Глава 17

Той ночью сон пришел снова, но это было не похоже на прежние видения. Я не парила над лесом, не рассматривала тропинки и тени. Я оказалась в другом времени. В другом мире. В той эпохе, когда эти земли еще не назывались Покинутыми.

Стояло лето. Яркое, теплое, с высоким синим небом и золотым солнцем, которое так редко видели нынешние обитатели этих мест. Я стояла на холме и смотрела вниз, на долину, где кипела жизнь. Город – настоящий город, с каменными домами, мощеными улицами, башнями и шпилями – раскинулся у подножия. Люди сновали по своим делам, где-то играла музыка, смеялись дети. На окраинах паслись стада, в полях работали крестьяне.

Но что-то было не так. В воздухе висело напряжение, которое чувствовалось даже сквозь толщу времени. Люди то и дело поглядывали на север, где на горизонте темнела гряда гор. Оттуда, из-за вершин, поднималось странное зарево – не красное, не оранжевое, а черное, будто сама тьма сочилась сквозь камни.

А потом началось.

Сначала я услышала крики. Один, другой, сотни. Голоса сливались в общий вопль ужаса, и этот вопль рос, приближался, заполнял собой все. Люди побежали. Они бросали дома, вещи, телеги с товаром – хватали только детей и бежали, бежали, бежали на юг, прочь от гор.

Картина менялась рывками, как в калейдоскопе. Вот по дорогам текут толпы – люди, орки, гномы, эльфы, все вместе, смешавшись в едином потоке. Лица искажены страхом, глаза выпучены, рты раскрыты в беззвучных криках. Кто-то падает, и его затаптывают, даже не замечая. Мать прижимает младенца к груди, закрывая его своим телом. Старик в богатых одеждах разбрасывает золотые монеты, надеясь откупиться от того, что гонится за ними.

Но никто не оборачивается. Потому что сзади – смерть.

Я увидела ее. Волна тьмы катилась с севера, поглощая все на своем пути. Дома рассыпались в прах, деревья чернели и падали, трава под ней превращалась в пепел. А в этой тьме двигались тени – тысячи теней, безликих, безмолвных, несущих только гибель.

Битва. Короткая, отчаянная, безнадежная. Воины всех рас встали стеной, пытаясь задержать тьму, дать своим семьям время уйти. Эльфы пели, и их песня рождала свет, который на мгновение разрывал мрак. Гномы стояли в первых рядах, с топорами и молотами, и падали один за другим. Люди сражались с яростью обреченных. Орки рычали, бросаясь на тени, и их сила была велика, но тьма была бесконечна.

Я видела, как пал эльфийский маг – высокий, светловолосый, с посохом в руке. Он держал барьер дольше всех, пока силы не оставили его. Тьма хлынула в пролом, и мага не стало – только вспышка света, погасшая навсегда.

Потом снова дороги. Теперь здесь меньше народа. Те, кто мог идти быстро, ушли далеко вперед. Остались слабые, раненые, старые. Они брели, спотыкаясь, падали и не вставали.

Последние. Они стояли на берегу широкой реки, за которой, по слухам, была безопасность. Но мосты рухнули, паромы сгорели, а тьма была уже в сотне шагов. Несколько десятков существ – люди, орки, пара гномов, один раненый эльф – смотрели на черную стену, надвигающуюся на них.

Эльф шагнул вперед. Он поднял руки, и последняя его песня взметнулась к небу. Свет, яркий, ослепительный, ударил во тьму, и на миг она отступила. Эльф упал, и свет погас. Но тьма замедлилась, давая тем, кто стоял на берегу, последний шанс.

Они бросились в реку. Кто-то умел плавать, кто-то нет. Течение было быстрым, холодным. Тьма настигла тех, кто замешкался, и они исчезли навсегда. А те, кто доплыл, выбрались на другой берег и упали без сил.

Я смотрела, как они лежат на песке, мокрые, дрожащие, но живые. Их было мало. Слишком мало. Горстка выживших из тысяч, населявших эти земли.

А потом картина снова изменилась. Я увидела тех, кто остался. Не по своей воле.

