Глава 32. Чаша богини

Горячая вода, как скребком, счистила грязь с кожи и черноту с души. Распаренная, сытая, в чистой одежде, Милава мелкими глоточками пила пахучий отвар с привкусом мёда, душицы, шиповника. Женщина напротив, если сильно не присматриваться, так сильно походила на мать, что на короткий миг Милава перенеслась в те благие дни, что были они вместе, и была любовь, защита, покой.

Нельга поставила свою чашу на стол.

– Умила, мать твоя, сестра не по крови мне. Но жили мы вместе чуть не с рождения, в одной зыбке качались, одну мать сосали. И была та женщина ни одной из нас не родной. Понимаешь ли?

Милава покачала головой. Нет. Только сейчас она вдруг осознала, что про родичей со стороны матери ничего не знает. Не говорили в их семье об этом. Даже когда матушки не стало, отец ни разу не вспомнил о них. Ведь должны у матери быть какие-то родичи, даже если родители умерли. Сестры, братья, хоть кто-то. Нет. Да и мать никогда про свою семью не говорила. Вот у отца, Будивоя, вуй со стрыем и дети их жили кто где, по разным селениям Семидольским. Порой в гости заезжали или сам Будивой к ним ездил, несколько раз дочерей брал. Милава хоть и плохо, но помнила эту долгую дорогу, незнакомые места, избы, такие же, как в Прибытково, но всё ж чуть иные. Людей, шумные застолья, гуляния, песни и пляски. Кажется, то свадьба кого-то из родичей была. Но всё это отцово, а вот у матушки никого не было. Сирота. Так она говорила, и голос её при этом звучал глухо, глаза тускнели, складка у рта резче делалась. Милаву такие изменения лица у матери пугали, и она приучилась не спрашивать, не бередить душу её вопросами. А потом уж и поздно стало, и узнать не у кого, откуда мать в Прибытково явилась, где Будивой её увидел, почему решил в жены взять.

Да нет, отец матушку любил. Красивая она была, но не яркой красой, что ярко горит и быстро отцветает, а спокойной, чистой, что до старости на лице хранится. Вот как у Нельги, например. Хоть и видно, что не молода жрица, а на лицо смотреть и любоваться можно, и чем дольше смотришь, тем красивее оно в твоих глазах делается. С матушкой так же было. Милава порой смотрела, как работает мать над вышивкой, и глаз от лица её оторвать не могла, оно светилось и с каждым стежком всё прекраснее делалось.

– Слышала ль ты что Йяге? – спросила Нельга так, словно про соседа на дальних выселках. Милава уставилась на неё и нерешительно кивнула. – А что слышала? Что ворует детей и в печь сует? Потом косточки обгладывает?

– Это все знают, – робко улыбнулась девушка. – Живёт в лесу, в избушке на курьих ногах, на частоколе черепа, и в глазницах уголья горят.

Нельга покивала головой, улыбнулась.

– Страшные сказки, чтоб дети без спроса из дома не уходили. А ведь когда-то Йягинь в деревнях с почетом встречали, в лучшем доме селили, пирогами и медовухой угощали.

– Йягинь? Их разве много было?

– Йяга одна, а Йягинь, дочерей её, много. Ходили они по Белу свету, искали сирот, таких, что совсем-совсем без родных остались. У кого ни близких, ни дальних родичей нет, и кого община отдать готова была.

– Йяге сами детей отдавали? – ахнула Милава, представив, какой то был ужас. – На съедение?

Нельга хотела усмехнуться, но губы непроизвольно в тонкую ниточку сжались.

– Вот все вы, люди, готовы верить во что угодно, только не в правду. Потому что правда горька и неудобна, а лжа красива и приятна. Забирали сироток дочери Йяги на воспитание, выкармливали, пестовали, учили. Девочки становились жрицами при святилище богини-матери, древней, как сам мир. Из мальчиков воины вырастали, такие, что не было им равных на земле. Защищали они свою землю и земли тех, кто богиню о помощи просил. Один витязь Йогинич ста богатырей стоил. Так что люди сироток богине с радостью отдавали, потому что такие поселения у богини особой милостью пользовались. А бывало, что и дети, уже взрослыми, в родные места возвращались и силой и умениями своими людям служили.

Милава думала, лоб терла. Не вязалось в ней новое знание. Всё, что слышала ранее, о другом говорило. Хотя матушка, что сказок множество знала, да таких, что никто более не знал, никогда про Йягу не поминала, ни злом, ни добром. Про ведьму из леса это она уже позже услышала, когда матушки не стало. Ох, как пугали её эти истории, как боялась она потом, как пряталась под одеялом всю ночь, вздрагивая от шорохов, думая, что идёт к её ложу старуха с длинным носом, стучит по полу костяной ногой.

– Не понимаю, – жалобно глянула она на жрицу, – как такое может быть? Добрая она, выходит, была?

Нельга усмехнулась.

– Почему была? Боги не умирают, просто уходят, когда люди в них веру теряют. Пришли иные боги, старым места не стало. Йяга стара, ровесница нашего мира, вместе с Родом его из яйца создавала. Дети и внуки её – те, кому вы сейчас требы на капища носите. Но богиня не в обиде. Мудра и знает, всему своё время. Мы, последние из тех, что при святилище богини в далёких горах росли. Как уже говорила, вырастали дети, и кто при богине оставался, а кто и в мир уходил. Мы с Умилой тоже ушли, видно, сами боги шаги наши в эти места направили, к Морене благой. Знали мы про богиню, что жизнью и смертью ведает. Приняли нас в её святилище, а позже Умила как-то травы в лесу собирала и встретила парня, отца твоего будущего. Через какое-то время позвал он её за себя замуж, она и ушла. Говорила ей Морена, что недолог век её будет, но Умила решилась, хоть и немного ей жизни отпущено, а хотелось ей счастья простого бабьего.

