Глава 4 · Хлеб и соль

Просыпаюсь от запаха дрожжей — кислого, резкого, такого знакомого, что сердце сжимается от тоски по прошлой жизни.

Стоп. У нас же нет теста. Откуда запах?

Спускаюсь на кухню, придерживаясь за холодные каменные стены. На пороге замираю — Марта и Роза склонились над огромной миской, накрытой льняным полотенцем, которое вздымается и опадает, словно под ним дышит какое-то существо.

— Мы подумали… — Марта выпрямляется и вытирает руки о передник, оставляя белые мучные следы. — Можно попробовать испечь хлеб? В той печи внизу, которая всегда теплая? Госпожа Агата говорила, что она сломана, но мы проверили вчера вечером — она работает.

— Вы умеете печь хлеб?

— Мама учила, до того как… — Роза опускает глаза. — До того, как мы попали сюда. Госпожа Агата всегда покупала хлеб в деревне, говорила, что нечего возиться.

Приподнимаю край полотенца — тесто пузырится и шипит, переваливается через край миски, как живое. Трогаю пальцем — упругое, воздушное, тянется за рукой тонкой ниточкой.

— Когда вы его поставили?

— Полчаса назад, не больше.

Полчаса? Дрожжевое тесто должно подниматься минимум час, а это выглядит так, будто стояло всю ночь.

— Госпожа Клара! Можно мне тоже? — Тесса врывается в кухню с таким энтузиазмом, что чуть не сбивает меня с ног. — Я хочу месить тесто! Хочу делать булочки!

— И я! — Тео протискивается следом, еще сонный, с отпечатком подушки на щеке.

— Мы тоже хотим помогать, — малыши выглядывают из-за дверного косяка, держась за руки.

Вскоре вся процессия спускается в пекарню. Волшебная печь встречает нас мягким теплом — не жарким, обжигающим жаром обычной печи, а именно теплом, обволакивающим, как материнские объятия. Камни светятся изнутри тусклым оранжевым светом, хотя ни поленьев, ни углей внутри не видно.

Марта опрокидывает миску на огромный деревянный стол. Тесто вываливается со влажным шлепком, растекается и осаживается с тихим вздохом, а мука поднимается облаком и оседает на волосах, лицах, одежде.

— Теперь делим на части, каждому достанется свой кусок, — командует Марта, разрезая тесто большим ножом.

Детские руки погружаются в мягкую, теплую массу. Лили тыкает в свой кусок пальчиком и хихикает, когда тесто чавкает в ответ. Робин старательно лепит что-то бесформенное, отдаленно напоминающее ежа или, может быть, черепаху. Тео пытается сплести косичку, но тесто упрямо расползается в разные стороны.

— Смотрите внимательно, я покажу, как правильно, — Марта демонстрирует движения: складывает тесто пополам, вдавливает костяшками пальцев, поворачивает. — Раз-два-поворот, раз-два-поворот. Чувствуете ритм?

Томас повторяет движения с механической точностью — его булки выходят одинаковыми, как солдаты на параде. А Тесса с размаху шлепает по своему куску ладонью, и мучные брызги летят во все стороны.

— У тебя вся макушка белая! — смеюсь я.

— А у вас мука на носу и на щеках! — она показывает измазанным в тесте пальцем. — Как у снеговика!

Касаюсь лица — и правда, все в муке. Дети заливаются смехом, и звук отражается от каменных сводов, множится эхом, наполняет пекарню радостью.

Противни смазываем маслом, которое шипит на горячем металле и распространяет сливочный аромат. Раскладываем булки — кривые, неровные, но сделанные с такой любовью, что кажется, они не могут не получиться вкусными. Марта открывает печь, и волна жара вырывается наружу, заставляя всех отступить на шаг.

— Я не знаю точно, сколько времени печется хлеб в этой печи, — признается она, засовывая противни внутрь. — В обычной печи нужен час или даже полтора. Но эта печь… она особенная. Будем проверять по запаху.

Но не проходит и получаса, как пекарня наполняется таким густым, плотным ароматом свежего хлеба, что кажется, его можно черпать ложкой, как суп.

— Неужели уже готово? — Тео заглядывает в печь, и его лицо освещается оранжевым светом.

Достаем противни. Булки золотистые, румяные, с хрустящей корочкой, которая потрескивает от жара. Постукиваю костяшками по одной — звук глухой, правильный, как и должен быть у хорошо пропеченного хлеба.

Полчаса. Хлеб испекся за полчаса в печи без огня. Что за чудеса творятся в этом замке?

— Нельзя есть горячий хлеб, живот заболит, — начинает было Марта, но я уже разламываю булку.

