Глава 7 · Письма и откровения

Просыпаюсь от горячего дыхания на лице — влажного, пахнущего чем-то диким и древним, как сама ночь.

Открываю один глаз.

Огромная черная морда в сантиметре от моего носа. Глаза — зеленые, как болотные огни из бабушкиных сказок, светятся в предрассветных сумерках. Шерсть жесткая, будто проволока, топорщится на загривке. Из приоткрытой пасти видны клыки размером с мой палец.

Пес наклоняет голову в другую сторону, потом тычется мокрым носом в мою ладонь. Холодный нос, но прикосновение неожиданно нежное, почти просящее.

Стук в дверь заставляет нас обоих вздрогнуть.

— Госпожа Клара? — голос Марты, взволнованный. — Можно войти?

— Входите!

Дверь приоткрывается со скрипом старых петель. Сначала появляется растрепанная макушка Марты, потом её округлившиеся глаза. За ней толпятся остальные — вижу торчащие во все стороны вихры Тео, белобрысую головку Греты.

— СОБАКА! — Тесса первой врывается в комнату, тыча пальцем. — Огромная черная собака у вас в комнате! Откуда она? Когда пришла? Можно погладить? А она кусается? А как её зовут?

Вопросы сыплются быстрее, чем я успеваю соображать. Дети вваливаются в комнату — любопытство пересиливает страх. Робин прячется за Томасом, выглядывая одним глазом. Лили вцепилась в подол ночной рубашки Розы.

— Вчера пришел, — говорю, сама удивляясь спокойствию в голосе. — Просто… появился в кузнице.

Пес медленно встает — господи, он еще больше, чем казалось — и направляется к детям. Они замирают, как зачарованные. Первым он подходит к Робину. Мальчик вжимается в ногу Томаса, но пес опускается на брюхо, становясь ниже, и осторожно лижет маленькую ладошку.

Робин хихикает — звук неожиданный, чистый, как колокольчик:

— Щекотно!

Это ломает напряжение. Тесса бросается к псу, обнимает за шею — её руки не сходятся, такой он огромный. Тео гладит по спине, ладонь утопает в черной шерсти. Даже осторожная Марта протягивает руку, касается кончиками пальцев массивной головы.

— Как его зовут? — Грета подходит ближе всех, заглядывает псу в глаза.

— Не знаю.

— Давайте назовем! — Тео подпрыгивает от возбуждения. — Черныш! Или Великан! Или Ночной Ужас!

— Страж, — тихо произносит Грета.

Пес поворачивает голову к ней так резко, что все вздрагивают. Уши встают торчком, зеленые глаза вспыхивают ярче.

— Он откликнулся! — Марта хлопает в ладоши. — Страж!

Пес подходит к Грете, садится перед ней. Она такая маленькая рядом с ним — макушка едва достает до его груди. Но тянется ручкой, гладит между ушей. Пес закрывает глаза, из груди вырывается низкое, довольное урчание.

— Страж замка, — шепчет Грета, и в её детском голосе звучит странная уверенность. — Ты Страж замка, да? Ты пришел защищать нас?

Пес открывает глаза и гавкает — один раз, низко, утвердительно. Звук прокатывается по комнате, как гром, отражается от каменных стен.

После завтрака, когда дети разбежались по своим делам (но каждый успел погладить Стража минимум трижды), пес начинает вести себя странно. Подходит к двери моей комнаты, скребет когтями по дубовым доскам — звук неприятный, как ногтем по стеклу. Делает несколько шагов в коридор, оборачивается. Зеленые глаза смотрят выжидательно.

— Он хочет что-то показать, — Томас появляется рядом, вытирая руки о кожаный фартук — собирался в кузницу.

— Откуда ты знаешь?

— У нас в деревне был пес. Не такой огромный, конечно, обычная дворняга. Но когда нашел что-то важное, вел себя точно так же.

Страж нетерпеливо переступает лапами, потом тихо гавкает — призывно, настойчиво.

— Ладно, веди.

Идем за ним всей толпой — дети как мухи на мед слетелись, даже малыши семенят сзади, держась за руки. Страж ведет нас по знакомым коридорам, но сворачивает туда, где мы еще не были — в самую старую часть замка. Здесь холоднее, стены влажные на ощупь, и пахнет чем-то затхлым, древним, забытым.

