и воды. Так мы выжили, дошли до островов и коварно их захватили, напитавшись силой. И когда материковые ребята добрались до нас, было поздно. А как у вас?

– Вообще-то, Рдянка, я уже почти местный, – поправил он. – Но на материках говорят, что вам не хватило ни силы, ни, извини, роста и веса, чтобы отбить уцелевшие после Разлома сухие участки земли с пресной водой и едой. И выбора у вас не осталось – только плыть на чём придётся в поисках новых земель. А дальше так же: вы напитались силой и коварно заполонили острова. Материковым только и осталось, что встраиваться в ваше общество. Чудесная сила решила вопрос в вашу пользу сразу, хотя вы и... небольшие.

Ладно, посмотришь на него или дядю Дива – и признаёшь: ну мелкие, да. Зато в нас души много.

– Дальше, – я придержала дверь, – начинается первое подземное кольцо. Без нужды не болтаем и говорим тихо. Там все спят. И пожалуйста, не лезь вперёд меня. Если куда-то потянет, просто покажи. Заглянем.

Ищеец кивнул и, пригибаясь, вошёл в длинный и узкий, озарённый факелами коридор вслед за мной. Сразу же опустился на колени, и его окутало густое серое облако. Я попятилась, не сводя с него любопытных глаз. Интересно же! Сажен что-то забормотал, облако сгустилось, и, клянусь, на его туманных краях появились морды крупных собак. Псы повели носами и резво рванули по коридору, увлекая облако за собой.

– Идём дальше, – он осторожно встал. – На второе кольцо.

– И это всё? – удивлённо ляпнула я.

Сажен улыбнулся:

– Нет, не всё. Сейчас они будут искать. А найдут – или принесут в зубах, или укажут, где лежит, и я загляну туда на обратном пути. Зачем терять время, обшаривая каждый склеп, когда есть помощники? – и быстро сменил тему: – До какого кольца спускаем? До шестого?

– До седьмого, – поправила я. – Там два или три склепа из тех, в которых побывала Гулёна. Или тебе нужно ниже?

– Да нет, всё правильно, – согласился ищеец.

И моргнул – медленно опустил ресницы, как ночью, в склепе Моряны. Когда показывал: да, он меня услышал. Да. Ему нужно ниже. Но почему-то вслух об этом лучше не говорить.

У меня появилось отвратительное ощущение слежки – точно из каждого факела и даже из моего прахового огня за нами наблюдают. Я нервно поёжилась. Сажен сунул руку в карман штанов, что-то там нащупал и выразительно шевельнул бровями: дескать, тихо.

– Зябко, – проворчала я, снова ёжась и плотнее запахивая куртку. – Меня-то работа не греет. Дальше – так дальше. Вон в ту дверь. Здесь спуски на следующий круг через каждые пять склепов.

Мы спускались всё ниже и ниже. На каждом кольце ищеец творил помощников, что-то сжимал в кармане штанов и давал понять: идём дальше. С каждым новым кольцом мне становилось всё холоднее, а Сажен, наоборот, на шестом кольце слегка вспотел. А на седьмом кольце он снял плащ и набросил на мои плечи – дескать, и грейся, и носи.

Я не гордая – я закуталась до кончика носа, быстро согрелась и открыла дверь на следующую лестницу. Ищеец подмигнул: мол, погоди. Что-то шепнул, и узкий коридор заполнили туманные псы.

– Ничего... – озабоченно произнёс он. – Давай на всякий случай осмотрим следующее кольцо. Ещё час у нас есть.

На самом деле мы управились за полчаса. Но ладно, час так час. Наверное, мои внутренние ходики врут. Бывает.

Мы быстро спустились на восьмое кольцо. Всё тот же тесный коридор, красные факелы, наши кривые тени, едва заметные выступы дверей, но уже гораздо меньше воздуха, чем кольцом выше. И пока Сажен выпускал на волю туманных псов, я прошептала наговор, притягивая воздух из верхних колец к нам.

– Погоди, – ищеец достал карту, развернул, посмотрел, посуровел: – А разве Вещен Сух не здесь?

Я напряглась:

– А зачем тебе силд Вещен?

– Нужен, – коротко ответил он тоном, не терпящим возражений.

А я бы, как старший смотритель, возразила, но по красноречивому взгляду поняла, что не стоит.

– Саж, он на двенадцатом кольце, – сдержанно сообщила я. – Ты какую карту взял? Столетней давности? Да и тогда он уже на десятом кольце спал.