В подземельях, глубоко под горами, прятались гномы. Их завалило обвалом, когда они пытались спасти детей и стариков. Выход был заблокирован, и они остались там, в темноте, с последними факелами, догорающими один за другим.

В лесных чащобах, в самых глубоких оврагах, затаились эльфы. Те, кто не успел уйти, кто был слишком слаб или слишком горд, чтобы бежать. Они построили убежища под корнями древних деревьев, окружили их остатками магии и замерли, надеясь, что тьма не заметит.

В развалинах городов, в подвалах и погребах, прятались люди. Беглые каторжники, преступники, те, кого бросили свои, когда начался исход. Они рылись в мусоре, пили из луж, ели крыс и молились богам, которые, казалось, забыли их.

Орки ушли в степи на юге, но несколько кланов остались – то ли не успели, то ли не захотели бросать свои древние капища. Они укрылись в пещерах и ждали, сжимая в руках топоры.

А над всем этим, над руинами, над пеплом, над рекой, уносящей тела, стояла тишина. Тяжелая, звенящая, вечная. Та самая тишина, что окружала меня теперь каждую ночь в Покинутых землях.

Я очнулась в своей постели. Сердце колотилось, как бешеное, на лбу выступил пот. За окном все так же падал снег, и луна светила в щель между ставнями.

Я села, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в темноту. Теперь я знала. Знала, почему эти земли называют Покинутыми. Знала, как это было – исход, паника, смерть. И знала, что те, кто остался, не были героями или избранными. Они были просто теми, кто не успел. Кого забыли. Кто не захотел уходить.

Такими, как мы сейчас. Глава 18

Следующие несколько дней пролетели в удивительном спокойствии. После тревожных снов, после разговора с Ольгеррой, после видения исхода – наступила тишина. Настоящая, глубокая, выжидательная тишина, которая иногда бывает перед бурей, но я старалась не думать о плохом.

За окнами всё так же падал снег. Не крупными хлопьями, как в первые дни зимы, а мелкой, колючей крупой, которая сыпала и сыпала без остановки, укрывая землю всё новым слоем. Мороз крепчал, и теперь даже днём температура не поднималась выше нуля. Лужи давно замёрзли, и ветки деревьев стояли в ледяном панцире, иногда позванивая на ветру.

В доме было тепло. Эльза следила за печами неусыпно, дрова, запасённые гномами и Мартеном, горели жарко, и в каждой комнате стоял ровный, уютный жар. Лина помогала матери по хозяйству, училась у неё стряпать и даже пару раз сама замесила тесто для лепешек – вышло немного комковато, но съедобно.

Гномы закончили основные работы в своём крыле и теперь занимались мелочами – точили инструменты, плели новые шнурки для амулетов, вырезали из дерева забавные фигурки. Астор мастерил какую-то сложную конструкцию из деревяшек и обещал, что к весне это будет "такая мышеловка, что ни одна тварь не проскочит". Ситор больше помогал брату, но иногда уходил в конюшню к Мартену – они о чём-то подолгу беседовали вполголоса, и до меня доносились лишь обрывки разговоров о лесе, следах и повадках нежити.

Мартен почти переселился в конюшню. Он говорил, что Буря беспокоится, часто всхрапывает по ночам и бьёт копытом в стену. Оборотень ночевал там же, на сене, чтобы лошадь чувствовала его присутствие. Иногда он забегал в дом погреться и поесть, но надолго не задерживался.

Ольгерра каждый день обходила дом, проверяла руны и амулеты. Она добавляла новые знаки на стены, шептала что-то на своём языке, и иногда в воздухе ощущалось лёгкое потрескивание, будто от статического электричества. Вампирша казалась довольной – защита держалась крепко, нежить на опушке больше не появлялась, или, по крайней мере, не приближалась к барьеру.

А я читала.

В доме оказалось больше книг, чем я думала. В кабинете, который, видимо, принадлежал прежнему владельцу усадьбы, нашёлся целый шкаф – старый, рассохшийся, с мутными стёклами. Книги в нём лежали в беспорядке, многие были повреждены сыростью и временем, но некоторые уцелели.