Библиотека. Конечно, он привел нас в библиотеку. Но не останавливается у входа — идет дальше, к дальней стене, где висит гобелен. Выцветшие единороги и девы едва различимы под слоем пыли, ткань истончилась, местами видны дыры от моли.

Страж садится перед гобеленом и лает — требовательно, нетерпеливо.

— Что там? — Тесса, конечно, первая сует нос за ткань. — Ой! Дверь! Тут дверь спрятана!

Отодвигаем тяжелый гобелен вместе — пыль взлетает густым облаком, все чихают, кашляют. Марта прикрывает нос и рот рукавом, Робин чихает так сильно, что чуть не падает. За гобеленом действительно дверь — низкая, почерневшая от времени, с железными петлями, проржавевшими насквозь.

Толкаю — заперта. Дергаю за кольцо — не поддается. Плечом пробую — бесполезно.

Страж подходит, тычется носом в определенное место на двери — там, где должен быть замок, но его нет, только углубление странной формы. Щелчок — такой тихий, что едва слышен — и дверь распахивается внутрь с протяжным скрипом.

— Он знает секреты замка, — шепчет Роза, и в её голосе благоговение пополам со страхом.

Комната за дверью маленькая, круглая — мы едва помещаемся все вместе. Единственное окно забрано решеткой, и сквозь него пробивается тусклый луч света, в котором танцуют пылинки. Но не это заставляет нас замереть.

Стены. Все стены от пола до потолка увешаны портретами. Женские лица смотрят из потемневших рам — молодые и старые, улыбающиеся и строгие, красивые и обычные. Но у всех есть что-то общее в глазах — тепло, забота, та особенная мягкость, которая бывает у матерей.

Под каждым портретом — медная табличка, позеленевшая от времени.

— Смотрительницы, — Марта подходит ближе, щурится, разбирая надписи. — Леди Элизабет, 1543–1598. Основательница приюта святой Элизабет.

Подхожу к портрету. Женщина на нем молодая, лет тридцати, в платье по моде того времени — высокий воротник, рукава буфами. Но не наряд привлекает внимание. У неё длинные золотистые волосы, заплетенные в косу, перекинутую через плечо. Серые глаза смотрят прямо, открыто. Тонкие черты лица, прямой нос, чуть вздернутый подбородок.

Как у меня. То есть, как у Клары. Нет, именно как у меня сейчас.

— Госпожа Клара, — Лили дергает за рукав, — она похожа на вас. Как сестра!

— Совпадение, — бормочу я, но внутри все холодеет.

— А вот госпожа Маргарет! — Тео показывает на другой портрет. — 1720–1773. Смотрите, и рядом мужчина нарисован!

Спешу к портрету. Маргарет улыбается — мягко, тепло, в уголках глаз морщинки смеха. Рядом с ней мужчина — широкоплечий, с сильными руками, в простой одежде ремесленника. Темные волосы, открытое лицо, добрые карие глаза.

— Подпись, — Томас склоняется к табличке. — «Маргарет и Йохан, венчаны 1743.»

— Её муж был простолюдином, — Роза произносит это шепотом, будто боится, что стены услышат. — Как это возможно? Благородная дама и простолюдин?

— Любовь, — отвечаю я, не отрывая взгляда от счастливых лиц. — Любовь возможна.

В центре комнаты стоит небольшой столик, накрытый выцветшей от времени скатертью. На нем — толстые книги в кожаных переплетах, подсвечник с огарком свечи, шкатулка из темного дерева. Открываю шкатулку — петли скрипят, будто стонут. Внутри, на бархатной подушечке — кольцо. Серебряное, с выгравированной розой.

Точно такое же, как у Клары.

— Кольцо смотрительницы, — Томас читает надпись на внутренней стороне крышки. — «Передается от одной к другой, пока стоит замок.»

Беру кольцо — оно тяжелое, холодное, но стоит надеть его на палец, как металл мгновенно теплеет, будто долго лежал на солнце. И на секунду — только на секунду — кажется, что роза на кольце расцветает, лепестки шевелятся. Моргаю — обычное кольцо.

