Глава 33. Дорога и переправа

Что матушка гневается, на улице слышно. Елеся глянула на Будивоя с тревогой. Отец был хмур и неразговорчив. Всю дорогу от бойни до детинца сурово хмурился. Она же молчание его боялась нарушить. Она давно забыла, что он ей не родной батюшка. Родного-то она и не видела никогда и даже не знала, кто таков. Мать о нём никогда не заговаривала.

«Отныне отцом вам Будивой, он вас в род принял, на том и решено», – отрезала она, когда однажды маленькая Елеся решилась спросить.

Ну, нет так нет. Будивой хороший человек, не крикливый, не гневливый. Гостинцы им всегда привозил, правда, матери редко угодить мог, то шёлка не те привёз, то жемчуга не такие крупные. Но обычно на упрёки жены просто отмалчивался, но сейчас его молчание Елесе тревожным казалось.

Резкий голос Велезары донёсся до них через отворённые настежь окна. Утро только началось, но девки-чернавки уже носились по двору с вёдрами и кадушками.

– Ох, ленивые! – разорялась она. – Где вода для омовения? Да не из колодца, скудоумные! Нагреть надобно, что ж, мне ледяной водой лицо умывать?

Велезара посмотрела на Елесю и Будивоя, застывших на пороге.

– Явилась? – усмехнулась она. – Вольно же тебе по ночам неизвестно где и с кем время коротать. Ну, а ты? – она перевела взгляд на мужа. – Чего пришёл? Сказано ведь, ждать на постоялом дворе…

– Ты, жена, вижу, совсем страх потеряла, – каким-то не своим голосом произнёс Будивой. – Ты пошто Чубарку живодёрам свела? По какому такому праву?

Вот тут Велезара удивилась, да так, что соболиные брови её вверх полезли.

– Каков! Что слышу, муж мой? Ты спрашиваешь, по какому праву? Разве не жена я тебе, разве не могу делами нашими общими управлять? Эту старую клячу давно надо было из хозяйства убрать, мешала и место в конюшне занимала.

– Да, запустил я тебя, – кивнул Будивой, – не хотел сор из избы выносить. Думал, услышат соседи, как я тебя уму-разуму учу, тебе ж потом стыдно будет. Но вижу, пришла пора. – И он вытащил из-за пояса свёрнутый змеей кнут. – Давно ты мою ласку выпрашивала, на вот, получай.

Елеся отшатнулась в сторону, не думала, что отец до такого дойти может. Видно, правда, не осталось у него больше терпения. Он ведь никогда и пальцем из них никого не тронул, даже когда было за что.

– Давай! – Велезара сверкнула злыми глазами. – Пусть доченька поглядит, какой ты добрый батюшка, что жену почём зря лупит! Ну, ударь меня! Ударь. Только до крови! Чтоб все видели.

Елеся схватила Будивоя за руку.

– Не надо, не надо, – зашептала, – она же Беляну князю пристроила. Накажут тебя, вот увидишь. Наговорит на тебя всякого.

Будивой посмотрел на жену, на кнут в своей руке, плюнул и повернулся уходить.

– Домой еду, – сказал он, не оборачиваясь. – А ты уж сама тут, как хочешь. Прощай.

– Можно я с тобой? – Елеся схватила его за руку. – Не хочу тут оставаться, – понизила она голос. – Матушка с каждым днём всё злее и злее. Забери меня.

– Елеся, не смей! – крикнула Велезара и встала на пороге светёлки, преграждая путь. – Вот ни одного сундука не дам увезти. Останешься голая-босая, так и знай.

Елеся откинула косу за спину и повернулась к ней спиной. Ну и пусть! Без нарядов жить можно, вот без любви не получится. Они вышли, Будивой отвязал конька от коновязи.

– Садись, дочка, – кивнул он на повозку. – Поедем. Есть у нас чем дома заняться.

Велезара посмотрела в окно, чуть скривилась. Ладно, пусть едут. Мешать только тут будут. Потом она с ними разберётся: и с мужем, что посмел ей кнутом угрожать, и с Елеськой. Назло выдаст её за старого и страшного. Пусть лиха хлебнет.

***

Ехать на чубарой лошадке оказалось приятно, она не брыкалась, не лягалась, ход имела ровный. Хоть и без седла, но терпимо. Чтоб не скучать, Стрижак с ней беседу вёл. Рассказывал про дела свои, про то, как мила его сердцу одна девица, что яблоки растит и дивных птиц вышивает. Ему казалось, что лошадь его даже слушает. И то диво, как так сделалось, что одежда его суха и чиста враз стала? Ворожба чья-то, знать бы ещё чья. Обдумывая всё это, он доверился лошади, что шла по лесу, сама себе путь выбирала.

Внезапно ему показалось, что он узнаёт места. Эти ели с тяжёлыми лапами, муравейники с человека высотой, густо усыпанные хвоей звериные тропки.

– Ох, чую, куда ты меня везешь, чую! – воскликнул Стрижак, но не стал пытаться назад повернуть. Раз так суденицы сплели, значит, так надо.

Капище ярко освещало солнце, и его луч ярко блестел на кончике острого серпа богини. Лицо Морены при свете дня можно было рассмотреть до самых мелких трещинок в старом и местами крошащемся камне. Но даже время и ветер не смогли стереть её прекрасно-ужасного лика. Если смотреть с разных сторон, изваяние походило то на прекрасную девушку, то на суровую зрелую женщину-воительницу, а то на мудрую старуху. Три возраста, три сути женщины. Она родит, учит, защищает, и она же обрезает жизни путь острым серпом.