Пар вырывается наружу, обжигает пальцы. Корочка хрустит, крошки разлетаются во все стороны. Мякиш внутри воздушный, с неровными дырочками, тает на языке.

Дети смотрят на меня, потом, как по команде, бросаются к хлебу. Рвут горячие булки руками, обжигаются, дуют на пальцы, смеются сквозь слезы от горячего пара. И наступает та особенная тишина, которая бывает только когда едят что-то невероятно вкусное — слышен только хруст корочек и довольное мычание.

— Это самый лучший… — Тео пытается говорить с набитым ртом, крошки летят, — самый лучший хлеб в моей жизни!

Тяжелые удары в ворота прерывают наш пир. БАМ-БАМ-БАМ — кто-то колотит так, будто хочет выломать дубовые створки.

Выхожу во двор, на ходу вытирая руки о передник. У ворот стоит крытая рогожей телега, запряженная крепкой гнедой лошадью, которая фыркает и нетерпеливо бьет копытом о каменную мостовую.

С козел спрыгивает дородный мужчина — борода окладистая, с проседью, живот внушительный, выпирает из-под кожаного фартука. Лицо красное и потное, будто он не ехал на телеге, а бежал рядом.

— Госпожа Клара, надо полагать? — снимает войлочную шапку, кланяется. — Густав-купец к вашим услугам. Товары привез, как госпожа Агата месяц назад заказывала.

Откидывает рогожу с театральным жестом. Мой взгляд падает на содержимое телеги, и сердце сжимается — один-единственный мешок муки, полмешка гороха, кусок сала, уже пожелтевший и неаппетитный на вид, небольшой бочонок соли.

— И это всё? На восемь детей?

— Госпожа Агата всегда минимум брала, — Густав почесывает бороду, явно смущенный. — Говорила, что излишки характер портят, что дети должны знать меру во всем.

Опять эта чертова присказка. Что за женщина была эта Агата?

— Сколько я вам должна?

Он называет цену. Достаю кошелек Клары и пересчитываю монеты — несколько медяков, две серебрушки. Хватит, но только-только, и на следующий месяц не останется ни гроша.

— Госпожа Клара! Госпожа Клара! — Марта бежит из дома, размахивая свертком, Роза семенит за ней. — Можно мы покажем? Пожалуйста, можно?

Разворачивает сверток трясущимися от волнения руками. Внутри — платки белоснежного полотна, по краям вышивка: птицы среди виноградных лоз, полевые цветы, затейливые узоры. Стежки такие мелкие и ровные, что кажется, будто это не ручная работа, а творение волшебства.

Густав присвистывает, берет один платок, подносит к глазам, трет ткань между пальцами, проверяя качество.

— Матушка честная! Это ж искусство чистой воды! Девочки, кто вас учил такому мастерству?

— Наша мама, — тихо отвечает Роза, пряча глаза. — Она была лучшей вышивальщицей в городе, до того как… до того как заболела.

— В городе за такую работу… — Густав вертит платок, разглядывая на свет, — пять серебряных дадут не задумываясь! Нет, знаете что? Семь! Семь серебряных за штуку! И я закажу еще дюжину, а то и две! При дворе такие платки нарасхват!

— Семь серебряных? За наши платки? — Марта хватается за руку сестры, словно боится упасть.

— Вот те крест святой! Да я еще и дешевлю! Сколько у вас есть — все забираю!

Сделка заключается быстро. Густав бережно, словно это не платки, а хрустальные бокалы, укладывает вышивки в специальный ящик, а взамен отсчитывает монеты — серебро звенит о серебро, и этот звук кажется самой прекрасной музыкой на свете.

— Через месяц вернусь за новой партией, — говорит он, забираясь на козлы. — И если будет такое же качество — цену подниму до десяти серебряных!

Телега уезжает, поднимая облако пыли, которое медленно оседает на камни двора. Марта все еще стоит с горстью серебряных монет в сложенных лодочкой ладонях, будто держит не деньги, а пойманную птицу.

— Это правда наши? Мы сами заработали? Своими руками?

— Вы спасли наше хозяйство, девочки, — обнимаю близняшек, и они прижимаются ко мне с двух сторон. — Теперь нам хватит на два месяца, а то и больше.

Роза начинает тихо плакать — слезы катятся по щекам, капают на воротник платья. Марта гладит сестру по голове, сама едва сдерживаясь.

После обеда устраиваем большую стирку — такую, какой в приюте, похоже, не было годами.

Вода в колодце ледяная, сводит руки уже после первого ведра. Таскаем воду вместе — я и Томас носим полные ведра, младшие помогают чем могут. Греем воду в огромных котлах на плите, потом выносим корыта во двор, где хоть немного теплее.