Книги оказываются дневниками. Беру первую попавшуюся — кожаный переплет крошится под пальцами, как сухой лист. Осторожно открываю. Страницы желтые, ломкие, грозят рассыпаться от прикосновения. Почерк женский, старательный, выцветший до бледно-коричневого:

«Дневник Маргарет, год 1745. Замок принял меня окончательно. Я чувствую это каждое утро, когда просыпаюсь — тепло в стенах, песню в камнях. Вчера розы расцвели в январе, прямо из-под снега. Белые, как невесты, пахнут летом и счастьем. Йохан смеется, говорит, что я ведьма, что околдовала и его, и замок. Если любовь — это колдовство, то я согласна быть ведьмой.»

Листаю дальше, стараясь не повредить хрупкие страницы:

«Епископ грозит отлучением, если не расторгну брак. Говорит, неравный союз — грех перед Богом. Но как может быть грехом то, что приносит столько света? Дети никогда не были счастливее. Урожай в этом году как никогда богат. Вода в колодце светится ярче с каждым днем. Замок на моей стороне — я чувствую его поддержку в каждом камне.»

— Госпожа Клара, — Лили дергает за юбку, её личико встревожено. — Вы плачете? У вас слезы текут!

Трогаю щеку — действительно, мокрая. Когда успела расплакаться?

— Просто… пыльно здесь. Пыль в глаза попала.

Но дети смотрят понимающе. Они тоже чувствуют — здесь, в этой маленькой комнате, хранится история любви, которая была сильнее условностей, сильнее запретов, сильнее самой смерти.

Вечером, после того как дети разошлись с сокровищами из тайной комнаты (Тео унес дневник для изучения, близняшки поделили старинные броши смотрительниц, малыши нашли деревянные игрушки, чудом сохранившиеся), сижу в своей комнате. На столе передо мной — письмо от тетушки Матильды. Привез тот же веснушчатый гонец, что и в прошлый раз, только теперь его лошадь еще сильнее взмылена, а сам он едва держится в седле от усталости.

Сургучная печать хрустит под пальцами, крошится красными крошками. Разворачиваю письмо — бумага дорогая, плотная, пахнет розовым маслом. Почерк тетушки острый, размашистый, каждая буква выведена с нажимом:

"Клара, Платье для бала прибудет завтра. Не вздумай явиться в чем-то провинциальном. Помни — ты представляешь не только себя, но и всю семью.

Барон Отмар будет присутствовать. Надеемся, ты принесешь подобающие извинения и восстановишь хоть часть чести семьи. Он великодушно согласился дать тебе шанс исправиться.

Граф Штайнберг ожидает благосклонного ответа на свое предложение. Это большая удача, что он готов взять тебя после… всего случившегося. Не разочаруй нас снова.

Матильда"

Барон Отмар. Снова это имя. Что же произошло между ним и Кларой? За что она должна извиняться?

Роюсь в бумагах Клары — может, есть хоть какая-то подсказка? В самом низу шкатулки, под письмами и квитанциями, нахожу клочок бумаги. Видно, что вырван из тетради в спешке — край неровный, рваный. Почерк Клары, но буквы кривые, дрожащие, будто она писала в сильном волнении:

«Б. О. — никогда! Лучше смерть, чем его руки. Лучше позор, чем его постель. Он думает, что может купить меня, как вещь, что мой отец продаст меня за долги. НИКОГДА! Я плюнула ему в лицо при всех, и сделаю это снова!»

Опускаю записку. Господи, что же он ей сделал? Или хотел сделать? И она плюнула ему в лицо… при свидетелях. Вот он, скандал. Вот почему Клару сослали в приют.

Страж, дремавший у камина, поднимает голову, смотрит на меня. В зеленых глазах мерцают отблески огня.

— Что мне делать, а? — спрашиваю его. — Если я поеду на бал, встречу этого барона. А я даже не знаю, как выглядит. И что именно между ними произошло.

Страж встает, подходит, кладет огромную голову мне на колени. Тяжелая, теплая. Глажу жесткую шерсть между ушами, и он урчит — низко, успокаивающе.

Утро вторника начинается с переполоха. Марта врывается в комнату, когда солнце едва показалось над горизонтом:

— Госпожа Клара! Платье! Приехала целая процессия!

