Глава 5 · Письма и формы
Перо скрипит по бумаге с таким противным звуком, что хочется зажать уши. Чернила растекаются по дешевой бумаге неровными кляксами, и вокруг меня уже высится целый сугроб из скомканных попыток написать это проклятое письмо.
«Дорогая тетушка…»
Слишком тепло для Клары. Комкаю лист в плотный шар и швыряю в угол, где он присоединяется к своим собратьям.
«Уважаемая госпожа Матильда…»
И это не то — слишком холодно даже для родственницы. Рву лист пополам, потом еще раз, клочки порхают на пол, как снежинки.
Пальцы уже все в чернилах, и я машинально потерла щеку — теперь наверняка размазала черную полосу по лицу. В горле пересохло так, что язык прилипает к небу, но вставать за водой нет сил.
Достаю из ящика стола черновик Клары — бумага шуршит и ломается на сгибах от старости. Её почерк острый, наклонный вправо, каждая буква выведена с нажимом, будто она была зла на весь мир, когда писала. Читаю вслух, пытаясь уловить её тон, её манеру строить фразы:
— «Совершенно невыносимые условия… Грубые, невоспитанные дети… Требую немедленно рассмотреть возможность моего возвращения…»
Ледяная, капризная стерва. Ладно, попробую влезть в её шкуру.
Беру новый лист — он хрустит под ладонью, чистый и обвиняющий. Макаю перо в чернильницу, где чернила густые и тягучие, как деготь, и начинаю писать, задержав дыхание:
"Тетушка Матильда,
Прошу простить за задержку с письмом. Обустройство в приюте заняло больше времени, чем ожидалось. Дети оказались еще менее воспитанными, чем вы предупреждали, однако я постепенно навожу порядок…"
Перо скрипит по бумаге — скрип-скрип-скрип, как мыши в стенах. Буквы ложатся неровно, потому что рука предательски дрожит, хотя в комнате холодно. Спина, напротив, мокрая от пота — противное платье липнет между лопаток.
«…Следую инструкциям госпожи Агаты во всем. Распорядок дня соблюдается неукоснительно. Излишеств не допускаю, как вы и наставляли.»
Свеча оплывает рядом со мной, и тяжелые восковые капли падают на стол, застывая белыми слезами. Тень от моей руки пляшет на стене, похожая на огромного уродливого паука.
— Госпожа Клара? — Марта заглядывает в дверь, и я вздрагиваю так, что чуть не опрокидываю чернильницу. — Гонец ждет уже полчаса. Его лошадь нервничает, бьет копытом о камни.
Торопливо посыпаю письмо песком, чтобы подсушить чернила. Сургуч крошится под ножом на мелкие красные крупинки, похожие на засохшую кровь. Расплавляю кусочек над свечой — он капает на конверт густыми алыми каплями. Кольцо Клары холодное и слишком тяжелое для моей руки, но я прижимаю его к сургучу, и орел с розой отпечатывается немного криво.
Сойдет. Должно сойти, потому что лучше я все равно не напишу.
Гонец оказывается совсем мальчишкой, может, шестнадцать лет — веснушчатый, с обкусанными до мяса ногтями. Он хватает письмо неловкими пальцами и сует за пазуху кожаной куртки, потом пытается вскочить в седло, но нога застревает в стремени, и он чуть не падает.
Наконец он уезжает, и я слушаю, как цокот копыт становится все тише, пока совсем не растворяется в утренней тишине.
Неделя передышки, может, две, если повезет. А потом что? Приедут проверять?
— Завтра среда! Завтра Отто придет! — Тесса повисает на моей руке с таким энтузиазмом, что чуть не стягивает меня с крыльца. — Вы наденете красивое платье? То зеленое, которое лежит на самом дне вашего сундука?
— Откуда ты знаешь про зеленое платье?
— Я везде лажу! — гордо заявляет она, выпятив грудь. — Оно такое красивое, как молодые листики! Отто глаза выпучит, когда увидит!
Щеки мгновенно становятся горячими, и я знаю, что покраснела до корней волос.
— Тесса, это совершенно неприлично говорить такие вещи…
Но она уже сорвалась с места и умчалась, только юбки мелькнули. Через секунду слышу её звонкий голос со двора:
— Лили! Марта! Госпожа Клара наденет завтра зеленое платье! Специально для Отто!
Господи, дай мне сил пережить этих детей и их фантазии.
Ночь тянется бесконечно долго. Я ворочаюсь на перине Клары — то откидываю одеяло, потому что жарко, то натягиваю обратно, потому что холодно. Простыни сбились в тугой ком где-то в ногах, а подушка пахнет лавандой — Клара явно клала в наволочку саше, и этот чужой, неправильный запах не дает уснуть.
