Глава 22
Сначала появилось ощущение пустоты. Лютой тишины. Словно мир замолчал – и окружающий, и внутренний. Потом пришло воспоминание: я это уже проходила. Когда? Когда родители сдали посохи. Когда дед ушёл. Когда родные голоса замолчали. Исчезли – и из мира, и из меня.
Сейчас... молчал Ярь. И молчало Красное.
И от страха за них я очнулась. На скамейке у дома. Не понимая, что я здесь делаю. Не помня, что случилось. Я вышла из дома. После этого – тьма. Я не помнила, что делала (и делала ли что-нибудь), и не понимала, почему сижу на скамейке... когда мне надо в святилище.
Да. Надо проведать святилище и наполнить или обновить сонные знаки. «Старички» тянут из них очень много силы. Но прежде понять, почему молчит Ярь. И что, прах всё побери, случилось с Красным кладбищем.
Я попыталась вскочить и выронила посох. Тело не слушалось – деревянные пальцы, выпустив посох, замерли в полускрюченном состоянии. Но в голове стремительно прояснялось – как после пробуждения, когда ты и сам проснулся, и отлично выспался. Рядом никого не было, и, не теряя времени, я быстро оценила своё состояние.
Это очевидная порча подчинения – та самая. Земля защищает своего смотрителя, амулет тоже не дремлет, поэтому пострадало лишь тело. Которому достаточно споткнуться или чихнуть – и всё, оно свободно.
Сейчас кладбище... спит. Всего лишь. Я ощущала его сон так же, как сон родового посоха. В точности таким же – чутко дремлющим, но готовым проснуться по первому зову. Я подозревала вечеринку из безумных покойников – которую устроила бы я. А более опытная чудесница поступила и сложнее, и проще – той же порчей подчинения заставила кладбище и всех, кто сейчас касается его земли, уснуть. Это очень трудная работа, но старшему смотрителю Небытия по плечу.
А мне как хозяйке Красного кладбища по плечу его пробуждение. И ничего особенного делать не нужно – кладбище само о себе позаботится, для этого достаточно капли крови потомственного смотрителя.
Губы не слушались, голос тоже. Но последние сложные дни научили меня и этому – безмолвным наговорам. И вчера, штопая прорехи в защите, я уже могла и с Ярем беседовать, и повторять одни и те же наговоры. Сейчас даже проще – никто не отвлекает. Как часть кладбища Ярь, конечно же, спит. Значит, надо простоподумать. Произнести про себя простой наговор «кровь к крови» – потому что Красное пропитано нашей кровью.
С третьего раза получилось – кровь обильно пошла носом и потекла по водоотталкивающим тканям шарфа, куртки, штанов. Одежда не забрала ни капли, всё ушло на землю. И сразу же я остановила кровотечение и убрала наговором его следы, закрыла глаза и сосредоточилась.
Красное, просыпайся. Просыпайся! Но тихо. Не сияй, не подавай признаков жизни.Она не должна понять, ясно?И буди всех, кого она усыпила. Где Блёднар и мама? Ещё внизу и не спят? Упокоили «старика» и закрывают сонными наговорами подземные кольца? Нет, не зови. Пока я одна, то выкручусь. А если она приставит посох к маминому горлу, я сломаюсь. Сразу же отдам всё и даже больше.
Закрой, Красное. Обоих закрой в подземелье. И не свети. Вот так. Словно ты спишь и ничего не случилось. И не вмешивайся пока. Рано. Где она? А ищейцы? По местам? Их сон не взял, только слегка разморило? Так наподдай... да хоть тем же плющом. Всё, замерли.
Замерли!
Оказывается, это его детский голосок звучал в святилище. И теперь, после обмена силой, я начала Красное и слышать почти как Яря, и понимать. Но главное, оно тоже меня слышало и понимало. «Разговор» отнимал у кладбища бездну сил, то есть потом... Потом мы найдём способ. Или нет. Неважно. Лишь бы сейчас нам обоим на всё хватило и слов, и сил.
Молчим, Красное.
Старуха, прозванная хозяйкой, показалась на тропе – худая, прямая как палка. И когда она приблизилась к цветку-колодцу, я наконец смогла рассмотреть разорительницу кладбищ. Серый плащ болтался на ней, как на вешалке, а в остальном – действительно, почти Жалёна. Неудивительно, что знакомой показалась. Высокий лоб, выпуклые светлые глаза, впалые щёки, острый нос. А седые волосы коротко острижены – ещё короче, чем у меня. Тонкие губы поджаты. А в руке – мерцающий серый посох.
– Извини, Рдяна, – хрипловато сказала хозяйка. – За порчу. Иначе от тебя было бы слишком много проблем. А убивать смотрителей не дело. Красному нужен хороший смотритель, – её взгляд упал на мой посох, – в будущем. Родовой, конечно, у Рёдны, а она сама – в подземелье. Я толкнула в бок пару староспящих – опять же, чтобы никого не убивать.