Выглядываю в окно. Во дворе — карета, запряженная четверкой белых лошадей. Следом еще одна, поменьше. Лакеи в ливреях выгружают сундуки — один, два, три… шесть сундуков!

Спускаюсь во двор, на ходу накидывая шаль на ночную рубашку. Дети уже там, столпились полукругом, смотрят на это великолепие открыв рты.

— Доставка для госпожи Клары фон Райнхардт, — объявляет старший лакей, кланяясь так низко, что его напудренный парик чуть не падает. — От герцогини Матильды. С наилучшими пожеланиями к предстоящему балу.

Герцогини? Тетушка Клары — герцогиня? Господи, в какую семью я вляпалась.

Сундуки вносят в большой зал. Открываем первый — дети ахают. Платье. Но какое платье! Темно-синее, цвета ночного неба, расшитое серебряными звездами. Корсет отдельно — весь в китовом усе, со шнуровкой сзади. Нижние юбки — слой за слоем тончайшего батиста. Верхняя юбка — тяжелый шелк, который шуршит при каждом движении. Шлейф отдельно — два метра серебристой ткани, расшитой жемчугом.

— Как в нем ходить? — шепчет Роза благоговейно.

— Как в нем дышать? — поправляю я, разглядывая корсет. Талия у него тоньше моей руки.

Второй сундук — туфли, чулки, перчатки. Третий — украшения. Не настоящие драгоценности, но искусная бижутерия — колье, серьги, диадема. Четвертый — косметика и притирания. Пятый…

— Платья для девочек! — Марта вытаскивает бледно-голубое платье, прижимает к себе. — Для нас? Правда для нас?

В письме, приколотом к крышке сундука, сухо сообщается: «Для воспитанниц, если госпожа Клара сочтет уместным их присутствие на балу.»

— Мы поедем на бал? — Тесса начинает прыгать. — На настоящий бал? С танцами и музыкой?

Смотрю на их сияющие лица и понимаю — не могу их не взять. Они никогда не видели ничего подобного, и может, никогда не увидят.

— Марта, Роза и Тесса поедут со мной. Как мои компаньонки.

— А я? — Лили смотрит с такой надеждой, что сердце сжимается.

— Ты еще маленькая для таких балов, милая. Но ты будешь главной в замке, пока нас не будет.

— А я? — Тео явно борется между желанием поехать и пониманием, что это «девчачье» мероприятие.

— Тебе нужно присматривать за малышами. И за Стражем. Он к тебе привык.

Страж, услышав свое имя, подходит и тычется носом в руку Тео. Мальчик немного расслабляется.

— Ладно. Я главный защитник замка!

Следующие дни превращаются в безумие подготовки. Нужно научить девочек всему — как входить в карету (Тесса застревает юбками в дверце три раза подряд), как приседать в реверансе (Роза делает это идеально, Марта чуть скованно, Тесса падает), как держать веер (зачем вообще нужен веер?), как танцевать…

— Стоп. Вы не умеете танцевать?

Молчание. Даже Марта опускает глаза.

— Госпожа Агата говорила, что танцы — это баловство, — тихо поясняет Роза.

Конечно. Эта высохшая мумия и танцы запретила.

— Так. У нас неделя. Будем учиться.

Томас находит в музыкальной комнате старую флейту — чудом уцелевшую, хотя дерево потрескалось. Несколько нот фальшивят, но для наших целей сойдет.

— Откуда ты знаешь, как играть? — спрашиваю, когда он выводит первую мелодию.

— Дедушка Вилли учил. Говорил, при госпоже Маргарет тут настоящие балы были. В большом зале танцевали до утра.

Учимся в том самом большом зале. Пол каменный, холодный, наши шаги гулко отдаются от стен. Показываю основные движения вальса — то немногое, что помню из университетского курса бальных танцев. Господи, это было будто в прошлой жизни. Хотя это и правда была прошлая жизнь.

— Раз-два-три, раз-два-три, — считаю, кружась с Мартой. — Плавно, будто плывешь по воде.

Марта схватывает быстро — через час уже кружится сама, юбки летят колоколом. Роза следует за сестрой, повторяя каждое движение с механической точностью. А вот Тесса…

— Я опять наступила себе на подол! — она спотыкается, чуть не падает.

