Глава 8 · Дорога к замку герцога

Карета катится по мощеной дороге, и каждый камень отдается тупой болью где-то между лопатками. Корсет — эта пыточная конструкция из китового уса и парчи — врезается в ребра при каждом толчке. Дышать приходится поверхностно, маленькими глотками, как рыба на берегу.

Сижу, вжавшись в угол, стараясь найти положение, в котором металлические косточки не впиваются в кожу. Бесполезно. Каждый вдох — борьба, каждый выдох — поражение.

Напротив Марта восседает с такой идеальной осанкой, будто родилась в корсете. Спина прямая, руки сложены на коленях, даже тряска не заставляет её покачнуться. Рядом с ней Роза — бледная, пальцы мелко дрожат, но тоже держится. А вот Тесса…

— Госпожа Клара, — её голос слабый, жалобный, — меня правда сейчас стошнит.

Лицо у неё зеленоватое, точно в цвет платья — того самого, в котором она так радовалась своему отражению всего три часа назад. Сейчас она прижимает ладонь ко рту, и я вижу, как её горло судорожно сокращается.

— Дыши носом, глубоко, — говорю, роясь в ридикюле. Пальцы натыкаются на мятные леденцы — догадалась взять. — Вот. И смотри в окно на что-нибудь далекое.

— На что далекое? — стонет она, но леденец берет. — Тут одни деревья, и они все близкие!

Действительно, лес по обеим сторонам дороги стоит стеной. Ели смыкаются над нами темно-зеленым тоннелем, и даже в полдень здесь сумрачно, как в погребе. Иногда между стволами мелькает что-то — то ли тень, то ли зверь, то ли игра воображения. Пахнет смолой и прелыми листьями даже через закрытые окна кареты.

Два часа уже трясемся по этой дороге. Зад онемел (простите за прямоту, но иначе не скажешь), ноги затекли, а до замка герцога еще минимум час. Как дворянки это выносят постоянно? Или у них задницы другого строения?

— Госпожа Клара, — Марта наклоняется ко мне, и я ловлю запах лаванды от её волос. Девочки вымылись и надушились с таким усердием, будто собирались на собственную свадьбу. — Я всё думаю… А вдруг кто-то вспомнит наших родителей? Мама иногда вышивала для знатных дам. Её работы были известны.

— Вряд ли на балу герцога будут те же люди, что покупали вышивки в вашем городе, — успокаиваю её, хотя сама не уверена. — А если и вспомнят — это только добавит вам веса. Дочери знаменитой мастерицы — почти как дочери художника.

— А если спросят подробности? — Роза теребит кружево на манжете так яростно, что вот-вот оторвет. — Где мы жили, как звали отца, почему оказались в приюте?

Хороший вопрос. Слишком хороший.

— Говорите правду, но не всю. Родители умерли от лихорадки — это случается часто, никто не удивится. Жили далеко — не уточняйте где. Попали в приют святой Элизабет, потому что он имеет хорошую репутацию. А я взяла вас под особое покровительство, потому что увидела ваши таланты.

— Таланты, — фыркает Тесса, отлипая от окна. На стекле остался отпечаток её носа. — У меня один талант — находить неприятности!

— И справляться с ними, — добавляю я, поправляя её растрепавшуюся косу. — Но на балу, пожалуйста, постарайся этот талант попридержать.

Карета подпрыгивает на особенно глубокой выбоине, и мы все взлетаем с сидений. Корсет впивается под грудью так, что перед глазами темнеет. Хватаюсь за ремень у окна, пытаясь удержаться.

— Сколько еще? — простонала Тесса.

Высовываюсь в окно. Впереди, сквозь редеющие деревья, виден холм. А на нем…

Господи боже.

— Смотрите! — зову девочек.

Они прилипают к окнам, и я слышу их восторженные вздохи.

Замок герцога Альбрехта — это не замок. Это город. Белые стены тянутся, кажется, до горизонта. Башни — их я насчитала минимум двенадцать — упираются в закатное небо. Окна, сотни окон, уже начинают зажигаться, превращая замок в огромный фонарь. А у подножия холма раскинулся парк с фонтанами, беседками, и… это что, лабиринт из живой изгороди?

— Там живет один человек? — шепчет Лили.

— Герцог, его семья, и около трехсот слуг, — отвечает Марта, которая, конечно, читала все доступные книги по этикету и геральдике. — Замок Альбрехтов — третий по величине в королевстве.

Третий. И что же тогда представляют собой первые два?