Щелок разъедает кожу, щиплет все царапины, о которых я и не подозревала. Но дети не жалуются — наоборот, превращают тяжелую работу в игру. Тесса залезает в самое большое корыто и топчет белье ногами, как виноград на винодельне.

— Холодно! Ой, как холодно! — визжит она, но продолжает прыгать, и брызги летят фонтаном, окатывая всех вокруг.

Тео присоединяется к сестре, они держатся за руки и прыгают вместе, распевая какую-то считалочку. Вода выплескивается через край, лужи растекаются по земле, но никто не ругается — все смеются.

Лили устроилась у маленького тазика и старательно стирает носовые платки. Мыло выскальзывает из её маленьких пальчиков, она ловит его, смеется, когда оно выпрыгивает, как живая рыбка. Мыльные пузыри поднимаются в воздух, переливаются всеми цветами радуги в лучах послеполуденного солнца.

— Госпожа Клара, посмотрите! — Роза развешивает первую выстиранную простыню на натянутой между деревьями веревке. — Она уже почти сухая!

Подхожу, трогаю ткань — действительно, влажная, но не мокрая, хотя повесили её от силы пятнадцать минут назад.

— Хороший ветер сегодня, сушит быстро, — бормочу я, хотя прекрасно чувствую, что воздух стоит неподвижно, как в закрытой комнате.

Еще одно маленькое чудо этого странного замка.

К вечеру весь двор превращается в белоснежное царство — простыни, наволочки, рубашки и платья развеваются, как флаги, хотя ветра по-прежнему нет.

После ужина собираемся в гостиной у камина. Дрова, собранные детьми днем, весело потрескивают в огне, отбрасывая пляшущие тени на стены. В комнате тепло и уютно, пахнет дымом и свежевыстиранным бельем.

Марта приносит большую корзину с рукоделием — клубки ниток всех цветов радуги, иголки в кожаной игольнице, лоскуты ткани. Роза раздает всем по кусочку полотна.

— Хотите, я научу вас вышивать? — спрашивает она у младших.

— А мальчикам можно? — Тео смотрит на иголку с таким интересом, будто это волшебная палочка.

— Конечно можно! Почему нет? — отвечаю я. — Умение вышивать — это полезный навык для любого.

Даже Томас, фыркнув для вида, берет иголку, хотя держит её неуклюже, как молоток или клещи.

Марта и Роза терпеливо показывают самый простой шов — иголка входит в ткань сверху, выходит снизу, нитка тянется следом, оставляя ровную линию. У меня получаются сплошные узлы и путаница, у Томаса — дырки от слишком энергичных тычков.

Но у Лили…

— Господи, как у тебя так ровно получается? — Роза наклоняется над работой малышки.

На ткани расцветает узор из листьев и цветов — стежки идеально ровные, будто она вышивает всю жизнь, а не первый раз взяла иголку в руки.

Талант? Или просто девочка очень старательная?

Достаю книгу сказок и читаю вслух — про девочку, которая нашла волшебный сад, где каждое утро расцветали невиданные чудеса и пели птицы песни, которых никто раньше не слышал.

— Еще одну сказку! Пожалуйста! — Лили трет глаза кулачками, борясь со сном.

— Завтра, милая. Уже поздно, всем пора спать.

Дети нехотя расходятся по своим комнатам. Тео задерживается, вертит в руках книгу.

— Госпожа Клара, тут внизу страницы что-то написано… Буквы странные, не такие, как в книге.

Смотрю — мелким почерком на полях приписка, явно на латыни.

— Ты можешь прочитать?

Он водит пальцем по строчкам, губы беззвучно шевелятся, будто он пробует слова на вкус.

— «Пусть расцветает то, что посеяно с любовью.» — Он поднимает на меня испуганные глаза. — Откуда я знаю эти слова? Я же не учил латынь, госпожа Агата говорила, что простолюдинам это ни к чему.

— Может быть, ты где-то слышал эти слова раньше? Память — странная штука, иногда всплывает то, о чем мы и не подозревали.

Но внутри растет тревога, холодная и липкая, как утренний туман.

Ночь. Свеча оплывает, воск тяжелыми каплями падает на стол. Не могу уснуть — ворочаюсь в постели, простыни липнут к телу, подушка кажется каменной.

Встаю и иду в библиотеку. Половицы скрипят под ногами, каждый звук отдается эхом в ночной тишине. Свеча отбрасывает длинные дрожащие тени — они пляшут на стенах, как живые существа.