Стрижак встал перед богиней, не зная, что дальше. Никто не вышел к нему, никто не позвал. Самому внутрь святилища идти? А не прогневается богиня или жрицы её?

Но, может, она ответит, как Милаву найти. Ведь смерть всё знает, всех видит. Он решительно вошёл в каменный дом. Внутри было тихо и зябко. Где-то капала вода, пела, звала.

Милава лежала на каменном ложе, вытянувшись на спине, сложив руки на груди. Даже не верилось, что нашлась та, что искал. Сначала его прошиб страх, вдруг не живая она, но грудь её тихо вздымалась. Спит!

Стрижак бросился к девушке, обнял, потом попытался разбудить. Напрасно.

– Что ж ты, милая! Проснись! – взывал он. – Искал тебя, боялся не найти. А ты на меня и не смотришь даже! Ну! Дороже всех ты мне стала. Жизнь за тебя отдам…

– Ох, не бросался бы такими словами, молодец, – насмешливо сказали сзади.

Стрижак бережно положил Милаву обратно на ложе. Жрица, чем-то ликом с богиней схожая, вышла откуда-то из бокового прохода и смотрела на него тёмными блестящими глазами.

– Это ты её усыпила?

– Я. Но лишь исполняя волю богини. По нраву ей такие люди, что не боятся с судьбой спорить. Но хочет она уверена быть, что сильна любовь твоя.

– Крепче камня, прочнее железа! – Стрижак стукнул себя кулаком в грудь.

Жрица засмеялась и погрозила ему пальцем.

– Вот и посмотрим. Забирай свою ненаглядную. Если правда любишь, то очнётся она вскоре, а если нет, то заберёт её Морена через три дня.

– Да как же мне разбудить её? – воскликнул Стрижак. – Подскажи хоть!

Но женщина уже шагнула куда-то в темноту, и слабый голос донёс до него её ответ:

– Пусть сердце подскажет.

Напрасно он опасался, что лошадь могла в лес уйти. Нет, стояла и ждала. Стрижак сел верхом, спящую девушку перед собой посадил.

– Что ж, отвези нас к людям.

Он сжал бока лошади коленями, и та послушно двинулась. Стрижак только руками колючие лапы отводил, чтоб Милаве по лицу не попадали. Её голова лежала у него на плече, дыхание тихое, но ровное, успокаивало. Ничего, главное – до реки добраться, до людей. Там уж он всё сделает, чтоб её в чувство привести.

Сколько ехали, не запомнил, то ли четверть дня, то ли всю половину, но вот впереди меж деревьев синяя полоса мелькнула. Река! Добрались. И так удачно. Прямо к переправе на другой берег.

Возле шалаша на костре варилась каша. Беременная баба помешивала её в котелке длинной деревянной ложкой. Её муж, видно, как раз перевозчик, рядился об оплате с хозяином возка, что стоял неподалёку. Из возка торчала голова девушки. Вот она обернулась, увидела всадника, ахнула и соскочила на землю.

– Батюшка! – она дёрнула мужчину, что бурно обсуждал цену на провоз через реку, за одежду. – Там! Смотри!

Мужчина обернулся, Стрижак узнал старосту села Прибытково. До него не сразу дошло, что это отец Милавы. Потом он провёл рукавом по вспотевшему лбу. Вот, значит, каким путём его ведут. Что ж, поглядим.

Он спешился, осторожно снял девушку с седла, взял на руки.

– Ох, ты ж! – Будивой подбежал, уставился на дочь. – Что с ней? Прости, боярин, не признал сразу. – Он попытался поклониться, но вышло неуклюже. – И Чубарка с тобой! Да как вы нашлись-то? Что ж, глаз она не откроет?

– Морена её усыпила, а как разбудить, не ведаю, – вздохнул Стрижак. – А к ней меня вон лошадь привела.

– Это Чубарушка, – сказала Елеся. – Милавина кобылка.

– Мы домой едем, – Будивой посмотрел на боярина. – Давай с нами, может, там, на родной земле, под родными яблонями ей проснуться легче будет?

На том и порешили. Милаву осторожно положили в возок, а его затащили на плот. Два перевозчика встали по бокам плота и длинными шестами погнали по реке на другой берег. Во второй заход перевезли лошадей. Запрягли возок и поехали.

Перевозчик посмотрел им вслед, потом достал из шалаша клетку. Нацарапал на куске бересты короткое послание, привязал к лапке голубя и подкинул его вверх. Птица расправила крылья и понеслась по небу. Перевозчик шутливо ткнул жену в плечо.

– Вишь, какой у тебя муж молодец. На перевозе двойную плату снял, да за догляд и птицу с посланием ещё получу. Ты уж давай не подведи только, сына роди, помощника в моём деле.

Баба усмехнулась. Погладила живот. Сына, сына… Сперва дочку надо. Кто-то ж должен по хозяйству помогать, надоело одной на всю мужнину ораву готовить.

Голубь давно пролетел над трусящей по дороге повозкой и помчался дальше, туда, где ждали кусочек бересты с коротким, но очень важным донесением.