Глава 6 · Варенье и неожиданности

Утро четверга начинается с липких пальцев на моем лице.

— Госпожа Клара! Госпожа Клара! — Тесса трясет меня за плечо, и от её рук пахнет чем-то приторно-сладким. — Они поспели! Все-все-все сливы! Фиолетовые, как синяки!

Открываю один глаз. За окном серая предрассветная муть, петухи молчат, даже собаки не лают.

— Тесса, солнце еще не встало…

— Но сливы! — Она подпрыгивает на месте, кровать скрипит в такт её прыжкам. Подношу руку к лицу — пальцы липкие от сливового сока, которым она меня измазала. — Я попробовала одну. Ну, три. Может, пять. Они сладкие, как мед!

Проверила, значит. Половину урожая, наверное, уже «проверила».

Босые ноги касаются холодного пола — мгновенно мурашки бегут по коже. Накидываю шаль на ночную рубашку и иду за прыгающей Тессой.

В саду роса такая густая, что трава хлюпает под ногами, как губка. Холодные капли забиваются между пальцев, подол рубашки мгновенно намокает и липнет к ногам. Утренний воздух пахнет влажной землей и чем-то пряно-сладким.

Три старые сливы стоят, согнувшись под тяжестью плодов. Ветки касаются земли, образуя фиолетовые шатры. Сливы висят гроздьями — темные, с сизым налетом, некоторые уже лопнули от спелости, и сок стекает по коре липкими ручейками.

— Варенье! — Марта появляется рядом, еще заспанная, с отпечатком подушки на щеке. — Госпожа Клара, мы можем сварить варенье на всю зиму!

— И компот! — Роза трет глаза кулачками.

— И просто объедаться! — Тео уже на дереве, трясет ветку. Сливы падают с глухими шлепками, лопаются о землю, брызгая соком.

Варенье. Я умею варить варенье. Бабушка учила — помню запах кипящего сахара на её кухне, помню, как пенка прилипала к языку.

— Большая варка! — объявляю, хлопнув в ладоши. Звук гулким эхом отдается от стен замка. — Томас, дров наколи — нужен ровный, долгий огонь. Девочки, тащите все корзины и миски, что найдете. Малыши…

— Мы будем мыть! — Грета и Робин уже тут, держатся за руки, как всегда.

Через час двор превращается в сливовый ад.

Грета и Робин восседают у деревянного корыта, полного холодной колодезной воды. Сливы плавают на поверхности, как маленькие фиолетовые кораблики. Малыши старательно трут каждую сливу, но больше брызгаются — вода повсюду, их рубашонки промокли насквозь и липнут к тощим тельцам, волосы мокрыми сосульками висят над глазами, но они хихикают и фыркают от восторга.

Марта и Роза устроились на ступеньках крыльца с острыми ножами. Разрезают сливы пополам — лезвие входит в мякоть с сочным чавканьем, косточка выскакивает и катится по доскам. Фиолетовый сок течет по их пальцам, капает на передники, оставляя пятна, похожие на кровь. Осы кружат над ними жужжащим облаком, пьянея от сладости, иногда садятся прямо на руки, но девочки их не боятся — просто сдувают.

— Госпожа Клара! — Томас волочет огромный медный таз, позеленевший от времени. Металл скрежещет по камням. — Дедушка Вилли в нем белье кипятил, но для варенья сойдет?

Таз помятый, с вмятиной с боку, но внутри чистый. Ставим его на железную треногу над огнем. Дрова потрескивают, стреляют искрами. Дым щиплет глаза, забивается в нос.

Сливы сыплются в таз с мягкими влажными шлепками. Сахар — драгоценный белый песок — струится между пальцев тонкой струйкой. Беру деревянную ложку, размером с весло, начинаю мешать. Сок выступает сразу, пузырится, шипит.

— А почему варенье называется вареньем? — Лили подсовывает свой испачканный палец прямо под ложку, пытаясь зачерпнуть сок.

— Потому что варится, — легонько шлепаю её по руке, оставляя липкий след.

— А можно жаренье? Жарить сливы на сковородке?

Дети заливаются смехом. Тесса демонстративно засовывает в рот целую сливу, щеки раздуваются:

— А можно сыроенье! Просто есть и всё!