Карета замедляется — впереди пробка из экипажей. Теперь можно разглядеть наших соседей по дороге. Золоченая карета с гербом — три лебедя на синем поле. Черный лакированный экипаж, весь в серебряных завитушках. Легкая двуколка, расписанная цветами, будто игрушечная. И это только те, что я вижу — хвост из карет тянется до самых ворот.

— Столько людей, — Роза еще больше бледнеет. — Я не смогу. Я обязательно что-нибудь уроню или скажу не то.

— Сможешь, — беру её холодную руку в свои. Пальцы у неё ледяные и влажные. — Помни — ты воспитанница благородной дамы. Ты имеешь право здесь находиться.

— Но мы же не благородные, — шепчет она. — Мы сироты. Дочери вышивальщицы и часовщика.

— Которые теперь под моим покровительством. А я, напомню, из рода фон Райнхардт.

Наша карета продвигается мучительно медленно. Вот уже видны ворота — огромные, кованые, с позолоченными геральдическими зверями. У каждой кареты лакей в ливрее выкрикивает имена прибывших, и толпа зевак — да, простонародье пришло поглазеть на господ — охает и ахает.

Солнце садится, окрашивая всё в медовый свет. Музыка уже слышна — вальсы и мазурки долетают из открытых окон, смешиваются с гомоном голосов, звоном бокалов, смехом.

У меня желудок сжимается в узел размером с грецкий орех. Где-то там люди, которые знают настоящую Клару. Которые помнят, какой она была. А я даже не знаю, как она разговаривала — высокомерно? Холодно? Застенчиво?

— Госпожа Клара, — Тесса дергает мой рукав. — Вы вся дрожите.

Смотрю на свои руки — действительно, трясутся, как у пьяницы с похмелья.

— Холодно, — вру я.

— Неправда, — Тесса прижимается ко мне боком, теплая, пахнущая мятными леденцами и волнением. — Вы боитесь. Как я боюсь грозы.

— Немножко, — признаюсь.

— А чего? Они же просто люди в нарядных тряпках!

Если бы всё было так просто, милая Тесса. Они — люди, которые могут уничтожить нас одним словом. Которые считают, что владеют мной по праву рождения или долгового обязательства.

Наконец наша очередь. Дверца распахивается, и лакей в напудренном парике протягивает руку. Его лицо — идеальная маска учтивости, но глаза бегают по моему платью, оценивая стоимость ткани, качество вышивки, подлинность жемчуга.

Выхожу первой. Тяжелые юбки цепляются за край дверцы — слышу, как трещит шов. Шлейф путается между ног, и я чуть не падаю лицом в грязь. Только чудом удерживаю равновесие.

— Кого имею честь объявить? — спрашивает герольд у ворот. Высокий, тощий, как жердь, с таким длинным носом, что, кажется, им можно дотянуться до второго этажа.

— Госпожа Клара фон Райнхардт и воспитанницы.

Он кивает, стучит жезлом об камень три раза:

— ГОСПОЖА КЛАРА ФОН РАЙНХАРДТ И ВОСПИТАННИЦЫ!

Голос у него мощный, гулкий — разносится эхом. И я физически чувствую, как десятки голов поворачиваются к нам.

Первый шаг по красной дорожке. Бархат мягкий под тонкой подошвой туфель, но я будто иду по битому стеклу. Второй шаг. Третий. Девочки семенят сзади — слышу шелест их юбок, быстрое дыхание Тессы.

Парадная лестница из белого мрамора с золотыми перилами. Двадцать четыре ступени — я считаю каждую, чтобы не думать о взглядах. На площадке на мгновение останавливаюсь, будто поправляя шлейф, а на самом деле давая девочкам передохнуть.

Оглядываюсь — они держатся молодцом. Марта с высоко поднятой головой, Роза прижалась к сестре, но тоже не сутулится. А Тесса… Тесса разглядывает всё с таким искренним восторгом, что несколько дам улыбаются, глядя на неё.

Огромные двери в бальный зал распахнуты настежь. Оттуда льется золотой свет, музыка, запах духов — густой, сладкий, удушающий. Розы, жасмин, амбра, мускус, что-то пряное и восточное — всё смешивается в тяжелое облако, от которого начинает болеть голова.

На пороге замираю. Нужно сделать последний шаг. Войти в этот сияющий ад.

— Госпожа Клара, — Марта легонько касается моего локтя. — Мы с вами.

И мы входим.