Встаю задолго до рассвета и спускаюсь на кухню, где тихо, только мыши шуршат за стенами. Растапливаю печь — сухие щепки трещат и стреляют искрами в трубу, пока не занимаются ровным пламенем.
Решаю испечь яблочный пирог — яблоки из волшебного сада лежат в корзине, источая медовый аромат. Когда нож входит в первое яблоко, кожура лопается с тихим треском, и сладкий сок брызгает на пальцы, липкий, как патока. Режу тонко-тонко, и полупрозрачные дольки ложатся на тарелку красивым веером.
Тесто под руками теплое и податливое, как живое существо. Мешу в привычном ритме — раз-два-поворот, раз-два-поворот, и мука оседает везде: на руках, на переднике, на полу вокруг стола.
— Уже готовите? И так рано? — Тео появляется в дверях, протирая заспанные глаза, волосы торчат во все стороны, как воронье гнездо.
— Пирог к чаю. Яблочный.
— Для Отто? — В его голосе слышится лукавая усмешка.
Да что вы все сговорились, что ли?
— Для всех нас. Просто завтра будет много работы, вот и готовлю заранее.
Тео ухмыляется еще шире, но благоразумно молчит. Зато хватает дольку яблока и с хрустом откусывает.
— Ого, какие сладкие! Как медовые конфеты!
День тянется с мучительной медлительностью — солнце будто приклеилось к небу и ползет по нему со скоростью улитки. Дети суетятся с самого утра: Томас методично проверяет каждый инструмент в кузнице, протирает их до зеркального блеска, раскладывает и снова перекладывает. В саду Тесса и Лили плетут венки из полевых цветов — слышу их восторженный писк, вижу в окно, как их маленькие пальчики путаются в стеблях, а лепестки осыпаются на траву.
Зеленое платье лежит на кровати, и я то подхожу к нему, то отхожу. Ткань мягкая, струится между пальцами, как прохладная вода. Ворот действительно ниже, чем у других платьев Клары — будут видны ключицы и ложбинка между ними. Кружево на рукавах такое тонкое, что кажется сотканным из паутины.
Не надо его надевать. Это глупо и неуместно. Мне тридцать лет, я не влюбленная девица.
Но все равно надеваю. Шнуровка на спине затягивается туго, и мне приходится извиваться, как кошке, пытаясь дотянуться до всех шнурков. Волосы заплетаю в косу, но не туго, как обычно — специально выпускаю несколько прядей у висков, и они мягко завиваются, обрамляя лицо.
В зеркале отражается чужая женщина — красивая женщина с золотистыми волосами, которые блестят в утреннем свете, с огромными серыми глазами и розовыми щеками.
Это не я. Это тело Клары. Но сегодня… пусть сегодня будет так.
БАМ-БАМ-БАМ!
Сердце мгновенно проваливается куда-то в район желудка, а ладони становятся влажными от пота.
Слышу, как Томас бежит открывать — скрипит тяжелый засов, потом его восторженный голос разносится по двору:
— Отто! А мы вас уже заждались! Я все приготовил, как вы показывали!
Низкий голос отвечает что-то, потом слышен мужской смех.
Иду к двери, стараясь ступать твердо, хотя ноги стали ватными. В горле застрял ком размером с кулак.
Спокойно, Таня. Дыши. Это просто кузнец пришел учить мальчика.
Выхожу во двор, и яркое утреннее солнце бьет в глаза так, что приходится прикрыться ладонью.
Отто стоит у своей телеги спиной ко мне, разгружая какие-то свертки. Рубаха уже влажная между лопаток — утро жаркое, а он наверняка быстро ехал. Когда он поднимает очередной сверток, мышцы перекатываются под тканью рубахи.
Оборачивается — и замирает на полушаге.
Его глаза медленно расширяются, а взгляд скользит по мне сверху вниз — лицо, растрепанные у висков пряди, зеленое платье с его низким воротом, снова лицо. Адамово яблоко на его загорелой шее заметно дергается, когда он сглатывает.
— Госпожа Клара. — Голос выходит сиплым, и он откашливается. — Доброе утро. Прекрасная погода, правда?
— Доброе утро, Отто. Да, погода чудесная.
Мы стоим и смотрим друг на друга через залитый солнцем двор, где пыль висит в воздухе золотистыми мошками, а где-то на заднем дворе надрывается петух, приветствуя утро.
— Я привез формы для выпечки. — Он встряхивает головой, будто пытается сбросить наваждение, и разворачивает мешковину резким движением. — Как и обещал на прошлой неделе.