Прах, какое благородство...
– Не веришь, – она усмехнулась и сунула посох в колодец. – Твоё право. Но мне всего лишь нужна сила для своего кладбища, – и с иронией поблагодарила: – Спасибо за колодцы. Я знала, что Жале не хватит сил на порчу, изъяны всплывут, а ты не посмеешь отказать ищейцам. Но и без защиты остаться не рискнёшь. Так и вышло. Порча разъела остатки защиты древних подземных ходов, а твои колодцы дадут силу моей земле.Готовуюсилу. Создающую. Увы, во мне её слишком мало. Хоть костьми ляг, хоть прахом пойди – не поможет. В моём случае – нет.
Серый посох запульсировал, вбирая силу колодца, а цветок начал стремительно тускнеть и уменьшаться.
– Именно ритуально захороненный прах предков делает сырую силу земли послушной, насыщенной иготовой– для покойников, – продолжала она рассеянно. – Исконная сонная сила-то для живых, как и первые отходные столы. А для сна покойников землю подготовить надобно – наговорами, ритуалами, знаками... Силой первых покойников. И душой кладбища. И моему острову эта сила крайне необходима. Не то ж не будут спать-то как надо – долго-долго. А я, Рдянушка, одна. Легко тебе, скажи, одной крутилось? То-то. Но тебе хотя бы Ярь помогал. А мне ты поможешь. Немножко.
Вот же тварь, а, всё просчитала...
– Ищейцы закрыли Серый остров, – старуха улыбнулась. – Но он там не один. Я нашла цепь островов – такую же, как наши. Девять почти готовых кладбищ – насыщай, обустраивай и владей. А псы наши блохастые обнаружили лишь Серый. Самый крупный, да, самый удобный. Но я не гордая. Для начала мне подойдёт любой. У меня будет своё кладбище. Но – и скажи ищейским псам за это спасибо, Рдяна, – мне придётся снова забрать у вас то, что я забирала почти тридцать лет назад. Иначе сегодня я заглянула бы лишь за силой колодцев. И никто бы не пострадал. Моё Серое же почти-почти готовое... – она покачала головой.
Да что ты говоришь...
Страха не было. Только та самая злость, которая всегда делала меня собранной и спокойной. Красное живо и проснулось, мои смотрители живы и в безопасности, Яря разбудить несложно – или кровью, или праховым пламенем, как посох. А за себя на своей земле мне нестрашно.
Совсем.
Но я бы ответила, однако могла лишь тупо таращиться на хозяйку и зло думать. Громко думать. И на моём лице, как заметил Сажен, всё написано – даже на застывшем из-за порчи. И хозяйка читала меня как открытую книгу.
– Злись – не злись, – она вертела посохом, словно морского гада на огне жарила, – а я своё доделаю. В храм Небытия мне уже нельзя... по здоровью. В храм Бытия тоже – Небытия через край. Ремесло – тоска зелёная. И остаётся лишь кладбище. Тебе повезло, Рдяна, ты наследная. А что делать чужакам? Всю жизнь на побегушках? Скрываясь и подчиняясь тем, кто слабее? Не имея возможности развернуться и раскрыться – по-настоящему?
Вообще-то... имея. И Блёднар тому примером. Нужно просто уметь договариваться.
–Я – хозяйка!– надменно сверкнули выпуклые глаза.
И это объясняло буквально всё.
А мама объяснила ещё кое-что – тогда, на крыльце, в день своего возвращения на Красное кладбище. У нас, молодых, всего много – силы, души. И есть что отдавать, и не жалко. А этой, с позволения сказать, хозяйке... жалко? Вдруг не хватит самой, вдруг в Небытие затянет? Зря тогда тратилась, если повладеть и поиграть не успела?
А Блёднар после объяснил ещё больше. Хозяйствование неотделимо от любви – к своей земле, к своему делу. И без желания отдавать, дарить и вкладывать душу хозяйкой не стать. Можно возомнить себя ею, ощущая в душе мощный уровень силы, но стать – нет. По-настоящему – нет.
И эта карга так и не стала. Застряла в старшем смотрительстве Небытия. Которое она почему-то приняла за истинное хозяйствование.
Старуха посмотрела на меня зло, и я ответила тем же злым взглядом, нарочно распаляя себя ещё больше. Чтобы она лишь одно намерение смогла прочитать: я так зла, что убила бы на месте, если бы могла. Чтобы глубинную правду – о пробудившемся Красном, обо мне-хозяйке и о родовом посохе, который находится от неё в двух шагах, – она не узнала.
И она не узнала.