– А почему век её так короток оказался? – Милава вскинула на неё повлажневшие глаза. – Богиня осерчала?

– Нет. Хворь в твоей матушке изначально жила. Потому и отдали её сельчане той Йягине, что в деревню пришла, потому что знали, не выживет младенчик. Тогда уже времена настали, когда забыли люди, что Йяга мать всего сущего, а считали её служительницей Навьего мира. Детей, что в далёкие горы приносили, клали на каменный язык, что из горы выдвигался, и на этом языке дитё в гору уносился, а внизу огонь священный пылал, очищал от скверны младенцев.

– Так вот откуда сказки, что на лопате в печь пихает! – догадалась Милава. – Так что, нет больше святилища? Никто сирот не собирает? – Спросила и сама же ответила: – Тайно теперь ходят? Отсюда и слухи, что ворует детей Йяга. Как же это несправедливо!

– Это жизнь. Она разная. Её надо такой и принимать. Мать твоя могла остаться и прожить ещё долго, силы богини в ней жизнь бы хранили, но она сама свой путь выбрала. Ни Йяга, ни Морена людей воли не лишают. Лишь подсказывают. Зато тебя родила, и ты свой путь пройдёшь. Так же и дети твои сделают. Не прервётся ниточка. Вырастет из семечка…

– Яблоня… – пробормотала Милава. – Что же делать мне, скажи? Мачеха смерти моей желает, купец яблок волшебных жаждет, сестра княгиней стать хочет. Одна я не знаю, что делать и куда путь держать.

– Что, и сердце молчит? Ничей лик по ночам не снится?

Милава потупилась, ладони руками прижала, скрывая, как кровь к ним прихлынула. Нельга встала и вскоре принесла блестящую чашу с тремя ручками в виде птичек. Такие чаши можно было на цепочках над огнём вешать, но сейчас её поставили на каменный постамент посреди помещения. Нельга поманила девушку, та подошла. В чаше оказалась простая прозрачная вода.

– Положи сюда что-то своё, что дорого.

Милава подумала, мало у неё чего-то своего было. Колечки и кольты, бусы, всё в доме осталось, только вот амулеты, что с младенчества носила, на кожаных гайтанах под рубахой висели. На одном в берестяном коробочке первая спрядённая ею ниточка лежала, на другом знак Макоши из дерева вырезанный, а ещё птичка бронзовая у неё была, подарок родительский на её семилетие. Вот эту птичку она и сняла и в воду опустила.

– Смотри, – шепнула Нельга, – смотри, иди туда, куда сердце ведёт.

Она бесшумно сделала два шага назад, Милава уже не замечала ничего, потому что вода мутнеть стала, словно из глубин белый лёд поднялся. Замёрзла поверхность, покрылась инеем, и на ней, как зимой, узоры проступили.

Видела она, будто наяву, как шла со Стрижаком по мосту, и как он в воду свалился, а она следом прыгнула, потом видела, как крутит он ворот у колодца, как вытаскивает наполненное ведро и как в воде отражаются его золотисто-рыжие кудри и синие глаза. И как рука его на её руку ложится. Потом увидела, как правит он лодкой по реке, потом как идёт по лесу, через валежник перебирается. Долго идёт, словно ищет кого. И хочет она крикнуть ему: «Тут я, тут!», но не может.

Стрижак меж тем уже по болоту идёт, и сердце её вопит от предчувствия надвигающейся беды. Потом видит, как вязнет в трясине её любимый, как пытается выбраться, как отчаянно борется за жизнь, но сделать ничего не может. И Милава не может, зашаталась она, руками за чашу схватилась, дрогнула чаша, покачнулась, упала с постамента на пол. Следом и Милава упала.

Нельга склонилась над бесчувственной девицей, улыбнулась. Подняла с пола бронзовую птичку, поднесла к глазам, и так и этак повертела и сунула в кожаную суму, что висела на поясе. Провела руками по волосам, лицу, будто умываясь.

– Прости, Умила, так надо было. И ты, Морена, прости. – Она воздела руки над головой и запела.

Язык той песни был древний, как сам мир, и почти не осталось тех, кто помнил его и помнил, где находится святилище Йяги, и о прекрасном саде чудесных яблонь, что вокруг священной горы росли. Из-за этих-то яблок и разразилась война меж богами. Каждый хотел их себе присвоить. Йяга же, когда поняла, что перебьют боги друг дружку и оставят людей без защиты, своей рукой сад уничтожила.

Не простили ей того боги, запретили людям Йягу почитать, опорочили имя её среди людей. Не стала богиня гневаться и мстить, не такова её природа была. Ушла к себе, затворилась, лишь изредка её дочери по миру ходили, совсем уж безнадёжных сироток забирали, тех, что уж на кромке жизни и смерти стояли.

Кончилась песнь, Нельга прислушалась, улыбнулась сама себе, простёрла руки над девицей, тело той выпрямилось, руки на груди сложились, а потом Милава в воздух поднялась и поплыла вслед за жрицей, коса её гибкой змеей скользила по каменным плитам.