Металл звенит и поблескивает на солнце — я вижу формы в виде звезд и сердец, розы и листья, формы для кексов с красивыми рифлеными краями, для фигурного хлеба с затейливым узором.
— Они прекрасны! Какая тонкая работа!
Подхожу ближе и осторожно трогаю форму в виде розы — металл уже теплый от солнца, идеально гладкий, пахнет машинным маслом и железом.
— Старался. — На его лице появляется медленная улыбка, и в уголке левой щеки образуется ямочка. — Хотите, покажу, как правильно ими пользоваться? У некоторых есть свои секреты.
— Да… пожалуйста, было бы очень полезно.
Почему мой голос звучит так, будто я задыхаюсь?
На кухне прохладно после яркого солнца двора, и каменный пол холодит ступни даже через тонкие туфли. Отто раскладывает формы на большом рабочем столе, и они звенят о дерево, как маленькие колокольчики.
— Вот эту, — он берет форму-звезду и поворачивает её в луче света из окна, — нужно очень густо смазывать маслом, иначе тесто прилипнет. А вот эта, — берет розу, — сама отпускает выпечку, если её предварительно остудить в холодной воде.
Он стоит близко, слишком близко, и я чувствую исходящее от него тепло, вдыхаю его запах — дым от горна, металл, и что-то еще, терпкое и определенно мужское. Темная прядь волос падает ему на лоб, и он откидывает её нетерпеливым привычным жестом.
— Попробуйте подержать, почувствуйте вес.
Протягивает мне форму-розу. Я беру её, и наши пальцы соприкасаются — его горячие, шершавые от работы, покрытые мелкими шрамами и мозолями, мои холодные и почему-то дрожащие.
Он не отпускает форму. Проходит секунда, другая, третья, а мы стоим, соединенные этим куском металла.
— Красивая форма. — Я смотрю на розу, боясь поднять глаза и встретиться с ним взглядом.
— Специально для вас делал. — Его голос становится тише, почти шепот. — Три ночи не спал, чтобы успеть к среде.
Поднимаю взгляд — он смотрит прямо на меня, и в карих глазах пляшут золотые искры от солнечного света.
Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня прямо сейчас.
— Отто, я…
— ГОСПОЖА КЛАРА! СРОЧНО!
Дверь распахивается с таким грохотом, что едва не слетает с петель. Мы отпрыгиваем друг от друга, как ошпаренные, и форма выскальзывает из наших рук — ДЗЫНЬ! — падает на каменный пол и катится под стол.
— Отец Франциск приехал! — Тео стоит в дверях, запыхавшийся, глаза круглые, как блюдца. — На своем осле! И вид у него очень недовольный!
Черт. Черт. Черт. Только этого не хватало.
— Я подниму форму… — Отто приседает.
— Нет, я сама, это же я уронила…
Мы одновременно наклоняемся под стол и с глухим стуком сталкиваемся лбами.
— Ай!
— Простите! Я не хотел…
Держимся за ушибленные лбы и смотрим друг на друга из-под стола. И вдруг начинаем смеяться — сначала тихо, потом все громче. Я не могу остановиться — слезы выступают на глазах, живот болит от смеха, а мы все сидим под столом, как два идиота, и хохочем.
— Идите встречать святого отца, — Отто наконец вытирает выступившие от смеха слезы. — А я пойду к Томасу в кузницу. Работа не ждет.
Выхожу во двор, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы. Отец Франциск как раз сползает со своего несчастного ослика — кряхтит, пыхтит, его багровое лицо лоснится от пота, хотя день еще не жаркий.
— Госпожа Клара! — Его маленькие глазки бегают по двору, явно что-то высматривая. — Решил проведать вас и детей. Посмотреть, как продвигается их духовное воспитание.
Проверить приехал, старый лицемер. Наверняка тетушка Матильда написала ему.
— Добро пожаловать, отец Франциск. Вы как раз к обеду, дети будут рады.
Его глазки останавливаются на телеге Отто, и брови ползут вверх.
— Кузнец все еще здесь? В такой ранний час?
— Сегодня среда, отец Франциск. День занятий с Томасом, как и было заведено при госпоже Агате.
— Да-да, припоминаю. — Он подходит ближе, и от него разит кислым вином вперемешку с потом. — Хороший мастер, спору нет. Но простолюдин, дочь моя. — Пауза тяжелая, как камень. — Вы ведь помните о приличиях? О вашем положении?
Щеки мгновенно вспыхивают, и я чувствую, как жар расползается по шее и груди.
— Конечно, отец Франциск. Я всегда помню о приличиях.