Варенье начинает булькать — сначала лениво, потом все яростнее. Густые пузыри лопаются с чмокающим звуком, брызги летят во все стороны. Пена поднимается розовой воздушной шапкой. Снимаю её деревянной ложкой, и дети мгновенно выстраиваются в очередь — каждый тянет палец к пенке, толкаются локтями.

— Моя очередь!

— Нет, моя!

И тут происходит то, чего не должно происходить.

Варенье вдруг густеет. Не постепенно, как положено — час, другой уваривания — а прямо на глазах. Только что было жидким, плескалось, а теперь тянется за ложкой густой лентой, как растопленная карамель.

— Ого! — Марта наклоняется над тазом так низко, что её косы чуть не макаются в варенье. — Точь-в-точь как у мамы!

— У вашей мамы варенье само густело?

— Только когда она была счастливая-счастливая! — Роза улыбается, и на щеке у неё появляется ямочка. — Она говорила, что сладости чувствуют сердце. Если готовишь с радостью — все получается вкуснее.

Варенье чувствует сердце. Ага. В этом замке, похоже, вообще всё чувствует.

Разливаем по банкам — стекло обжигает пальцы, но терпимо, будто банки сами регулируют температуру. Лили тянется поставить свою банку на стол, но она выскальзывает из липких рук…

БДЫНЬК!

Банка падает на камни. Все замирают, ждут звона разбитого стекла.

Но банка подпрыгивает, как резиновый мячик, и весело катится по двору.

— Она живая! — визжит Тесса. — Ловите её!

Дети бросаются в погоню. Банка катится, подпрыгивает на неровностях, уворачивается. Наконец Томас настигает её у ворот — целехонькая, даже царапины нет.

Небьющееся стекло. Что дальше — летающие ложки?

К обеду мы грязные, липкие и абсолютно счастливые. Двадцать банок варенья выстроились на полке, как фиолетовая армия. У всех синие рты, даже у Томаса, который клялся, что он слишком взрослый для воровства слив из таза.

Вечером сижу на крыльце, грею ладони о чашку с чаем. В него добавлена ложка свежего варенья — сладость обволакивает язык, оставляет послевкусие лета. Дети уже спят, измученные сливовой битвой.

Завтра пятница. Марта напомнила про западное крыло — сколько комнат пустует в этом огромном замке? Интересно, что мы там найдем?

Засыпаю с мыслями о завтрашних открытиях, а снится почему-то Отто — стоит в саду, ест сливу, сок стекает по подбородку…

Утро пятницы начинается с чихания — Тесса забралась на чердак еще до завтрака и теперь фыркает, как кот, которого ткнули в перец.

— АПчхи! Там! Апчхи! Столько! АПЧХИ! Пыли!

— Вот и отлично, — говорю, наливая ей молока. — Раз начала разведку, продолжим всей армией. Западное крыло ждет!

— Там страшно, — Лили прижимается к Марте, маленькие пальчики вцепились в её рукав. — Госпожа Агата говорила, там потолки падают.

— Госпожа Агата много чего говорила, — отмахиваюсь.

Идем строем — я впереди со свечой, хотя утро ясное. За мной Томас с метлой, как с копьем. Девочки несут тряпки и ведра, малыши держатся друг за друга.

Западное крыло встречает нас тишиной и пылью. Пыль везде — толстым слоем на полу, как первый снег, паутина свисает с потолка серебряными занавесями, в углах что-то шуршит — мыши или просто сквозняк?

Томас распахивает первое окно — петли взвизгивают, как раненое животное. Солнечный свет врывается широким столбом, и в нем танцуют миллиарды пылинок, как золотая метель.

— Смотрите! — Тео замер в дверях третьей комнаты.

Заглядываем — и у меня перехватывает дыхание.

Детская. Настоящая детская, будто время здесь остановилось лет сто назад. У стены выстроились деревянные лошадки — гнедые, вороные, в яблоках, с настоящими гривами из конского волоса. На полках восседают куклы в пышных платьях, смотрят стеклянными глазами, которые, кажется, следят за нами. В углу — обручи, мячики из кожи, оловянные солдатики в красных мундирах.