Книги молчаливо взирают с полок. Пыль щекочет нос, хочется чихнуть. Провожу рукой по корешкам — кожа, ткань, дерево, и вдруг…

Одна книга теплая. Не просто теплая — горячая, будто её только что держали в руках.

Что за чертовщина?

Вытаскиваю её из ряда. Кожаный переплет потертый, без названия. Открываю — страницы желтые, ломкие, пахнут временем и тайной.

«Хроника приюта святой Элизабет, год от основания пятидесятый.»

Листаю страницы, покрытые выцветшими чернилами. Записи разных почерков — аккуратный женский, размашистый мужской, дрожащий старческий. Имена детей, списки расходов, заметки о погоде. И вдруг глаза натыкаются на запись:

«Дети снова показывают дары. Малая Гретхен говорит с птицами, понимает их речи. Иоганн читает на языках, коих никогда не учил — латынь, греческий, даже арабский. Замок благосклонен к новой смотрительнице, как было при леди Элизабет, основательнице приюта. Да продлится эта благодать.»

Руки начинают дрожать. Страница шуршит, грозя рассыпаться в прах.

Дары. Снова. Как было раньше. Это уже случалось.

— Госпожа Клара?

Чуть не роняю свечу от неожиданности. Томас стоит в дверном проеме, босой, в длинной ночной рубашке, похожий на призрак.

— Не спится? — стараюсь говорить спокойно.

— Лили опять плакала. Приснился кошмар про маму. Я посидел с ней, пока не уснула. — Он переминается с ноги на ногу. — Она стала реже плакать по ночам. После того, как вы появились. Раньше каждую ночь плакала.

Незаметно закрываю книгу и прячу за спину.

— Это хорошо, что она успокаивается.

— Госпожа Клара… — Томас смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде слишком много понимания для пятнадцатилетнего мальчика. — С нами что-то происходит, правда? Тео вдруг читает латынь. У Лили растения растут сами. У близняшек тесто поднимается за полчаса вместо двух часов. Это же не нормально?

Он все видит. Слишком умный, слишком наблюдательный.

— Я не знаю, что происходит, Томас. Честно. Но плохого в этом точно нет.

— Госпожа Агата говорила, что магия — это зло. Что она от дьявола.

— Госпожа Агата говорила много чего. — Кладу руку ему на плечо. — Не все, что она говорила, было правдой. Иди спать. Послезавтра среда, да?

— Да. — На его лице появляется улыбка. — Отто придет. Он обещал принести формы для выпечки, которые вы просили.

Отто. Еще два дня до встречи.

Возвращаюсь в комнату Клары — в мою комнату. Ложусь в постель, закрываю глаза, но сон не идет. Вижу под веками карие глаза с золотыми искорками, сильные руки кузнеца, ямочку на щеке, когда он улыбается.

Засыпаю только под утро. Снится странный сон — сад, полный невозможных цветов, которые светятся в темноте. И девочка в белом платье, которая манит меня за собой, но когда я подхожу ближе, её лицо расплывается, как отражение в воде.

БАМ-БАМ-БАМ!

Подскакиваю в постели. Солнце уже высоко, льется в окно ослепительным потоком. Внизу кто-то колотит в дверь так, будто хочет её выбить.

Спускаюсь, на ходу заплетая растрепанные волосы. Тео уже у двери, держит письмо. Сургучная печать красная, с гербом — орел, держащий в когтях розу.

— Гонец приехал на взмыленной лошади. Сказал, что срочно, велел передать лично в руки.

Ломаю печать дрожащими пальцами. Почерк тети Матильды — острый, резкий, каждая буква как удар хлыста:

«Клара, твое молчание недопустимо. Прошла уже неделя с твоего приезда, а мы не получили ни строчки, хотя ты обещала написать сразу по прибытии. Отец в ярости. Он требует немедленного отчета о твоем поведении и состоянии приюта. Если не получим ответа в течение трех дней, он пришлет инспекцию. И ты знаешь, что это будет означать. Не испытывай наше терпение. Помни — твое будущее зависит от того, как ты проявишь себя в этом испытании.»

Письмо выскальзывает из онемевших пальцев, медленно планирует на пол, как подбитая птица.

Инспекция. Три дня. Они приедут сюда и сразу поймут, что я не Клара. А тогда что будет с детьми?

— Плохие новости? — Тео подбирает письмо, бережно расправляет.

— Нужно написать ответ. Срочно. — Голос звучит чужим, сдавленным. — Мне нужно подумать, что именно писать.

Придется изображать холодную аристократку на бумаге. Вспомнить стиль Клары из тех черновиков. Боже, как же я вляпалась.