– Не бойся, – старуха выдернула посох из цветка, и колодец осыпался прахом. – Не трать душевные силы на то, что не можешь изменить. Они понадобятся тебе для Красного... позже. Давай уж закончим да разойдёмся миром. Встань!
Я послушно встала, не чувствуя ни рук, ни ног, ни холода. Колодец погас, дымка и плющ не светились, и кладбище закуталось в непривычный мрак, лишь в голых ветвях испуганно метались огоньки силы да тускло подмигивали факелы. И по шороху ветвей я поняла – ветрено. Очень ветрено. Как бы штормом не накрыло.
– Успеем, – заметила эта «хозяйка», – пара часов до закрытия «мостов» у нас есть. Иди к следующему колодцу. Иди!
Я деревянно, пошатываясь, побрела впереди неё вдоль дома.
– Шевелись! – последовал тычок посохом в спину для бодрости. – Сама виновата. Не спуталась бы с ищейцем – сидела бы сейчас в управской темнице. Поспала бы пару дней – да домой, к покойникам своим и посоху. Знаешь, что его нельзя выносить с Красного? И я бы совсем кроху от него отщипнула – кроху души. Вы бы с матерью, вернувшись, и не заметили.
Всё-таки да, доносы в Управу на нас с мамой как на нерадивых смотрителей, пара дней разбирательств, а в дом старуха проникла бы через подвал – за посохом. Почему раньше не решалась? Вероятно, отщипнуть – не просто отщипнуть, это ритуал и время. Чтобы побольше забрать. Чтобы наверняка заполучить живую душу – и без помощи Гулёны.
Кстати, а где Гулёна? Неужели сработала ищейская приманка на отцовские вещи? И мной эта сволочь сейчас, конечно, прикрывается от ищейцев. Начнут ли они действовать, пока в мою спину упирается посох? А вот... не знаю. Сажен обещал поймать преступницу. О сохранности моей жизни он не говорил.
Прах... Впредь буду предусмотрительнее.
Следующий колодец-куст старуха опустошила быстрее первого. Затем пришёл черёд третьего колодца – и вновь она забрала всю силу подчистую. А после уничтожения четвёртого хозяйка провела рукой по плащу, утепляясь наговором, озабоченно посмотрела на подвижные макушки деревьев и ласково улыбнулась:
– Рдянушка, а где Рёдна? Ей давным-давно пора сладить со староспящими и вернуться. Не позабыла же она за пятнадцать-то всего лишь лет основы смотрительства. Где она сейчас? Отвечай! – последние слова стегнули хлыстом.
В моей голове взорвалась боль, я покачнулась и неузнаваемо скрипучим голосом сообщила:
– В подземелье. Закрывает кольца сонными знаками.
Боль – не зря, боль – чтобы не солгала. А мне и не соврать. Они с Блёднаром действительно добавляют покойникам сна.
Колодцы померкли. Огоньки силы сносило ветром и утягивало в небо. Кладбище погрузилось во мрак, лишь белёсая дымка, обнимая колени, слабо очерчивала тропы. И я так надеялась в темноте и тумане споткнуться... Призвать посох – десять слов, открыть «мост» – пять, и всё, я далеко. И у ищейцев полная свобода действий. Но старуха и это предусмотрела.
– Дальше иди, – посох вновь упёрся в мою спину. – И шагай аккуратно, так, как ты помнишь тропы. Подождём. Мне нужен ваш родовой посох.
Удивила... А если не дождёшься? Рискнёшь пойти в святилище? Там же тоже есть кое-что очень тебе нужное. Ярь, родовой посох, святилище – одно целое.
– Зачем тебе святилище? – переспросила она. – И почему ты не внизу? Кому как не помощникам закрывать кольца! Старший смотритель в столь неспокойное время обязан быть на кладбище!
Я моментально закрыла едкую мысль злостью и деревянно произнесла:
– Знаки надо обновить. В святилище. «Старики» пьют много силы. Это моя работа. Как среднего смотрителя.
– Не врёшь, – удивилась старуха. – С твоим-то дедом у тебя сопротивляемость повыше должна быть, а ты совсем размазня, оказывается. Неудивительно, что ищеец тебя под себя подмял.
Я подавила выплеск злости в зародыше. С ищейцами я после поговорю. Сейчас важно другое. И я направила свою пресловутую сопротивляемость на одно-единственное мощное намерение: работа превыше всего. Иди прахом, сволочь, мне надо в святилище.
– Жаль, – она разочарованно отвернулась, – в Алнаре было столько силы, столько огня... А девки обе слабые – что ты, что Рёдна. Что она сдалась, что ты даже не дёргаешься. Жаль.
Мы отправились к последнему колодцу. И я сразу подумала о...