– Вот я дурак... – пробормотал Сажен и сердито сплюнул: – Ну точно, старая! Права твоя мама, отдыхать надо... Хоть немного. Совсем голова не работает... Рдянка, бегом вниз.

Я подавила раздражение, молча дошла до лестницы, открыла наговором дверь и поспешила, насколько позволял огромный ищейский плащ, вниз. На ходу шепнула наговор, утягивая за собой воздух. И сразу направилась к следующей лестнице. И к следующей. Пока не оказалась на двенадцатом кольце.

– Всё, Рдянка, – ищеец снова сунул руку в карман штанов и довольно ухмыльнулся. – Здесь можно поговорить нормально.

– В смысле? – я нахмурилась. – Что это за сцена? Со старой картой? Да ты же и без карт, поди, знаешь, где кто спит! И лучше меня!

– Да, знаю, – без тени самодовольства ответил он. – Но мы, к счастью, не амулеты, а люди, поэтому начальство прощает нам досадные промахи под названием «перепутал», если промах не окончился провалом. А вот привлечения сторонних лиц к расследованию не прощает. Я тебя привлёк, и это едва не стоило мне амулета. Иссен вовремя вступился и заявил, что раз запрос написан на моё имя, значит, мне и расследовать, и другого ищейца ему не предлагать. Потом, конечно, проблемы будут, но мне на это «потом» плевать. Главное, чтобы меня не отправили под домашний надзор до разбирательств сейчас.

– А... здесь?.. – я почему-то посмотрела на потолок. – Здесь что, говорить можно?

– Ниже десятого кольца наши амулеты для слежки недоступны, – Сажен хлопнул по карману штанов. – Там, – он тоже указал на потолок, – и подслушивают, и наблюдают, а здесь – всё, беззвучная тьма. Проверено. У нас осталось всего два неизученных склепа – твой и Златена.

– Но мы же отсюда не сразу не уйдём, – я поёжилась. – Неужели они поверят, что ты молчал и только работал?

– Во-первых, да, – ищеец усмехнулся. – Я внял начальственным угрозам, испугался, что лишусь любимой работы, и буду паинькой. А во-вторых, пусть докажут. Если ты не сдашь меня случайным словом, всё обойдётся. В наших головах они шарить не могут, допрашивать нас без веских обвинений и провалов тоже. Но вообще-то, – он расправил плечи, – я сам уйду. Достали со своими надзорами и дряхлыми законами. Мы быстрее бы справились, если бы ты больше знала. Ни одно всезнающее начальство не понимает кладбище лучше его потомственного смотрителя. Достаточно было заговорить про Гулёну и помочь тебе с воспоминаниями, чтобы найти того, кого мы искали бы ещё лет пятьсот. Вещен Сух – её отец.

– О... – изумилась я.

А Сажен повернулся, ощупал стену со склепами, посчитал выступы и легко стукнул по выбранному:

– Откроешь? Он пуст и соседей нет. Поговорим нормально.

– Что, и клятвы тут тоже не работают? – я подошла и поёрзала под тяжёлым плащом, высвобождая посох. Праховое пламя подплыло за мной.

– А ты не знаешь? – он хмыкнул. – К сожалению, работают. Но мы с тобой сотворили хорошую прореху, кое на что я могу намекнуть, и ты за эти дни научилась замечать подсказки. А предысторию расскажу свободно – она известна в Нижгороде давным-давно. Да и ты что-то слышала от Черема – наверняка. Но у тебя слишком много работы, чтобы обращать внимание на его бесконечные сплетни.

В стене открылся узкий лаз. Но прежде чем нырнуть в склеп, я требовательно посмотрела на ищейца, в очередной раз понимая:

– Вы не успеваете?

– Та, кого ты прозвала хозяйкой, – старший смотритель храма Небытия, – хмуро ответил Сажен. – В отставке, но это звание и привилегии остаются за человеком до праха. А таких людей без очень серьёзных доказательств даже на допрос не пригласить. Даже подозревать в нехорошем – грешно, преступно и чревато лёгкими, но поучительными порчами. Мелкие следы у нас есть, а тех самых серьёзных доказательств нет. И времени, Рдян, считай, нет. Если вдруг мы... – он вдруг запнулся и торопливо закончил: – Ты должна всё о ней узнать. На всякий дурацкий случай – всё.