— Приподнимай юбку, когда идешь назад. Вот так, видишь?

— У меня руки заняты! Одна на вашем плече, другая в вашей руке! Мне нужна третья рука!

Томас, наигрывающий мелодию, фыркает от смеха. Даже всегда серьезная Марта прыскает в кулак.

К среде девочки уже сносно танцуют. Не идеально, но на провинциальном балу сойдет. Надеюсь.

Среда. Среда — день Отто.

Просыпаюсь рано, еще до рассвета. В животе — целый рой бабочек. Или пчел. Или целый улей разъяренных ос.

Надеваю серое платье — самое скромное, чтобы не… чтобы что? Чтобы он не подумал, что я наряжаюсь для него? Хотя розовое платье так и манит из шкафа…

Нет. Серое. Обычное. Рабочее.

БАМ-БАМ-БАМ!

Стук в ворота ровно в семь утра. Пунктуальный, как всегда.

Томас бежит открывать, а я почему-то прячусь на кухне. Режу хлеб к завтраку — руки предательски дрожат, и ломти получаются разной толщины.

— Госпожа Клара здесь? — голос Отто из коридора. Низкий, с той особенной хрипотцой, от которой мурашки бегут по спине.

— На кухне! — кричит Тесса прежде, чем я успеваю её остановить. — Она там хлеб режет! И покраснела, когда услышала, что вы пришли!

Убью её. Точно убью.

Отто появляется в дверях. В руках — сверток, завернутый в промасленную ткань. На щеке — след сажи, волосы уже растрепались, несколько прядей падают на лоб.

— Доброе утро, госпожа Клара.

— Доброе утро, Отто.

Смотрим друг на друга через всю кухню. Дети затихли, переводят взгляды с него на меня, как зрители на теннисном матче.

— Я… я принес кое-что. Для кухни. — Разворачивает сверток. — Новые ножи. И формы для выпечки, как вы просили.

— Госпожа Клара едет на бал! — Тесса не может удержаться. — На большой бал в замке герцога!

Отто замирает. Лицо становится непроницаемым, как маска.

— Вот как. Поздравляю, госпожа Клара. Надеюсь, бал пройдет… удачно.

В его голосе лед. Арктический, колючий лед.

— Это не то, что вы думаете…

— А что я думаю? — Он складывает инструменты обратно в сверток, движения резкие, отрывистые. — Что благородная дама едет на бал? Что всё идет как должно идти?

— Я не хочу ехать! Меня заставляют!

Он идет к двери, не оборачиваясь:

— Томас, пойдем. Работа ждет.

Весь день из кузницы доносится яростный перезвон металла. Отто работает как одержимый — молот поднимается и опускается в бешеном ритме, искры фонтаном вылетают из дверей. На обед не приходит. Даже воды не просит, хотя день жаркий.

К вечеру я не выдерживаю. Иду в кузницу с кувшином воды и куском хлеба с сыром.

Он стоит у наковальни, спиной ко мне. Рубашка насквозь мокрая от пота, прилипла к спине. Мышцы перекатываются под тканью при каждом ударе молота. На наковальне — подкова, уже остывшая, но он продолжает бить, будто пытается выковать из неё что-то иное.

— Отто.

Удар. Звон металла.

— Отто, пожалуйста.

Удар. Искры.

— Я принесла воду. И еду. Вы весь день не ели.

Он останавливается, но не оборачивается. Плечи поднимаются и опадают от тяжелого дыхания.

— Поставьте на верстак.

Ставлю. И не ухожу. Стою, смотрю на его спину, на темное пятно пота между лопаток, на то, как вздуваются мышцы на руках, когда он сжимает молот.

— Уходите, госпожа Клара.

— Нет.

Он оборачивается резко. Глаза темные, почти черные в полумраке кузницы. На лице — сажа, пот, и что-то похожее на боль.

— Зачем вы пришли? Посмеяться? Показать, что я — дурак, который возомнил о себе?

— Отто…

— Я знаю свое место! — Голос срывается. — Знаю, кто я и кто вы. Но когда вы смотрите на меня… когда улыбаетесь… я забываю. Забываю, что между нами пропасть. Забываю, что вы уедете, а я останусь здесь, ковать подковы.