— Можно? — Грета тянется к кукле в голубом бархатном платье, пальчик дрожит от желания.

— Бери, милая.

Она поднимает куклу так бережно, будто та из хрустального стекла. Прижимает к груди, и глаза у Греты становятся мокрыми.

— У меня была похожая. Когда мама была жива.

Робин хватает деревянную саблю, взмахивает:

— Я рыцарь! Защитник замка!

— А я дракон! РРРР! — Тесса бросается на него, и они катаются по пыльному полу, поднимая облака.

Томас стоит у полки с солдатиками, и я вижу, как он осторожно, одним пальцем, трогает кавалериста на коне.

В углу — сундук. Дуб почерневший от времени, железные углы проржавели. Открываем вместе с Мартой — крышка поднимается со скрипом, будто стонет.

Запах нафталина и лаванды бьет в нос. Внутри — одежда, но не простая. Бархат, шелк, кружева тончайшей работы. Платьица для девочек с вышивкой золотой нитью, камзолы для мальчиков с серебряными пуговицами.

— Это не для сирот, — шепчет Роза, гладя зеленое платье. Ткань шуршит под пальцами. — Это для благородных детей.

— Может, когда-то в приюте жили дети из обедневших дворянских семей? — предполагает Томас. — Дедушка Вилли говорил, что при леди Маргарет здесь было по-другому. Может, тогда и благородные сироты были.

Значит, замок помнит разные времена и разных детей.

— Примеряйте, — говорю. — Что подойдет — носите.

Марта поднимает синее бархатное платье, прижимает к себе. В глазах — слезы:

— Правда можно? Правда-правда?

— Вы мои благородные дети. Одевайтесь соответственно.

К вечеру западное крыло сияет чистотой — мы вымели пыль, вымыли окна, выбили паутину. А дети преобразились — Роза в кружевном воротничке похожа на барышню, Томас примерил камзол (великоват в плечах, но он расправил спину и стал выше), малыши не выпускают из рук новые игрушки даже за ужином.

Засыпают прямо за столом — Робин уронил голову в тарелку с кашей, еле успела отодвинуть. Несу его на руках в спальню — он такой легкий, одни косточки. Прижимается во сне, бормочет:

— Мама… мамочка…

Бедный малыш. Всем им не хватает матери.

Ночью просыпаюсь от грома. Но за окном звезды, тучи. Что-то тяжелое упало во дворе — металлический грохот, потом тишина.

Выглядываю в окно — темно, ничего не видно. Утром разберемся.

Суббота встречает меня паническим криком:

— ВЕДРО! Ведро упало в колодец!

Тео стоит у колодца с оборванной веревкой в руках, лицо белое, как мука.

— Я просто дернул, а оно взяло и… Простите, госпожа Клара, я не специально!

Заглядываю в черный провал колодца. Где-то далеко внизу блестит вода, и в ней — наше единственное ведро.

— Я спущусь! — Томас уже разматывает цепь, та самая, которую сам выковал на уроках. — Обвяжусь и спущусь!

— Томас, это опасно…

— Я сильный. И цепь моя крепкая — Отто проверял, сказал, что она… особенная.

Сердце сжимается, пока смотрю, как он обвязывает цепь вокруг пояса. Узел морской, крепкий. Где он такому научился?

Держим втроем — я, Тео, Марта. Томас лезет вниз, и каждый звук эхом отдается от каменных стен. Цепь натягивается, скрипит…

Но держит. Более того — в полумраке колодца она будто светится слабым голубым светом. Как те подковы в кузнице.

— Есть! — голос Томаса гулкий, искаженный эхом. — Тяните!

Тянем изо всех сил. Руки горят, спина ноет. Наконец его голова показывается — мокрая, волосы прилипли ко лбу. В руке — ведро с водой.

— Госпожа Клара, — Тео смотрит в колодец с круглыми глазами. — Вода… она светится!

И правда — глубоко внизу вода мерцает бледно-голубым светом, как будто на дне лежит упавшая луна.

— Господи Иисусе, Пресвятая Богородица! —

Оборачиваемся — дед Матиас стоит позади, крестится широкими движениями. Когда успел подкрасться?

