Глава 6

Я нашла Эльзу на кухне. Она стояла у широкой деревянной столешницы, и свет от очага падал на нее сбоку, выхватывая из полумрака мощные очертания плеч, тяжелую линию спины, коротко стриженный затылок с пробивающейся сединой. Орчиха была сосредоточена – чистила ножом сморщенную репу, счищая тонкую шкурку длинными, ловкими полосками. Движения ее были размеренными, почти медитативными, словно она делала это тысячу раз и будет делать еще столько же. Нож поблескивал в тусклом свете, и каждый взмах оставлял за собой ровную, бледную дорожку очищенной мякоти. Огрызки падали в глиняную миску у ее локтя – тонкие спиральки шкурок, комочки земли, темные пятна подгнивших мест, которые Эльза тщательно вырезала и отбрасывала в другую сторону, на тряпицу.

Лина отсутствовала. Ее не было видно ни на лавке в углу, где она обычно сидела с вязанием, ни у печи. Наверное, ушла застилать постели – старые, продавленные тюфяки, набитые сеном, которые каждое утро надо было взбивать и ровнять. Или штопать белье – бесконечные дыры на простынях, которые Эльза штопать не успевала, а девочку приучала к иголке с малых лет. В очаге тихо потрескивали дрова. Языки пламени лизали почерневшие поленья, и этот звук – тихое, уютное потрескивание – был единственным, что нарушало тяжелую, вязкую тишину кухни.

Я остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. Дерево было холодным, шершавым, и холод этот проникал даже сквозь толстую шерстяную кофту. Руки сами собой скрестились на груди – то ли от холода, который все еще не отпускал после утреннего выхода, то ли от неуверенности, которая вдруг навалилась тяжелым грузом. Я смотрела на широкую спину Эльзы и не знала, с чего начать. Слишком много вопросов теснилось в голове, слишком много страхов и сомнений.

Эльза не оборачивалась. Она продолжала чистить репу, и нож мерно поскрипывал по плотной кожице. Но я знала – чувствовала кожей, спиной, затылком, – что она давно меня слышала. Орки вообще, кажется, слышат все. Каждый шорох, каждое дыхание, каждый скрип половицы за три комнаты. Ее уши, чуть заметные под короткими волосами, чуть заостренные, чуть крупнее человеческих, улавливали звуки, которых я даже не замечала. И сейчас она слушала меня – мое дыхание, мое сердцебиение, мои мысли, наверное, тоже.

– Эльза, – начала я и сама не узнала свой голос. Хриплый, простуженный после утреннего выхода, после того холодного, сырого воздуха, которым я надышалась на крыльце. Слова прозвучали как-то жалобно, неуверенно, и я откашлялась, прочищая горло. – Можно спросить?

Она коротко кивнула, не прерывая работы. Нож продолжал свой монотонный танец – скрип-скрип, скрип-скрип. Полоски шкурки падали в миску одна за другой, тонкие, почти прозрачные. Я смотрела на них и думала о том, сколько же репы она перечистила за эти пять или шесть лет. Тысячи? Десятки тысяч?

Я подошла ближе. Шаг, другой, третий. Половица под ногой предательски скрипнула, и звук этот показался оглушительным в тишине кухни. Я присела на край лавки у стола – дерево жалобно скрипнуло подо мной, и я на миг замерла, боясь, что лавка развалится. Но она выдержала, старая, рассохшаяся, но крепкая, как и все в этом доме.

Вблизи Эльза казалась еще массивнее. Сидя, я видела ее профиль – тяжелую линию челюсти, широкий, чуть приплюснутый нос, глубокие морщины у губ и глаз, которые прорезала не столько старость, сколько постоянное напряжение и недосып. Широкая спина, мощные плечи, обтянутые грубой домотканой рубахой, когда-то серой, а теперь выцветшей до неопределимого цвета. Коротко стриженные волосы цвета старой меди, с густой проседью у висков – седина здесь, в Покинутых землях, появлялась быстро, я уже заметила. Руки, лежащие на столешнице, были узловатыми, с крупными суставами, испещренными шрамами – старыми, белыми, и свежими, розоватыми. Рабочие руки. Руки, которые держали не только нож, но и топор, и лопату, и, наверное, оружие.