Я перетащила часть из них в свою комнату, устроилась в кресле у камина и читала. Читала жадно, взахлёб, пытаясь понять этот мир, его историю, его законы.

Там были трактаты по магии – сложные, написанные витиеватым языком, с множеством терминов, которые я едва понимала. Но Ольгерра обещала потом объяснить, что к чему. Были книги по истории соседних королевств – тех, что лежали за рекой, за пределами Покинутых земель. Были дневники какого-то путешественника, который забрёл сюда лет сто назад и описывал свои приключения с таким восторгом, будто не замечал окружающего ужаса.

Но больше всего меня занимали хроники исхода.

Я нашла несколько свитков и книг, посвящённых тому времени. Некоторые были написаны очевидцами – сухим, сдержанным языком людей, переживших катастрофу. Другие – хронистами, которые собирали свидетельства по крупицам уже после.

Я читала о Вратах Бездны, о том дне, когда тьма хлынула в этот мир. О битвах, проигранных одна за другой. О героях, павших в безнадёжных схватках. О миллионах, бежавших на юг и запад, бросая всё.

Одна из книг, написанная эльфийским летописцем, особенно зацепила меня. Он описывал последние дни перед исходом с той особой, эльфийской печалью, которая чувствовалась в каждой строке:

"Мы думали, что вечны. Мы думали, что наша магия, наша мудрость, наша древность защитят нас от любой угрозы. Мы ошибались. Бездна не знает ни мудрости, ни древности. Она знает только голод. И этот голод поглотил всё, что мы строили тысячелетиями. Наши рощи, где пели соловьи и танцевали духи, почернели за одну ночь. Наши города, где искусство и знание текли рекой, рассыпались в прах. Мы бежали, как звери, гонимые пожаром. И стыд этого бегства будет жечь нас вечно".

В другой книге, написанной человеком, воином, участвовавшим в последней битве у реки, было больше конкретики и меньше поэзии:

"Тьма навалилась внезапно. Сначала мы думали, что это просто туман – густой, чёрный, ползущий по земле. Но в тумане двигались тени. Они не кричали, не рычали, не издавали ни звука. Просто шли, и всё, чего касались, умирало. Я видел, как мой друг, стоявший рядом, вдруг побелел, как полотно, и рухнул замертво. Тень коснулась его. Я отступил. Мы все отступили. Потому что против этого нельзя было драться. Это можно было только пережить".

Я читала и сравнивала с тем, что видела во сне. Книги подтверждали каждую деталь. Толпы беженцев, паника, гибель, горстка выживших на другом берегу. И те, кто остался – забытые, брошенные, не успевшие.

В одной из хроник я нашла упоминание о том, что после исхода в этих землях ещё оставались живые. Не только те, кто прятался в подземельях и развалинах, но и те, кто родился уже после катастрофы. Дети изгнанников, преступников, безумцев, рискнувших вернуться. Они росли среди руин, учились выживать в лесу, полном нежити, и постепенно их становилось больше.

"Так родился новый народ, – писал хронист. – Народ Покинутых земель. Не люди, не орки, не эльфы и не гномы. А смесь всего, что смогло уцелеть в этом аду. Они не знают законов, не чтят богов, не помнят истории. Они знают только одно: выжить любой ценой".

Я отложила книгу и долго смотрела на огонь. Вот они, мои соседи по дому. Гномы, сосланные сюда за крамолу. Орчиха с дочерью, бежавшие от чего-то или кого-то. Оборотень, которому не нашлось места в обычном мире. Вампирша-полукровка, изгнанная из столицы. И я – попаданка из другого мира, с порчей на смерть.

Мы и были этим новым народом. Тем, кто остался. Кто не ушёл. Кто научился жить там, где жить невозможно.

За окном сыпал снег. Где-то в лесу выли шартаки, но защита держала. В доме было тепло и тихо. Гномы стучали молотками, Эльза гремела посудой, Лина напевала что-то за работой, Мартен возился в конюшне, Ольгерра проверяла руны.

А я читала. И ждала. Сама не знала, чего именно.