— Вода сияет! Как при госпоже Маргарет! Семьдесят лет темная была, а тут — сияет!

— При какой Маргарет? — Тесса дергает его за рукав.

— При той, что за кузнеца вышла, упокой Господь её душу. При ней весь замок цвел, розы зимой расцветали, вода в колодце светилась. А как померла — всё погасло. До сегодня.

Старик смотрит на меня странно, прищурившись, будто видит кого-то другого.

— Вы на неё похожи. Волосы такие же золотистые были. И глаза серые. И руки… — он смотрит на мои руки, — руки добрые.

Уходит, шаркая ногами и бормоча молитвы. А мы остаемся у колодца, где вода светится загадочным светом.

Замок просыпается. Признает меня? Но почему?

Вечер субботы проходит в горячих спорах — завтра ярмарка, первый понедельник месяца, и Марта с Розой уже разложили на столе все, что можем продать. Вышивки сестер, варенье, яйца от наших кур.

— А я могу продать подковы! — Томас приносит три штуки, выкованные на уроках. — Отто сказал, они почти как настоящие!

Отто. Будет ли он на ярмарке?

Воскресенье начинается до рассвета — Марта трясет меня за плечо, когда за окном еще чернота:

— Госпожа Клара! Тесто! Нужно тесто ставить для пирогов!

Спускаемся на кухню, зевая. Но стоит только растопить печь, как сонливость улетучивается. День превращается в сладкий хаос выпечки.

Кухня становится полем битвы. Мука висит в воздухе белым туманом, оседает на всём — на волосах, ресницах, губах. Тесто липнет к рукам, несмотря на всю муку. Начинки для пирогов выстроились в мисках — тушеная капуста пахнет луком и укропом, яблоки в меду источают пряный аромат корицы, творог с изюмом (откуда изюм? Марта хитро улыбается — «припрятала с прошлого раза»).

Печем в волшебной печи и в обычной — обе работают на полную мощность. Формы от Отто показывают себя идеально — ничего не пригорает, тесто поднимается ровно, корочка золотистая.

— Госпожа Клара, смотрите! — Грета и Робин показывают свою вывеску.

На старой доске криво выведено: «ПИРОГИ ОТ ПРИЮТА СВЯТОЙ ЭЛИЗАБЕТ». Буквы пляшут, некоторые больше других. Грета добавила что-то вроде ромашки в углу, а Робин — дракона с тремя головами и, кажется, семью ногами.

К вечеру наша добыча:

Тридцать пирогов (яблочные, капустные, творожные, мясные) Десять банок сливового варенья Пять вышитых платков от сестер Два кошелька с вышивкой Корзина яиц Три подковы от Томаса И семиногий дракон на вывеске

Засыпаем поздно, но возбужденные. Тесса три раза прибегает ко мне — то воды, то одеяло поправить, то просто проверить, не сплю ли я это всё.

— А вдруг никто не купит? — шепчет она в третий раз.

— Купят. Наши пироги самые вкусные.

— Потому что с любовью?

— Потому что с любовью.

Понедельник встречает густым туманом — белая пелена окутывает замок, делая его похожим на корабль в молочном море. Капли росы висят на паутине, как бриллианты.

Грузимся на старую телегу приюта — она скрипит, краска облезла, одно колесо косое. Лошадь — старая кобыла по имени Марта (вечная путаница с именами — «Марта, веди Марту!» — «Какую Марту?») — косит глазом с укоризной.

Дорога в деревню — пытка. Каждая выбоина подбрасывает телегу, пироги подпрыгивают, Тесса визжит от восторга, Лили вцепилась в борт побелевшими пальцами.

Ярмарка оглушает. Крики торговцев сливаются в общий гул, коровы мычат, свиньи визжат, куры кудахчут, собаки лают. Пахнет всем сразу — свежим хлебом, копченым мясом, кожей, дегтем, навозом, потом.

Находим место у старой липы. Грета и Робин гордо держат вывеску с драконом. Раскладываем товар на вышитой скатерти (тоже работа сестер).

— ПИРОГИ! — орет Тесса во всю глотку. — ВКУСНЫЕ ПИРОГИ ОТ ПРИЮТА!