– Нет, – старуха снова ткнула меня посохом. – Твой дед сам изгнал дочь. Порча – да, моя. Чем убивать помощников, проще их выгнать или отвести. Но отношения семейные я подпортила, признаюсь. Не нужна мне тут хозяйка – это моё кладбище. Отношения – да, а вот изгнал он сам. Обиделся. Я уж и вам хотела подпортить, чтоб он тебя к мамке выселил, да не успела. Помер Алнар, мир его праху, – и глянула на меня с усмешкой: – Повезло тебе. Не прибрала я его к рукам вовремя, не то бы честно здесь хозяйкой стала. Да заподозрил он что-то. И жену свою слишком уж любил, никого в своё сердце не пускал. Выгнал.
...но поздно. А ты со своими порчами... Почему нас не извела? Почему по одному не перебила? Да, на своей земле мы защищены. Но не сидим же мы на кладбище безвылазно. При жизни деда точно не сидели. Подловила в городе – и всё. Зачем столько сложностей?
Старуха сунула посох в последний колодец:
– Нельзя. На кладбище должен быть потомственный. Обязательно. На вашей крови держится защита... и не только, – она вздохнула с сожалением: – Лишь вы его слышите – по-настоящему. Мы, пришлые, – нет. Лишь вас оно слушается – одной крови земля с вами. Пока вы рядом, кладбище – послушный котик, а как уйдёте – сразу безумец. Нельзя им без вас, – и неохотно признала: – И клятвы, Рдянушка. Даже изгнанные не могут вам, кровным, опасно навредить. Пока вы смотрители кладбища – нет.
Как же вовремя я заволновалась из-за мамы... И как правильно она решила вернуться...
Последний колодец у дома иссяк. Старуха прикрыла глаза и провела рукой по плащу, снова закутываясь в утепление, – погода зверела на глазах. Я холода не ощущала, но по своему покрасневшему носу и шуму деревьев поняла, что всё. Во-первых, шторм на пороге. А во-вторых, дай мне сейчас посох и свободу, сбежать уже не смогу – наверняка окоченела.
– Где Рёдна? – повернулась ко мне хозяйка.
– В подземелье, – привычно отозвалась я.
Она нехотя опустилась на колени и провела ладонью по земле.
– Плохо, – старуха с трудом встала, тяжело опираясь о посох. – Сами виноваты. Хотела чуть-чуть забрать от посоха, пару росточков... А теперь придётся забирать куст. Знаешь, что такое душа кладбища, Рдянушка?
Ну так... в общих чертах.
– Конечно, знаешь. Это частички ваших душ, – она придержала бьющийся на ветру капюшон. – То, что вам не жалко отдать и вложить. То, что вы можете после возместить в себе, чтобы душа оставалась цельной. И для вас полезно, чтобы душа не обрастала мешающими работе качествами и способностями. И души кладбищ тоже резать надобно – чтобы они не разрастались и наполнялись лишними качествами. Не то ж им тесно станет. Не то же дальше захотят пойти – за пределы островов, познавая новый мир.
Дед рассказывал иначе, но с тем же смыслом. И следить за ростом духа можем только мы, потомственные, и проводить «обрезку» тоже – вроде как.
– А вот нет, – старуха усмехнулась. – Как видишь, нет, резать и мы могём. Хозяева же. Я то и делала у вас, на всех восьми кладбищах, по чуть-чуть, чтобы никто не заметил. Вашу же работу, между прочим, делала! А лучше всего забирать через посох или помощников – вы с ними часто общаетесь, много качеств им передаёте. И не понимаете этого. Не замечаете. Но коль так – коль посох сокрыт... – она снова ткнула меня в спину и велела: – В святилище идём. Там мелочи нет, лишь крупные старые кусты... – и сердито сплюнула: – Сами виноваты. Не спутались бы с ищейцами, не закрыли бы они Серый остров... Я бы лишь силу забрала. Остальное уже давно срослось с землёй, укоренилось и взошло. Лишь силы для подкормки недоставало – чтоб побыстрее разрасталось. Ну, чего встала? В святилище! Прямой тропой! Да быстро! Буря «мосты» вот-вот перекроет!
Шторм и верно набирал силу – ветер разогнал дымку и путался в ногах, макушки деревьев ходили ходуном, звёзды скрылись за чернотой тяжёлых туч, вдали нарастал рокот моря. А у нас защита на северной стене с прорехами! И общую защиту не поднять, пока всё не починишь!
Красное, буди Яря! Пусть летит штопать! Срочно! А сюда чтобы не совался! Не хватало ещё, чтобы эта тварь из него половину души высосала!
Кладбище мелко вздрогнуло. Старуха, точно что-то заподозрив, поотстала, снова коснулась ладонью земли.
– Сильное, ворочается... – проворчала она не то недовольно, не то с уважением. – Своего спасти хочет. Ничего-ничего. Завершаю.