Первое, что бьет по глазам — свет. Пять хрустальных люстр, каждая размером с нашу телегу в приюте, сверкают тысячами граней. Свечи — сотни, тысячи свечей везде: в канделябрах на стенах, в руках статуй, на столах. Зеркала — от пола до потолка — множат это сияние до бесконечности.

Второе — люди. Их так много, что яблоку негде упасть. Дамы в платьях всех цветов радуги кружатся в танце, их юбки взлетают колоколами. Кавалеры в бархатных камзолах, с сверкающими орденами и шпагами на боку. Драгоценности вспыхивают при каждом движении — бриллианты, изумруды, рубины, жемчуга.

Третье — звуки. Музыка оркестра на балконе (господи, там человек тридцать музыкантов!), смех, разговоры, звон бокалов, шарканье ног по паркету — всё сливается в оглушительную какофонию.

Мы стоим у входа, как потерявшиеся дети. Собственно, три четверти нашей компании — действительно дети.

— Куда идти? — шепчет Тесса.

Хороший вопрос. В моей прошлой жизни самое пафосное мероприятие, которое я посещала — корпоратив ресторана в арендованном банкетном зале. А здесь…

— Клара!

Голос женский, властный, недовольный. Оборачиваюсь и вижу даму лет шестидесяти, которая плывет к нам, как линкор на всех парах. Фиолетовое платье с таким количеством оборок и бантов, что она кажется вдвое шире. Седые волосы уложены в прическу такой сложности, что, наверное, сооружали с утра. В волосах — страусиные перья и что-то блестящее. Бриллианты? На шее — жемчуга в пять рядов. Лицо набелено так густо, что похожа на фарфоровую куклу с нарисованными румянами и губами.

Кто это, черт возьми?

Она останавливается в шаге от меня, и я чувствую запах её духов — тяжелый, приторный, с нотками увядших роз. Глаза у неё серые, холодные. Как у меня. То есть как у Клары.

— Ты даже не здороваешься со мной? — Тонкие губы поджимаются в ниточку. — После всех моих писем, после всего, что я для тебя сделала?

Письма. Она писала письма. Должна быть тетя Матильда.

— Добрый вечер… тетушка, — рискую я.

Брови у неё взлетают так высоко, что исчезают под страусиными перьями:

— Тетушка? ТЕТУШКА? Ты обращаешься ко мне как к какой-то дальней родственнице? Я герцогиня Матильда Альтенбургская, урожденная фон Райнхардт, сестра твоего отца и твоя крестная!

Крестная. Запомнить.

— Простите, тетушка Матильда. Я растерялась. Здесь так много людей…

— Растерялась, — она почти шипит. — После того скандала, что ты устроила, ты смеешь являться сюда и говорить, что растерялась?

Скандал. Какой именно скандал? Их было несколько или один большой?

Она поворачивается к девочкам, разглядывает их, как фермер скотину на базаре:

— И это, полагаю, те самые сироты, о которых писал Фридрих. Ты действительно притащила их на бал герцога Альбрехта?

— Это мои воспитанницы, — говорю твердо. — Марта, Роза и Тесса. Девочки, это герцогиня Матильда Альтенбургская.

Марта и Роза приседают в идеальном реверансе. Тесса пытается повторить, но путается в юбках и чуть не падает.

— Воспитанницы, — герцогиня произносит это слово так, будто оно дурно пахнет. — Дочери кого? Обедневших дворян?

— Их родители умерли от лихорадки, — уклончиво отвечаю я.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это вся информация, которую я считаю нужным предоставить.

Лицо у неё становится пунцовым под белилами:

— Ты смеешь дерзить мне? После всего? Знаешь ли ты, скольких трудов мне стоило уговорить барона Отмара дать тебе еще один шанс? Граф Штайнберг готов сделать предложение, несмотря на твою… выходку!

Барон Отмар. Граф Штайнберг. Те самые женихи.

— Я благодарна за вашу заботу, тетушка.

— Благодарна? — Она машет веером так яростно, что перья в прическе трепещут. — Покажешь благодарность, когда примешь предложение. Одно из них. Мне всё равно какое, лишь бы ты наконец перестала позорить семью!

Она разворачивается — юбки взлетают волной — и уплывает в толпу. Но через несколько шагов оборачивается:

— Барон здесь. И граф тоже. Веди себя прилично.

Исчезает в толпе, оставляя после себя шлейф удушливых духов.

— Какая противная тетка, — шепчет Тесса.

— Тесса! — одергивает её Марта.

— А что? Она правда противная! Как жаба в парике!

Несколько молодых людей рядом прыскают от смеха, и я поспешно увожу девочек подальше от входа.