Я поймала себя на мысли, что почти ничего о ней не знаю. Совсем ничего. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят? У орков возраст определять сложно – они стареют иначе, медленнее людей, но седина на висках говорила о многом. Где она жила раньше? В каком городе, в какой стране, в каком мире? Была ли у нее семья, кроме Лины? Муж, другие дети, родители? Как она попала сюда? За что? Или просто оказалась не в то время не в том месте?

– Ты давно в Покинутых землях? – спросила я вместо того, что действительно хотела узнать. Слишком личные вопросы задавать сразу было нельзя. Разговор надо было начинать осторожно, ощупывая почву, как ощупывают незнакомую тропу в темноте.

Эльза помолчала. Дочистила репу – последнюю в миске – отложила ее в сторону, на деревянное блюдо, где уже лежала горка очищенных корнеплодов, бледных, влажных, пахнущих землей и сыростью. Взяла следующую – такую же сморщенную, с темными пятнами, некрасивую, но съедобную. Нож снова заскрипел по кожице.

– Пять лет, – ответила она глухо, не поворачивая головы. Голос ее звучал низко, с хрипотцой, как у человека, который мало говорит и много молчит. – Или шесть. Я сбилась со счета после третьей зимы. Они здесь все одинаковые.

Я представила эти зимы. Бесконечные, темные, холодные. Снег по окна, ветер, воющий в щелях, и ты сидишь в норе, в землянке, в пещере, и считаешь дни, чтобы не сойти с ума. А потом перестаешь считать, потому что это уже не имеет значения.

– И все это время ты здесь? В этом доме? – спросила я, обводя рукой кухню, этот островок относительного тепла и безопасности.

– Нет. – Эльза коротко дернула плечом, и в этом движении было что-то неуловимо дикое, звериное. – Сначала жила в лесу. В землянке у старого карьера. Там, где раньше камень добывали, за северным болотом. Выкопала нору в склоне, укрепила корнями и жердями, сверху дерном заложила. Там было сыро, вода сочилась по стенам, но безопасно. Нечисть в карьер редко заходит – места пустые, холодные, им там не нравится.

Я поежилась, представив эту нору. Сырую, темную, пахнущую землей и плесенью. Холод, проникающий сквозь дерн и жерди. И Эльзу, сидящую там в темноте с маленькой Линой, прижимающую дочь к себе, чтобы согреть.

– Потом нашла это место. – Орчиха кивнула куда-то вверх, в потолок, за которым были комнаты, коридоры, залы. – Оно пустовало уже лет десять. С тех пор как прошлые хозяева… ушли.

– Ушли? – переспросила я, хотя догадывалась, что значит это слово. Сердце на миг сжалось, и в груди стало холодно, несмотря на тепло очага.

– Их нашли. – Эльза снова дернула плечом, и нож на миг замер в воздухе. Голос ее стал еще глуше, еще отстраненнее, словно она рассказывала о чем-то, что не имело к ней отношения. – Нечисть или бандиты – я не разбираю. К тому времени, как я пришла, остались только кости в амбаре. Я их закопала.

Я замерла, глядя на нее. Представить это было жутко – орчиха, пришедшая в пустой дом, находящая в амбаре чьи-то останки, а потом хоронящая их в промерзлой земле, в одиночку, без лопаты, наверное, просто руками. Зачем? Из уважения к мертвым? Из страха, что они будут лежать и привлекать нечисть? Или просто потому, что так правильно, так надо, так учат хоронить даже в этом проклятом мире?

Но еще более жутко было осознавать, что здесь, в этих стенах, смерть ходит совсем рядом. Что те, кто жил здесь до нас, не ушли, не переехали, не бросили дом добровольно. Их нашли. И убили. Прямо здесь, может быть, в этой самой кухне, у этого самого очага. И если нечисть или бандиты вернутся – они найдут и нас.

– Эльза. – Я набрала воздуха в грудь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Ты знаешь кого-нибудь еще? Кроме нас. Здесь, в Покинутых землях. Есть тут живые?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камень.

Эльза замерла. Нож застыл в воздухе на полпути к очередной репе. Мышцы на ее спине напряглись, обозначившись под рубахой тугими валами. Она не двигалась несколько долгих, бесконечных секунд – только очаг потрескивал в тишине, да где-то далеко скрипнула половица.