— Я не хочу уезжать!

— Чего вы хотите?

Шаг к нему. Еще один. Теперь между нами меньше метра. Чувствую жар, исходящий от его тела, запах пота и металла, дыма и чего-то терпкого, мужского.

— Я хочу… — Голос предательски дрожит. — Я хочу остаться здесь. С детьми. С замком. С…

— С кем?

Не могу. Не могу сказать. Потому что если скажу — пути назад не будет.

Он делает последний шаг, сокращая расстояние до нуля. Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки — осторожно, будто я сделана из хрупкого стекла.

— Клара…

Первый раз он называет меня просто по имени. Не «госпожа». Просто Клара.

Закрываю глаза. Чувствую его дыхание на своих губах, горячее, сбивчивое…

— ГАВ! ГАВ! ГАВ!

Отскакиваем друг от друга. В дверях кузницы — Страж. Шерсть дыбом, зеленые глаза горят в темноте. Рычит низко, угрожающе.

Но не на Отто. Поворачивается к воротам замка и лает яростно, захлебываясь.

— Кто-то едет, — Отто хватает молот. — Много лошадей. Слышите?

И правда — топот копыт, скрип колес. Выбегаем во двор. В ворота въезжает карета — черная, лакированная, с золотыми украшениями. На дверце — герб с орлом и розой.

— Семья Клары, — шепчу я.

Из кареты выходит мужчина. Молодой, тонкий, как жердь, одетый так, будто собрался на прием к королю. Светлые волосы завиты в идеальные локоны, тонкие усики подкручены.

— Кузина Клара! — голос высокомерный, тягучий. — Наконец-то я нашел вас в этой… дыре.

Кузина? У Клары есть кузен?

— Добрый вечер, — приседаю в реверансе, выигрывая время. — Простите, дорога была долгой?

Он достает надушенный платок, прикладывает к носу. От него несет розовым маслом так, что глаза слезятся.Он оглядывает меня с головы до ног, и его выщипанные брови взлетают к линии волос:

— Боже правый! Вы… вы в рабочем платье! И перепачканы! Это что, сажа? Вы что делали?

Смотрю на себя — платье действительно в пятнах сажи от кузницы, руки в муке от утренней выпечки, и наверняка волосы растрепались.

— Я работала. С детьми.

— Работали? — Он произносит это слово так, будто оно обжигает язык. — Клара, вы же благородная дама! Что сказал бы дядюшка?

Входит в дом, морщась от запахов кухни. Дети застыли у лестницы, смотрят на разряженного павлина с открытыми ртами.

— И это те самые сироты? — кузен разглядывает их через свой надушенный платок. — Какие… бойкие. И грязные. Боже, этот большой совсем как мужлан!

Вижу, как Томас сжимает кулаки. Тесса уже готова броситься на обидчика — Марта удерживает её за плечи.

— Это мои воспитанники. Дети, это мой кузен…

— Фридрих! Неужели год разлуки стер меня из вашей памяти? Воспитанники, — повторяет он, пробуя слово на вкус. — Вы говорите о них так, будто они вам небезразличны.

— Они теперь моя семья.

— Семья? — Его смех похож на скрип плохо смазанной двери. — Дорогая кузина, у вас есть настоящая семья. Которая, кстати, требует вашего присутствия на балу урожая. Я приехал лично убедиться, что вы поедете.

— Я поеду. Платье уже прислали.

— Отлично! И у меня прекрасные новости — граф Штайнберг готов сделать вам предложение, несмотря на тот… инцидент с бароном Отмаром.

Тишина. Слышно только, как муха бьется в окно.

— Какое предложение? — тихо спрашивает Лили.

— Брачное, дитя. Ваша госпожа выйдет замуж и уедет в поместье графа.

— НЕТ! — Тесса вырывается из хватки Марты. — Она не уедет! Не бросит нас! Она обещала!

Убегает наверх, топая так, что штукатурка осыпается с потолка. Хлопает дверь.

— Драматичные создания, эти простолюдины, — Фридрих брезгливо отряхивает рукав, на который попала штукатурка. — Итак, бал через три дня. В пятницу. Я пришлю карету.

Отто все еще в дверях. Стоит неподвижно, как статуя. Только костяшки пальцев побелели — так сильно сжимает молот.