— Ваша тетушка… она очень обеспокоена. Писала мне длинное письмо. Просила присмотреть за вами особенно внимательно. — Его липкая улыбка становится еще шире. — Вы ведь понимаете, что находитесь здесь для искупления? Помните, зачем вас сюда отправили?
Искупления чего? Что же ты натворила, Клара?
— Я прекрасно помню, зачем я здесь, отец Франциск.
— И это платье… — Он обводит взглядом мое зеленое платье, задерживаясь на вырезе. — Не слишком ли оно… мирское для смотрительницы церковного приюта? Госпожа Агата всегда носила серое или черное.
— Госпожа Агата была вдовой преклонных лет. Я же еще молода и не замужем.
Его брови взлетают почти до линии редеющих волос.
— Пока не замужем. Но в ваших обстоятельствах, дитя мое… После того скандала… Кто же теперь возьмет вас в жены?
Скандала? Какого скандала? Клара, что же ты наделала?
Молчу, не зная, что ответить. Он кивает, явно довольный произведенным эффектом.
— Покажите мне детей. Хочу видеть, как они продвигаются в изучении Священного Писания.
Следующий час тянется мучительно долго. Мы сидим в душной классной комнате, где воздух застоялся, а толстые мухи лениво жужжат, бьясь о стекло. Отец Франциск восседает в кресле, как жаба на кочке, и наблюдает, как Марта читает вслух Священное Писание — её голос дрожит от волнения. Роза показывает свою вышивку с религиозными мотивами — руки у бедной девочки трясутся так, что она дважды роняет иголку. Малыши сидят тихо, как испуганные мышки, боясь пошевелиться.
Из окна открывается вид на кузницу, и я вижу, как Отто работает с Томасом у наковальни — молот ритмично поднимается и опускается, искры летят фонтаном в темноту кузницы. В какой-то момент Отто закатывает рукава, и его мускулистые предплечья блестят от пота в свете горна.
— Госпожа Клара!
Вздрагиваю и поворачиваюсь. Отец Франциск щелкает своими толстыми, похожими на сосиски пальцами прямо перед моим носом.
— Вы совершенно невнимательны! О чем вы задумались?
— Простите, отец Франциск. Я прикидывала наши запасы на зиму. Нужно многое заготовить, чтобы дети не голодали.
— Похвально, весьма похвально. Хозяйственность — великая добродетель для женщины. — Он тяжело поднимается, кряхтя, как старая дверь. — Что ж, мне пора. Но я буду приезжать чаще, дочь моя. Для вашего же блага и спасения души.
Провожаю его до ворот и смотрю, как его ослик трусит прочь по пыльной дороге, пока совсем не скрывается за поворотом.
Оборачиваюсь — Отто как раз выходит из кузницы, вытирая лицо и шею рукавом рубахи. Он подходит медленно, осторожно, словно крадется.
— Уехал старый… — он осекается. — Простите. Уехал отец Франциск?
— Да, наконец-то.
— Простите за прямоту, но он смотрит на вас, как…
— Как?
— Как тюремщик на узника. — Он делает еще шаг ближе. — Госпожа Клара, вы в беде? Если вам нужна помощь, любая…
— Все в порядке, правда.
— Не похоже на правду. — Еще один шаг, и теперь между нами меньше метра. — Вы напряжены, как тетива лука. И этот священник следит за каждым вашим движением.
От него пахнет потом, дымом и раскаленным металлом. Рубаха расстегнулась у ворота в кузнице, и я вижу ложбинку между ключицами, по которой стекает капелька пота.
Не смотри туда, Таня. Не смотри.
— Это… сложная ситуация. Трудно объяснить.
— Попробуйте. Я умею слушать.
— Не могу. Простите, но не могу.
— Не доверяете мне? — В его голосе звучит обида.
— Доверяю! Конечно, доверяю. Просто… Моя семья, они недовольны мной. Отправили меня сюда в наказание, а отец Франциск должен следить, чтобы я вела себя подобающе.
— Наказание за что, если не секрет?
Я не знаю. Понятия не имею, что натворила настоящая Клара.
— Я… разочаровала их. Сильно разочаровала.
Он молчит, потом медленно поднимает руку — так осторожно, будто я дикая птица, которая может вспорхнуть. Его пальцы почти касаются моей щеки, замирают в сантиметре от кожи.
— Что бы вы ни сделали в прошлом, здесь вы творите добро. Дети расцветают при вас, как цветы после дождя.
— Отец Франциск считает, что они слишком веселые. Что я их балую.
— Отец Франциск считает, что дети должны быть тихими и послушными, как мебель. — В его голосе звучит горечь. — Я вырос в приюте, знаю таких воспитателей. Для них дети — обуза, которую нужно кормить и держать в страхе.