Потом она медленно опустила руку. Положила нож на столешницу – с тихим, отчетливым стуком. И повернула ко мне голову.

В тусклом свете очага ее глаза казались черными провалами, бездонными ямами, в которых не отражалось ничего. Но в глубине их – я видела это отчетливо, хотя и не могла объяснить – горел какой-то древний, тяжелый огонь. Огонь, который зажигается только тогда, когда человек (или не человек) видел слишком много, потерял слишком много и научился выживать там, где выжить невозможно.

– Есть, – сказала она просто. Голос ее прозвучал глухо, как удар по сырой земле. – Но их надо искать.

– Искать? – я подалась вперед, почти упав на стол, вцепившись руками в его шершавый край. – Где? В лесу? Но туда же нельзя соваться!

– Нельзя, если не знаешь дорог. – Эльза покачала головой и, к моему удивлению, снова взяла нож и вернулась к репе. Но теперь она говорила, не замолкая, и слова ее падали в тишину тяжело, как камни в воду – каждый камень расходился кругами, и круги эти накладывались друг на друга, создавая узор, который я пыталась понять, уловить, запомнить.

– В Покинутых землях живут многие. Люди, орки, гномы, даже несколько эльфов, я слышала. Те, кого сослали, и те, кто родился уже здесь, от ссыльных. Те, кто не успел уйти, когда закрывались Врата. Те, кто пришел позже, ища убежища от чего-то еще более страшного. Они есть. Но они прячутся.

Она замолчала на мгновение, счищая особо упрямое пятно с репы.

– Зарываются в норы, как звери. Сидят в подземельях старых крепостей, в пещерах, в развалинах. Выходят только по нужде – за водой, за дровами, за едой. И то стараются не отходить далеко от убежища. Боятся.

– Нечисти? – уточнила я, хотя ответ уже знала.

– И нечисти тоже. – Эльза усмехнулась – горько, без тени веселья, просто дернула уголком рта, обнажив на миг крупные, чуть желтоватые зубы. – Но больше – друг друга.

Она отложила очищенную репу, взяла следующую. Нож снова заскрипел, заскользил по шкурке.

– Здесь каждый сам за себя. Это не закон – это выживание. Встретишь кого в лесу – не знаешь, протянет он тебе руку или всадит нож в спину за кусок хлеба. За горсть муки. За теплое место у костра. Ссылали сюда всяких. Убийц, воров, насильников, беглых рабов, еретиков, политических – всех, кто неугоден империи. Не все с ума сошли, но многие. Слишком многие.

Я слушала, затаив дыхание. В горле пересохло, и я облизала губы, чувствуя их соленый, обветренный вкус.

– Те, кто выжил, научились прятаться. – Эльза говорила теперь тише, словно для себя, словно вспоминала что-то, что видела своими глазами. – Научились не высовываться, не шуметь, не оставлять следов. И доверять никому не научились. Потому что доверие здесь убивает быстрее, чем любой морок или тварь лесная.

Она замолчала, и тишина снова заполнила кухню, давя на уши, заставляя слышать собственное дыхание.

Я смотрела на нее и думала. Думала о том, что она только что сказала. О людях (и нелюдях), которые прячутся в норах и пещерах, боясь друг друга больше, чем нечисти. О мире, где каждый – враг, потому что ресурсов слишком мало, а ртов слишком много. О выживании, которое превращает разумных существ в диких зверей.

– Но ты же доверилась мне, – тихо сказала я. Голос мой прозвучал почти шепотом, и в этом шепоте было столько неуверенности, столько надежды, что я сама удивилась. – Пришла в этот дом. Привела дочь. Пустила нас с Мартеном. Почему?

Эльза долго молчала.

Она дочистила репу, отложила ее, вытерла нож о тряпицу и положила на стол. Потом повернулась ко мне полностью – впервые за весь разговор. И я увидела ее лицо целиком. Усталое, изможденное, с глубокими морщинами у рта и глаз, с темными кругами под глазами, с кожей, которая когда-то была зеленоватой, а теперь казалась серой, пепельной. Но в глазах ее – маленьких, глубоко посаженных, окруженных сеточкой морщин – было что-то такое, от чего у меня защемило сердце.