А что будет с Красным, если она лишит силы святилище? Потеря части духа нам однозначно аукнется – всеобщим пробуждением точно. Как нам покойников спать укладывать – да в шторм?.. Прах... Саж, только опоздай... Метку своего точно заберу, а то и изгоню. Обещал – справляйся! Добыча добровольно идёт на место казни. Дело за вами.
Я надеялась, что в лесу точно споткнусь, но старуха наговором успокоила ветер, и по тропе до святилища мы добрались без происшествий. А перед границей она снова ткнула меня посохом в спину:
– Открывай. Да меня заведи. И только дёрнись... Я тоже старые книги читаю. Знаю, что псами блохастыми тут заготовлено. Знаю, сколько их тут по кустам сидит и моей ошибки ждёт. Рядом будешь. Ни на шаг не отойдёшь, пока своё не заберу, поняла?
Меня едва не накрыло, как остров штормом, отчаянием. В святилище же никому нет хода... Даже Сажену – он же непосвящённый! Как они меня оттуда вытащат?.. А меня святилище не тронет... или, если угроза перевесит верность, сожжёт вместе с чужаком.
Ледяная костлявая ладонь вцепилась в мою:
– Заходи, ну!
Тело подчинилось: губы шепнули наговор, ноги шагнули за границу. В тепло и безветрие святилища, где земля пылала от знаков, плющ недовольно шуршал на стене, а места было так мало...
– Сюда, – посох указал на островок земли впритирку к ближайшему знаку. – Здесь стой и не смей шевелиться.
Всего пять спасительных шагов до границы – всего лишь... Но я замерла, не в состоянии даже, чтоб его, чихнуть. А старуха, обойдя знаки, остановилась у огрызка стены и вонзила посох в землю. И мне бы за ней наблюдать, а я в изумлении вытаращилась на плющ. Которого оказалось внезапно много. Очень много. Прежде он обтягивал стену тонкой сетчатой перчаткой, а сейчас обвивал толстой шерстяной ниткой в несколько слоёв и местами вспучивался... пузырями. Дрожащими, жужжащими. Невозможно красными и сияющими пуще прежнего.
– Неплохо... – прошептала старуха. – Рёдна сшила разорванное, надо же... Раскрыла в себе хозяйку – и так быстро... Так много души и... силы. Нет-нет... – жуткий немигающий взгляд уставился на меня. – Это не она! Это ты! Малявка! Сила молодая и свежая! Ты – хозяйка! И посох... – в выпученных глазах мелькнуло безумие. – У тебя! Ты его скрыла! Ты...
Вокруг её посоха вихрем закрутился серый прах, а земля под ногами окуталась туманом.
– Отдай посох! – приказала она. – Отдай мне свой посох!
Ну свой так свой... Я протянула руку, мысленно шепнула наговор, и в моей деревянной ладони появился мой посох – среднего смотрителя.
– Бери, – предложила я равнодушно. – Мой посох.
Безумие заискрило – и в выцветших глазах, и на навершии посоха.
– Зря, – сипло шепнула старуха. – Зря издеваешься. Знаю где. С сердцем вырву. Без обид, Рдянушка. Сама виновата.
Она вскинула посох – и в тот же момент из земли вырвался клубок горячего пара, а плющ выбросил длинную ветвь. Старуха тонко вскрикнула и несолидно подскочила, а плющ выхватил из её рук посох и с победным шелестом уволок добычу. Скрыл в своей пульсирующей утробе. И засиял ещё ярче.
– Псы блохастые... – она, подхватив плащ, запрыгала с ноги на ногу, точно на раскалённых угольях. – Твари серые... Ведь подпорчу же... Нарочно вернусь и подпорчу... Я всем вам амулеты делала, все лазейки знаю...
Новое серое облако подхватило хозяйку и приподняло над землёй. Она, пошатываясь, выпрямилась, протянула руку, призвала новый посох – но и его в тот же момент постигла участь первого. Плющ снова выкинул длинную плеть и без стеснения вырвал посох из старушечьих пальцев.
Она повернулась и зашипела рассерженной кошкой. Плющ в ответ выкинул короткую плеть, донельзя напоминающую... язык. Да он её дразнит! Старуха моментально разожгла серый огонь и зло зашептала усиливающие наговоры. А плющ вспучился пузырём, как готовая к обороне плесень, и в воздухе ощутимо запахло острым.
Спалит же, испугалась за своего внезапного помощника я. Но серый огонь врезался в «гнездо» и облаком праха осел на землю. А по ветвям плюща пробежали дорожки нашего, красного прахового пламени, и растение снова показало язык: мол, достань!
И святилище, и шторм, и тем более я были забыты. Старуха вытянула из-за пазухи потрёпанный свиток, развернула его и начала быстро-быстро читать наговор. Плющ воинственно окутался облаком праховых искр. А я вдруг услышала шорох – тихий-тихий шорох листьев. Словно ветер гонял по святилищу опавшую листву.