Первая покупательница — дородная женщина в чепце с воланами:

— От приюта? Где эта сухая Агата была?

— Теперь госпожа Клара смотрительница, — поправляет Марта.

— А, новенькая! — женщина разглядывает меня, как лошадь на базаре. — И правда, не похожа. Агата была как кочерга — длинная и черная. А вы… — она хмыкает. — Ладно, дай пирог с капустой. Попробуем.

Откусывает. Жует. Глаза медленно расширяются. Глотает.

— Мать честная! Что вы туда положили?

— Капусту, лук, укроп…

— Не то! Что-то еще! Это же… это же как моя покойная матушка делала! Дайте пять! Нет, семь! Нет, все капустные давайте!

Очередь выстраивается мгновенно. Слухи на ярмарке распространяются быстрее пожара.

— Говорят, пироги как домашние!

— Дети сами пекли?

— Смотри, какие веселые! При Агате как тени были…

К полудню продано всё. Кошелек приятно оттягивает карман, монеты звенят при каждом шаге.

— Госпожа Клара! — Тео дергает мой рукав. — Смотрите!

У кузнечной лавки стоит Отто. Раскладывает товар — подковы блестят на солнце, ножи выстроились по размеру, молотки, клещи, гвозди. Видит нас — кивает, потом отворачивается.

Но через несколько минут подходит. Медленно, будто нехотя, руки в карманах кожаного фартука.

— Добрый день, госпожа Клара. Дети.

— Отто! — Тесса виснет на его руке. — Мы всё продали! Всё-всё!

— Молодцы. — Он улыбается, и ямочка появляется на щеке. Достает из-за спины кулек. — Держите. Медовые леденцы.

Дети набрасываются с визгом. Пока они делят сладости, Отто достает маленький сверток:

— Для вас. Для… для кухни.

Разворачиваю — нож. Маленький, изящный, с рукоятью из темного дерева. На лезвии выгравирована роза — тонкая работа, каждый лепесток виден.

— Отто, это слишком красивая вещь для кухни…

— Это полезная вещь. — Он смотрит куда-то в сторону, на горизонт. — Для работы. Сталь хорошая, долго прослужит.

Беру нож. Наши пальцы соприкасаются — его горячие, шершавые, мои холодные от волнения. На секунду он задерживает мою руку в своей. Потом отпускает, будто обжегся.

— Хорошей ярмарки, госпожа Клара.

Уходит быстрыми шагами. Я стою с ножом в руках, чувствуя, как горят щеки.

Он сделал его специально для меня. С розой — как та форма для выпечки.

Возвращаемся домой под вечер — усталые, но богатые. Дети пересчитывают монеты, спорят, что купим в следующий раз. Томас предлагает новые инструменты для кузницы, Марта — ткань для одежды, Тесса — сладости (все на неё смотрят с укоризной).

Укладываю детей, думаю о завтрашнем дне. Обычный вторник — может, починим забор в огороде, Томас говорил, что доски прогнили. Или переберем запасы в кладовой…

Но вторник оказывается совсем не обычным.

После полудня мы как раз месим тесто для хлеба — вся кухня в муке, она висит в воздухе белым туманом, оседает на ресницах. Тесса чихает, Лили хихикает, малыши лепят из теста человечков с кривыми руками и ногами.

БАМ! БАМ! БАМ!

Стук в ворота такой властный, что даже старые камни вздрагивают. Это не просто стук — это требование открыть.

Выхожу, на ходу отряхивая муку с рук — она липнет к влажным ладоням, превращается в тесто. У ворот стоит карета — черная, лакированная до зеркального блеска, с золотыми украшениями на дверцах. На боку — герб. Орел, держащий розу в когтях.

О нет. Семья Клары.

Из кареты выходит мужчина. Молодой, лет тридцати, высокий и тонкий, как борзая. Одет так, будто собрался на королевский прием — бархатный камзол винного цвета, белоснежные кружева на манжетах, сапоги начищены так, что в них можно бриться. Светлые волосы напомажены и уложены локонами, тонкие усики подкручены идеально симметрично.

— Кузина Клара, — голос у него высокомерный, тягучий, как патока. — Наконец-то я вас нашел в этой глуши.

Кузина? Черт, родственник. Но кто именно?