— Вы были сиротой?
— С пяти лет. — Он опускает руку, так и не коснувшись меня. — Мать умерла от лихорадки, отца я никогда не знал. В приюте было холодно и голодно, пока старый кузнец не взял меня в ученики. Мне было десять, и он спас меня.
— Отто…
— Этим детям невероятно повезло, что у них есть вы. — Он смотрит на дом, откуда доносится детский смех. — При госпоже Агате здесь была тишина. Мертвая, могильная тишина.
Ветер шевелит листья старой липы, и тени пляшут по земле, как живые существа. Где-то во дворе Тесса визжит — судя по звукам, Тео её щекочет.
— Мне пора ехать, — говорит он после долгой паузы. — Работа ждет, заказы не выполнятся сами.
— Конечно, я понимаю.
Он идет к телеге, но у самого борта останавливается и оборачивается.
— Госпожа Клара. Это платье… зеленое… — Его голос срывается, как у мальчишки. — Вам очень идет. Вы сегодня… — Он сглатывает. — Вы прекрасны.
Вскакивает на козлы и хлещет вожжами, не дожидаясь моего ответа. Лошадь трогается, и телега укатывает, поднимая облако пыли.
Стою посреди двора, ноги будто приросли к земле, а в животе порхает целая стая бабочек. Нет, не бабочек — птиц. Или даже драконов.
— ОН СКАЗАЛ, ЧТО ВЫ ПРЕКРАСНЫ! — Тесса свешивается из окна второго этажа. — ВСЕ СЛЫШАЛИ? ОТТО СКАЗАЛ, ЧТО ОНА ПРЕКРАСНА!
— ТЕССА! Немедленно слезь с подоконника!
Но она уже исчезла, и я слышу топот её ног по лестнице, а потом её звонкий голос разносится по всему дому:
— Лили! Марта! Роза! Он сказал! Сказал, что она прекрасна!
Вечером долго не могу уснуть. Свеча оплывает, и воск медленно стекает на стол, застывая причудливыми наплывами. Зеленое платье висит на спинке стула и все еще хранит запахи дня — солнечное тепло, ветер, и едва уловимый запах дыма из кузницы.
На столе лежит форма-роза, и я провожу пальцем по холодному металлу, вспоминая, как горячими были его руки.
Три ночи не спал, чтобы сделать её для меня.
Сон не идет, и я встаю, накидываю шаль и иду в библиотеку. Босые ноги липнут к холодному каменному полу, и каждый шаг отдается эхом в ночной тишине. Свеча дрожит в моей руке, отбрасывая пляшущие тени на стены — они корчатся и извиваются, как живые существа.
Хроника лежит на своем месте, и когда я касаюсь её, она теплая, будто только что выпущена из чьих-то рук. Открываю там, где в прошлый раз оставила ленточку-закладку.
«Год семьдесят третий. Смотрительница Маргарет объявила о помолвке с кузнецом Йоханом. Дети ликуют — никогда еще не видели их такими счастливыми.»
Листаю дальше, страницы шуршат под пальцами.
«Год семьдесят пятый. Родился сын у Маргарет и Йохана. Назвали Вильгельм, в честь основателя замка.»
Вильгельм… Постойте, дедушка Вилли, о котором упоминали дети — это их сын?
«Замок словно ожил от радости. Розы в саду зацвели в декабре, прямо по снегу. Печи горят без дров ярче обычного. Дети говорят, что по ночам слышат, как стены поют колыбельные. Любовь творит чудеса.»
Переворачиваю страницу дрожащими пальцами.
«Год семьдесят восьмой. Старый епископ умер, царствие ему небесное. Новый епископ — человек доброго сердца. Снял отлучение с Маргарет, сказав, что любовь не может быть грехом. Маргарет плакала от счастья три дня. Йохан в благодарность построил новую кузницу — ту самую, что стоит до сих пор.»
Кузницу, в которой теперь работает Отто, построил прадед той Маргарет и её муж-кузнец?
Закрываю книгу и прижимаю к груди, чувствуя, как колотится сердце.
Любовь победила тогда, семьдесят лет назад. Но то были другие времена, другие люди. И я — не настоящая Маргарет. Я даже не настоящая Клара. Я самозванка из другого мира.
Но засыпая в постели Клары, вижу не проблемы и не страхи. Вижу карие глаза с золотыми искрами. Сильные руки с мозолями от честной работы. И слышу его сорвавшийся голос:
«Вы прекрасны.»
Неделя до следующей среды. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов.
Целая вечность.