Которой здесь вообще-то нет! Ни листочка, я лично за этим слежу!
Во мне шевельнусь надежда. Пока старуха занята и без посоха... По моим пальцам скользнули тёплые плети плюща – того самого, которого я гоняла наговорами... и вообще. Друг, если ты сейчас вытащишь меня отсюда или хотя бы уронишь, а дальше я сама... Дружить будем, клянусь прахом! От окон гонять буду, конечно, но любя. Очень любя!
Плющ обвил меня, сжал в тугих кольцах, приподнял над землёй и выкинул за границу святилища. Он действовал так быстро, что я даже испугаться не успела: только что стояла у знаков, и вот уже вместо плюща меня обхватили знакомые руки, оттаскивая ещё дальше.
– Живая? – шепнул Сажен.
Ответить я не успела. По границе святилища пробежало пламя и взметнулось к небесам, закрыло небо куполом, заискрило зло – Красное запечатывало святилище. А из темноты вынырнул силд Дивнар – почему-то без посоха, босой, в закатанных до колен штанах и тёмной рубахе навыпуск. Стремительно приблизившись к границе, он коснулся огня и зашептал наговор. На большом пальце левой руки сверкнул перстень. И сразу же раздался такой жуткий вой...
Вообще-то это положено делать мне. И нужные наговоры в том самом справочнике есть. Но я бы... не смогла. И все это понимали. И сделал тот, кто смог. А я так и стояла, вжавшись в ищейца... и понимала, что пару следующих ночей проведу на отходном столе. И нескоро забуду эти звериные, полные лютой боли вопли. Она, конечно, сволочь... но эти крики...
После третьего наговора пламя с воем поутихли, граница стала прозрачной, но что творилось в святилище, я не увидела – Сажен закрыл мои глаза ладонью.
– Хватит с тебя, – пояснил он напряжённо. – Ты трупов-то обычных боишься. Грейся лучше. Очухивайся, Рдянка.
Дядя Див продолжал шептать наговоры. Ну а я... грелась. И наконец-то ощутила собственное тело – ещё деревянное, но уже чувствительное и словно бы с песком под кожей. И со всех сторон окутанное туманным ищейским теплом, которое не брал даже ветер.
Ветер! Шторм! Защита! Ярь!
«Я всё сделал, – свистнул Ярь. – Прорехи закрыты, защита поднята, противоштормовая дополнительная тоже. «Старички» спят, на кладбище спокойно. Наши поднимаются из склепов».
И меня сразу как отпустило... Это для меня важнее пойманных преступников, казней и прочего – чтобы мои не пострадали.
– С тобой всё в порядке? – с тревогой спросила я. – Она до тебя не добралась?
«Руки коротки, – весело просвиристел он. – Не переживай. Не только ты приготовилась и всё знала. Красное тоже».
Дядя Див замолчал, и Сажен убрал ладонь с моих глаз. Я немедленно осмотрелась. Небо искрило далёкими молниями, но макушки деревьев больше не гнуло. Плющ знакомо обвивал «гнездо». Дядя Див обтачивал чёрным прахом массивный тёмный кувшин. Сонные знаки полыхали пуще прежнего, напитавшись чужой силой. Святилище сияло, точно туда нагнали сотни огоньков силы. Мой посох, оброненный в полёте, испарился.
А земля довольно урчала и потягивалась, как сытый хищник. И кладбище привычно светилось – от макушек деревьев, в которых резвились огоньки, до обнимающей колени багряной туманной дымки. И, само собой, плюща.
– Саж, а что вы сделали с плющом? – шёпотом поинтересовалась я.
– Не мы, – отозвался ищеец. – Это Блёд. Раз ты запретила ему переступать порог святилища как смотрителю кладбища, он помог нам как смотритель Бытия. И на остатках силы поговорил с единственным существом, которое обитало в святилище и не вызывало подозрений. С плющом. Помнишь, я говорил, что он полон тайн? Плющ услышал Блёда и согласился помочь.
– Но он сожрал её посох, Саж! – я повернулась и подняла голову. – Даже два! Два призванных смотрительских посоха! Видел?
– Видел, – он опустил взгляд и улыбнулся. – Плющ здесь хозяин, он на своей земле, а она – пришлая, чужачка. Кто будет сильнее? Конечно, свой.
Лицо спокойное, но теперь, когда спали остатки порчи, я ощущала, как подрагивают обнимающие меня руки. Они всё-таки не железные, эти ищейцы. А ведь вся их затея едва не пошла прахом – ещё и потому, что старая тварь делала ищейские амулеты и знала их слабые места. И чудом не успела ничего «подпортить», лишь попыталась усыпить вместе с Красным – да я не дремала. Но – не будь у меня амулета против порчи подчинения...