— Добрый день, — приседаю в реверансе, стараясь выиграть время. — Простите, дорога была долгой? Вы, должно быть, устали от путешествия.

— Не притворяйтесь, что не узнали меня, — он морщится, будто съел лимон. — Хотя после вашего… поступка, полагаю, вы предпочли бы забыть всю семью. Я Фридрих, ваш кузен. Неужели год разлуки стер меня из вашей памяти?

Фридрих. Запомнить — кузен Фридрих.

— Конечно, помню. Просто не ожидала увидеть вас здесь, в приюте.

Он оглядывает меня с головы до ног, и его идеально выщипанные брови взлетают вверх:

— Боже правый, Клара! Вы… вы вся в муке! Как какая-то кухарка! Как служанка!

— Я пекла хлеб. С детьми.

Теперь брови взлетают так высоко, что почти скрываются под напудренными локонами:

— Вы… готовите? Собственными руками? Клара, это же неприлично! Что сказал бы дядюшка!

Входит в дом, морщась от запаха дрожжевого теста и дыма из печи. Достает надушенный платок — от него разит розовым маслом так сильно, что хочется чихнуть — и прикладывает к носу.

Дети застыли у стола, как кролики перед удавом. Руки в тесте, лица в муке, смотрят на разодетого франта.

— И это те самые сироты? — Фридрих разглядывает их через платок. — Какие… живые. И грязные.

— Дети, это мой кузен Фридрих. Фридрих, это мои воспитанники.

— Воспитанники, — повторяет он, будто пробует незнакомое слово. — Клара, вы говорите о них, как будто они… важны для вас.

Вижу, как Тесса сжимает кулаки — костяшки белеют. Томас придерживает её за плечо, но сам смотрит на Фридриха волком.

— Они важны. Это мой дом и моя семья теперь.

— Семья? — его смех похож на скрип несмазанной двери. — Дорогая кузина, у вас есть настоящая семья. Которая, между прочим, требует вашего присутствия на балу урожая.

Бал. Нет, только не бал. Там же будут все знакомые Клары.

— Я не могу оставить детей одних…

— Чепуха. Наймете какую-нибудь деревенскую бабу присмотреть. — Он садится в кресло, даже не спросив разрешения, брезгливо отряхивает невидимые пылинки. — Дядюшка настаивает. И у меня для вас прекрасная новость — граф Штайнберг готов сделать вам предложение, несмотря на… инцидент.

Тишина такая густая, что слышно, как муха бьется в оконное стекло — бзз-бзз-бзз.

— Какое предложение? — Лили тихонько спрашивает, дергая Марту за рукав.

— Брачное, дитя, — Фридрих смотрит на неё как на говорящую мебель. — Ваша госпожа выйдет замуж за графа и уедет в его поместье.

— НЕТ! — Тесса вырывается из хватки Томаса. Лицо красное, в глазах слезы. — Она не уедет! Не бросит нас! Она обещала!

— Тесса… — начинаю я.

— Вы обещали! Сказали, что мы семья! Что это наш дом! Вы врали⁈

Убегает, топая так, что пыль осыпается с потолочных балок. Хлопает дверь наверху — БАМ!

— Драматичные создания, эти простолюдины, — Фридрих достает табакерку, нюхает понюшку. Чихает изящно, в кружевной платок. — Итак, насчет бала. Он через три недели, в поместье герцога Альбрехта.

— Я должна подумать.

— Думать нечего, кузина. Это ваш единственный шанс восстановить репутацию. После того, что вы сделали с бедным бароном Отмаром…

Что она сделала? Что за барон?

— Я сказала — я подумаю, Фридрих.

Он встает, отряхивает бархатный камзол, хотя на нем нет ни пылинки:

— Я останусь до завтра. Посмотрю, как вы тут… существуете. И доложу дядюшке о вашем состоянии.

Прекрасно. Целую ночь изображать благородную даму, которой я не являюсь.

Вечер тянется как жвачка. Фридрих за ужином критикует всё — суп слишком густой («как крестьянская похлебка»), хлеб слишком свежий («горячий хлеб вреден для желудка»), дети слишком шумные («разве их не учили манерам?»).