— А это кто? — Фридрих наконец замечает его. — Слуга? Почему он в господском доме?

— Это Отто. Мастер-кузнец. Учит Томаса ремеслу.

— Кузнец? — Фридрих разглядывает Отто, как грязь на своих начищенных сапогах. — И вы позволяете такому… типу находиться в доме? С детьми? Клара, это же неприлично!

— Мне пора, — Отто кланяется. Движение резкое, почти издевательское. — Работа ждет. Госпожа Клара, поздравляю с предстоящей помолвкой.

Уходит. Я смотрю, как его широкая спина исчезает в темноте. Хочется крикнуть, позвать, объяснить… Но Фридрих уже вещает про графа, про его тридцать тысяч годового дохода, про три поместья.

Ночью не могу уснуть. Ворочаюсь, простыни сбиваются в ком. Страж лежит у двери, иногда тихо рычит — чувствует мое беспокойство.

Иду к Тессе. Она лежит лицом к стене, но по вздрагивающим плечам вижу — плачет.

— Тесс?

— Уходите. Вы все равно нас бросите.

Сажусь на край кровати.

— Я вернусь. Обещаю.

— Все так говорят! — Она поворачивается, лицо мокрое от слез.

— Я вернусь. Хочешь, оставлю тебе что-нибудь в залог?

— Что?

Снимаю кольцо с розой — кольцо смотрительницы, которое нашли в тайной комнате.

— Это кольцо передается от одной смотрительницы к другой уже двести лет. Я оставлю его вам. Если не вернусь — оно ваше. Но я вернусь за ним.

Тесса берет кольцо, разглядывает. На секунду роза на нем вспыхивает внутренним светом.

— Обещаете?

— Клянусь.

Следующий день тянется бесконечно. Примеряем платья с девочками, учимся садиться в карету (используем старую телегу), репетируем реверансы. Но все через силу. Даже Тесса не балуется — сидит тихо, сжимая кольцо в кулаке.

Завтра бал.

— Давайте еще раз пройдем танец, — говорю девочкам.

Они выстраиваются в большом зале. Томас играет на флейте вальс — мелодия простая, но узнаваемая. Кружимся под музыку, но сердце не в танце. Все время думаю об Отто. О том, что он подумал. О том несостоявшемся поцелуе в кузнице.

— Госпожа Клара, — Марта останавливается. — Вы плачете.

Трогаю щеку — мокрая.

— Просто… устала.

Вечером последние приготовления. Платья висят на вешалках, как призраки. Туфли начищены. Украшения разложены.

— Мы уезжаем утром, — объявляю за ужином. — Вернемся через два дня.

— Если вернетесь, — тихо говорит Тео.

— Вернусь.

Но даже я слышу неуверенность в своем голосе.

Ночь перед балом. Не сплю. Стою у окна, смотрю на темную кузницу. Страж подходит, тычется носом в руку.

— Присмотри за ними, — шепчу. — Если я не вернусь… присмотри.

Он лижет мою ладонь.

На рассвете слышу топот копыт. Карета за нами.

Пора.

Спускаюсь вниз в своем бальном платье. Корсет затянут так туго, что трудно дышать. Шлейф волочится по ступенькам.

Дети выстроились в холле. Томас в своем лучшем камзоле (из западного крыла), малыши умытые, причесанные. Даже Страж сидит спокойно.

— Мы будем ждать, — говорит Томас.

— Каждый день, — добавляет Лили.

— Вы же обещали вернуться, — Тесса сжимает кольцо так сильно, что костяшки белеют.

Обнимаю их всех — насколько позволяет корсет и огромные юбки.

Карета ждет. Лакеи в ливреях застыли у дверец. Девочки забираются внутрь — Марта чинно, Роза грациозно, Тесса спотыкается о собственный шлейф.

Оглядываюсь последний раз на замок. На детей в дверях. На пустую кузницу.

На Отто, который стоит у ворот кузницы.

Он пришел. Просто стоит и смотрит.

Хочу что-то крикнуть, но карета уже трогается. Последнее, что вижу — его силуэт на фоне утреннего неба.

И Стража, который воет — долго, протяжно, как волк.

Как будто прощается навсегда.