– Перестань, – я сжала его напряжённые запястья. – Сложилось же всё худо-бедно. И Блёд, и плющ, и шторм...
Дядя Див накрыл кувшин ладонью и снова начал наговаривать.
– Шторм мы нагнали, – Сажен обнял меня крепче. – Кратковременный. Иначе она до последнего ждала бы Рёдну, чтобы обменять тебя на посох. Безумие, как ты помнишь, ослабляет все клятвы. Запрещающие вредить смотрителям – тоже. А до предзимних штормов ещё дня три. Рёдна в подземелье за это время с ума бы сошла даже рядом с Блёдом. Ну и землю мы прогревали. Немного до твоего непроизвольного движения оставалось, но плющ всех опередил. А в остальном... – он скривился. – Едва не подвели. Извини, Рдянка.
Я повернулась боком и ткнулась лбом в его плечо: ладно тебе... И с иронией уточнила:
– Что, прежде все подобные дела проходили по плану, да?
Ищеец фыркнул:
– Ни одного. Все с неожиданностями, неприятностями и на грани провала. С чудесниками всегда сложно. С хозяйками кладбищ – тоже. Что со старыми, что с молодыми.
И это он тоже слышал. Ну и пусть.
– Ну и что? – проворчала я. – И всю жизнь бы молчала. Имею право.
Голос дяди Дива изменился, став низким-низким, скрипучим. Я насторожилась и оглянулась. Это не наши наговоры. Наши – певучие скороговорки, а это... А что он вообще делает?
– Силд Дивнар ни по каким морям торговцем не ходил, Рдянка, – заговорщически прошептал Сажен. – Он придумал эту легенду, чтобы его не боялись. Угадаешь, где прежде служил твой дядя Див?
– Храм Небытия? – поняла я и растерянно посмотрела на высоченную, сейчас особенно чёрную фигуру силда Дивнара. – А это... Это зачем, Саж?
– Привязывает дух к праху, чтобы не удрал, – пояснил он. – А после мы её допросим. Свитки по-прежнему не найдены, а их важно вернуть в храм. Она готовила Красное кладбище как самое малонаселённое для постоянного разорения – и постоянно разоряла, и сама в этом призналась. Но её логово не здесь. Мы всё перевернули – не здесь.
– На Жёлтом? – я помрачнела. – Да?
– Дух расскажет, – просто ответил ищеец. – Пока никого не обвиняем.
Силд Дивнар снова резко заскрежетал – как ножом по стеклу, – и в тот же момент по небу разлилось ярко-синее свечение.
– Поймал! – Сажен встрепенулся. – Иссен поймал Гулёну! Сработали оттиски!
– А кто она всё-таки? – я подняла голову. – Или это тоже клятвы?
– Теперь – нет, – он заметно расслабился. – Нам, работающим с ищейской силой, разрешено менять дело раз в двадцать лет, а лучше позже. Чтобы новое успело вытеснить старое. Чтобы в человеке обитала лишь одна сила. Отголоски прежней остаются, но очень слабые. Небытие, Бытие, ремесло, кладбище – естественная сила, она живёт в чудеснике изначально. С храма на кладбище и в мастерскую хоть каждый год бегай. А ищейство – сила искусственная, и соперников она не любит. А запрету этому всё те же лет пятьсот, и появился он как раз после Гулёны. Если человек из года в год мечется туда-сюда – то в храм, то в ищейство, то на кладбище, то снова в ищейство, – он напитывается естественными и искусственной силами одинаково. И то, что в итоге получается, когда они сливаются в поток... Для начала он убивает носителя. А после даёт новые необъяснимые способности.
– Силд Иссен знал, конечно, – я неодобрительно поджала губы. – Не мог знать. И молчал.
– На свободе Гулёна не убила ни одного смотрителя, поэтому на Синем кладбище не беспокоились, – Сажен посмурнел. – Да, гуляет. А с первыми же штормами возвращается в родной склеп и спит десятилетиями. Иссен читал в дневниках отца, что Гулёну каждый раз осматривали и не находили ни следа чужого праха. Она не слушалась ни смотрителей кладбищ, ни смотрителей Небытия. Никто не верил, что её можно использовать. Пока Гулёна не пропала. Исчезла из своего склепа, изредка появляясь на разных кладбищах перед штормами. И тогда же начали погибать смотрители. Но доказательств причастности Гулёны, как ты знаешь, не было. Вот Иссен и молчал.
Силд Дивнар замолчал и резко хлопнул ладонью по боку кувшина. Ищеец тут же напрягся, отпустил меня и отступил на полшага. Ну и, в общем-то... Я стою. Нормально. Жива-здорова, хвала праху, и тело снова полностью моё и даже отогрелось как надо.
А всё равно хотелось обратно. К нему. Под плащ и чтоб обняли. Это от нервов и усталости. Пройдёт. Наверное.