— И почему этот маленький дикарь пялится на меня? — указывает на Робина.

Робин прячется за Грету, но продолжает смотреть на Фридриха огромными глазами.

— Он редко видит… гостей, — дипломатично отвечаю.

— Гостей? Я не гость, я родственник. Хотя в этой дыре разница невелика.

После ужина Фридрих наконец удаляется в отведенную комнату — лучшую гостевую, которую мы весь вечер спешно приводили в порядок. Выдыхаю с облегчением — будто корсет расшнуровали.

Иду к Тессе. Она лежит на кровати лицом в подушку.

— Тесс?

— Уходите.

Сажусь на край кровати. Матрас проседает, солома внутри шуршит.

— Я никуда не уйду.

— Врете. — Голос глухой, из подушки. — Все взрослые врут. Мама говорила, что не умрет, и умерла. Госпожа Агата говорила, что будет заботиться, а только ругалась. Вы говорите, что не уедете, а сами…

— Я не выйду за графа Штайнберга.

Тесса поворачивает заплаканное лицо:

— Правда?

— Правда. Хочешь знать секрет? Мне сказали, ему пятьдесят два года.

— Фу! — Тесса морщится. — Это же старик! У него небось нет зубов!

— И лысина, — добавляю заговорщицким шепотом.

Тесса хихикает сквозь слезы. Обнимаю её — она пахнет мукой и слезами.

Ночь. Ворочаюсь в постели, думая о бале. Если поеду — раскроют, что я не Клара. Если не поеду — приедут сюда с проверкой. Что делать?

За окном гремит — но не гроза, небо ясное. Утром увидим, что упало.

Среда начинается с того, что Фридрих спускается к завтраку в полном параде — новый камзол, еще больше кружев, от него несет духами, как от парфюмерной лавки.

— Что это за ужасный запах? — морщится он.

— Дым из кузницы, — объясняет Томас. — Сегодня среда, день урока.

— Урока? Какого урока?

БАМ-БАМ-БАМ!

Отто. Господи, я забыла — среда, он придет.

Томас бежит открывать. Слышу голоса — низкий бас Отто, восторженный тенор Томаса.

Входят. Отто в рабочей одежде — простая льняная рубаха, уже влажная на спине, кожаный фартук со следами копоти. Рядом с напомаженным Фридрихом он выглядит как медведь рядом с павлином.

— Госпожа Клара. — Отто кивает. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на секунду. — Я на урок к Томасу, как обычно.

— Урок? — Фридрих разглядывает его с головы до ног, будто грязь у себя на башмаке. — Вы позволяете простолюдину входить в дом?

— Отто — учитель Томаса. Мастер-кузнец.

— Мастер? — фыркает Фридрих. — Кузнец — это ремесленник, дорогая кузина. Чернь. Не более.

Вижу, как челюсти у Отто сжимаются, мускулы на скулах ходят ходуном. Но голос ровный:

— Пойдем, Томас. Работа ждет.

Уходят. Через минуту из кузницы доносится звон — резкий, яростный. Молот бьет по наковальне с такой силой, будто Отто представляет на её месте лицо Фридриха.

— Надеюсь, на балу не будет таких… типов, — тянет Фридрих, разглядывая свои маникюрные ногти.

— На балу будет граф Штайнберг, — напоминаю я.

— О да! Прекрасная партия! Тридцать тысяч годового дохода, три поместья, связи при дворе. И готов простить вашу… оплошность с бароном.

— Сколько графу лет? — спрашиваю прямо.

— Он очень моложавый для своего возраста! И говорят, у него еще все зубы.

Все зубы. Какое достижение.

Обед — пытка. Фридрих вещает о бале, о графе, о том, какое платье мне следует заказать («Только не провинциальное, умоляю!»). Дети молчат, едят машинально. Даже Тесса не балуется — сидит насупившись, ковыряет ложкой в тарелке.

Из окна вижу кузницу. Отто работает как одержимый — искры летят фонтаном, молот поднимается и опускается в бешеном ритме. Томас что-то говорит ему, но он не отвечает.

После обеда Фридрих наконец собирается уезжать.

— Три недели, кузина. Я пришлю карету. И платье — дядюшка распорядился заказать для вас приличное платье, чтобы вы не опозорили семью.