– Держи, Саж, – дядя Див небрежно бросил ищейцу кувшин, который тот ловко поймал. – На допрос вас будет час. С Гулёной помочь? Право праха братья-смотрители оставили за мной навсегда, как и амулет с частичкой силы, – и глянул на меня – не то настороженно, не то хмуро, не то виновато.
– Иссен привлёк кого-то из своих, – Сажен спрятал кувшин в карман плаща. – Справимся. Спасибо, – улыбнулся мне и полушутя-полусерьёзно сказал: – Увы, вечная матерь, работа зовёт. До штормов не жди, а после приду каяться. Долго и нудно.
– Ну давай, – я ухмыльнулась. Кое-как дотянулась до его щеки, поцеловала и тихо поблагодарила: – Спасибо, Саж. За всё.
– Да ерунда, – как обычно отозвался он и утёк туманным следом.
А силд Дивнар не спешил уходить и смотрел на меня с прищуром и мягкой иронией. Как я отнесусь к нему теперь? Когда знаю, кем он был... да и вообще-то кем остался – палачом с правом праха, с правом стирать в прах и живых, и покойников любым способом и без ущерба для себя? И от таких действительно шарахались: считалось, что смерть ходит за ними верным псом и метит каждого, кто по глупости оказался рядом.
Но, прах, это же мой дядя Див! Я считала вторым отцом, и он всегда любил меня как родную. А главное, я же знала – чуяла, что и убивал он, и есть у него право убивать. Не зря же мрачно шутила по этому поводу. Нечему удивляться. Глупо бояться, ну!
– Дядь Див, ты извини, а? – я виновато ткнулась лбом в его грудь.
– Рдянка... – большая ладонь взъерошила мои растрёпанные волосы. – Ты же никому не скажешь?
– Никому! – заверила я. – А что, никто не знает?
– Догадываются, конечно, – он обнял меня за плечи и увлёк за собой, прочь от святилища, к дому. – Следы силы Небытия остаются надолго – дольше любых других. Из-за них некоторые меня до сих пор боятся. Вот Черем с Мстишей, например. Задумали что-то, а признаться боятся.
– Правда? – я сжала губы, пряча улыбку.
– А мне кажется, они хотят сбежать, – прошептал дядя Див трагически. – Из дома. В Нижгород. Представляешь?
Я не выдержала и прыснула.
– Я всё думал, балбесы оба – языки без костей, а они молодцы, – заметил он удовлетворённо. – Услышали свои души и откликнулись, пошли им навстречу. Даже вроде как наперекор мне. Выросли дети.
– Ты же их отпустишь? – я подняла на него взгляд.
– А я их разве держал? – дядя Див улыбнулся. – Они себя сами держали – приковали к Чёрному кладбищу цепями обязательств, страхов и не только. Но вечно в клетке душе не живётся. Или сгинет, или сорвёт запоры и улетит. Ты сорвала – оковы вечного дедова помощника. Отныне ты сама себе хозяйка. Теперь их черёд. Благословлю в любой момент и на любое дело.
Я помедлила и подтянула рукава плаща и рубахи, показывая спящий посох. Дядя Див одобрительно цокнул языком и предъявил свою «занозу» – точно такую же, только тёмным пятном на коже.
– Сила смотрителей Небытия и кладбища родственная, – пояснил он. – По сути, Рдяна, это два притока общей реки. Но один приток течёт по равнине, медленно и сонно, спокойно и безопасно для живых, а второй – ревёт горной рекой, сметает всё на своём пути. Но исток-то один. Поэтому посох принял меня как своего. Как и вы, семьи смотрителей.
Показался дом – яркий красный светляк. С горделиво мерцающим плющом, выразительно обтекающим окна. С Ярем на перилах крыльца. С мамой, Блёднаром и Дариком на ступеньках. И большим дымящимся чайником. И цветком-колодцем на прежнем месте.
Словно ничего не случилось, хотя на самом деле случилось... всё.
– Див, не смей сбегать! – крикнула мама. – Смоля велела передать тебе нормальную одежду и предупредить, что она не против, если ты задержишься на чай! Твои вещи на скамейке!
– Кто ж от Рдянкиного чая-то откажется, – дядя Див подмигнул. – Это так же невозможно, как отказаться от твоих пирогов.
Пока он шуршал сумкой и утепляющими наговорами, я села на ступеньку и взяла чашку с дымящимся чаем. Мама обняла меня за плечи, Дарик прижался с другого бока, Блёднар знакомо улыбнулся в усы, Ярь нежно засвиристел, Красное засияло пуще прежнего.
Все живы, с облегчением повторила я. Она никому не навредила. И больше уже никому не навредит – ни своими руками, ни чужими, ни порчами, ни доносами.
Пожалуй, ради этого стоило рискнуть.
И ради новой себя – тоже.