Влезает в карету с помощью ливрейного лакея. Карета трогается, поднимая облако пыли. Смотрю, как она исчезает за поворотом.

— Уехал? — Тесса высовывается из-за двери.

— Уехал.

Дети обступают меня тесной толпой:

— Вы не поедете на бал? — Не выйдете за старого графа? — Не бросите нас?

— Никуда я не денусь. — Обнимаю их всех сразу, насколько хватает рук. — Это мой дом. Вы моя семья.

Но что мне делать? Если не поеду — пришлют проверку. Если поеду — узнают, что я не Клара.

Вечер. Отто всё еще в кузнице — оранжевые отблески огня пляшут в темноте. Дети спят. Иду к нему.

Он стоит у наковальни, бьет молотом по раскаленному железу. Искры летят во все стороны, как огненный дождь. Лицо блестит от пота, рубаха прилипла к спине.

— Отто?

Замирает с поднятым молотом. Медленно оборачивается:

— Госпожа Клара. Поздно уже. Вам следует отдыхать.

— Я хотела извиниться. За Фридриха. За то, что он сказал.

— За что извиняться? — Опускает молот, тот глухо стукается о землю. — Он прав. Я простолюдин. Кузнец. А вы — дворянка. И выйдете замуж за графа.

— Я не выйду!

— Нет? — Делает шаг ближе. Пахнет от него потом, дымом, раскаленным металлом. — А что скажет ваша семья? Тот франт ясно дал понять — у вас нет выбора.

— У меня есть выбор!

— Есть? — Еще шаг. Теперь между нами меньше метра. — Тогда почему вы здесь? Почему вас отправили в эту глушь? Что вы натворили, госпожа Клара?

Я не знаю. Я не Клара. Я самозванка.

Молчу. Он криво усмехается:

— Вот видите. Вы связаны с ними по рукам и ногам. А я… — разводит руками. — Я никто. Сирота без роду и племени. Кузнец, который учит мальчишку ковать гвозди.

— Вы не никто! Вы добрый, талантливый…

— Что я? — Он совсем близко теперь. Вижу капельки пота на его виске, родинку на шее. — Что я для вас, госпожа Клара?

Всё. Ты всё для меня.

— Отто…

Он поднимает руку — медленно, будто боится спугнуть. Касается моей щеки мозолистыми пальцами. Большой палец проводит по скуле, стирая слезу, которой я не заметила.

— Если бы я был графом… — шепчет он. — Если бы у меня было имя, состояние…

— Мне не нужен граф.

— Что вам нужно?

Ты. Только ты.

Наклоняется ближе. Его дыхание на моих губах. Закрываю глаза…

— ГАВ! ГАВ!

Отскакиваем друг от друга. В дверях кузницы — пес. Огромный, лохматый, черный как ночь. Откуда он взялся?

— Что за черт? — Отто хватает молот.

— Не знаю! Никогда его не видела!

Пес подходит ко мне, обнюхивает подол платья, потом тычется огромной мордой в руку. Мокрый нос холодный.

— Похоже, он вас знает, — Отто опускает молот.

— Но откуда он?

Пес садится у моих ног, смотрит на Отто. В темноте его глаза светятся зеленым — как кошачьи.

— Может, замок послал? — полушутя говорит Отто. — Защитника для вас.

Пес зевает, демонстрируя клыки размером с мой палец.

— Мне пора. — Отто отступает к выходу. — Поздно. Дети заждались вас, наверное.

— Отто, подождите…

Но он уже ушел, длинными шагами пересекая двор. А я стою в кузнице с неизвестно откуда взявшейся собакой.

Пес тычется в руку, требуя ласки. Глажу его огромную голову — шерсть жесткая, как проволока.

— Откуда ты взялся, а?

Он лижет мне пальцы огромным розовым языком.

Возвращаемся в дом. Оглядываюсь — Отто стоит у ворот кузницы. Смотрит. В темноте не вижу его лица, только силуэт на фоне догорающих углей.

Три недели до бала. Что же мне делать?

Пес ложится у моей двери, как страж. Засыпаю под его тихое сопение, но снится мне не пес.

Снится поцелуй, который не случился.