– Я устала прятаться, – наконец произнесла она. Голос ее дрогнул впервые за все время. – Пять лет. Или шесть. Я жила в норе, как зверь. Ела сырых червей, когда не могла развести огонь. Промокала до костей в дождь. Замерзала в снег. Каждую ночь я затыкала Лине рот рукой, чтобы она не заплакала и не выдала нас. Каждую ночь я слушала, как воет нечисть за стеной землянки, и молилась всем богам, которых забыла, чтобы они прошли мимо.

Она замолчала, сглотнула. Кадык на ее мощной шее дернулся.

– Я устала. И Лина устала. Девочке нужен дом, а не нора в земле. Нужно тепло, нужно нормальное жилье, нужны другие люди. Нужно видеть не только мою перепуганную рожу, но и кого-то еще, слышать чужую речь, знать, что мы не одни в этом мире.

Она отвела взгляд, уставилась куда-то в угол, на тени, пляшущие на стене.

– Я смотрела на этот особняк два месяца, прежде чем войти. Два месяца, – повторила она, и в голосе ее послышалось что-то похожее на стыд. – Приходила каждый день, пряталась за деревьями у забора, смотрела. Следила, не придет ли кто. Не затаилась ли нечисть. Не вернулись ли те, кто убил прошлых хозяев. Ждала, когда стемнеет, подходила ближе, прислушивалась.

Я представила это. Орчиха с маленькой девочкой, прячущаяся в лесу, в холоде, в грязи, и каждый день приходящая к пустому дому, чтобы просто смотреть на него. На окна, в которых не горит свет. На дверь, которая не открывается. На крышу, которая медленно проседает под тяжестью времени. Два месяца надежды и страха.

– Когда поняла, что пусто, – решилась. Вошла, осмотрелась, нашла амбар с костями, похоронила их. И осталась. Просто осталась, потому что больше некуда было идти.

Она снова повернулась ко мне, и в глазах ее мелькнуло что-то странное – может быть, вызов, может быть, просьба о понимании.

– А вы с Мартеном появились позже. Сначала он – пришел, увидел меня, чуть не убил с перепугу. Потом вы – просто возникли из ниоткуда, в странной одежде, с потерянным видом, не понимая, где вы и как сюда попали. Я не прогоняла вас.

Она запнулась, подбирая слово. Губы ее шевельнулись, прежде чем она продолжила:

– Потому что в доме должно быть тепло. Много тел – много тепла. Это я поняла еще в первую зиму в землянке. Одному человеку согреться трудно, вдвоем – уже легче, а вчетвером можно и костер не разжигать, если прижаться друг к другу. И больше глаз, чтобы смотреть по сторонам. Больше ушей, чтобы слышать опасность. Больше рук, чтобы защищаться.

Это было цинично, но честно. Я не обиделась. В конце концов, я сама держалась за этих людей не из любви к ближнему, не из внезапно проснувшегося альтруизма и не из желания обрести новую семью. Мною двигал тот же животный, первобытный страх, что заставляет зверей сбиваться в стаи в лютую стужу. Страх перед одиночеством в проклятом месте, где по ночам воет нечисть, а лес смотрит на тебя тысячами голодных глаз. Мы были не друзьями, не товарищами – мы были теплыми телами, прижавшимися друг к другу, чтобы не замерзнуть насмерть. И в этом было что-то настолько древнее, настолько базовое, что любые обиды казались просто неуместными.

– И где они? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает какое-то лихорадочное возбуждение. – Эти другие. Ты знаешь хоть примерно? Хоть что-то?

Эльза отложила нож. Движение было медленным, почти торжественным – она положила лезвие на столешницу так аккуратно, будто это было не просто орудие для чистки репы, а драгоценный артефакт. Вытерла руки о фартук – грубую холстину, когда-то бывшую светлой, а теперь серую от бесчисленных стирок и пятен. И повернулась ко мне всем корпусом. Впервые за весь разговор я увидела ее лицо полностью освещенным – очаг горел ярко, и языки пламени плясали в ее маленьких, глубоко посаженных глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька.

– Знаю, – сказала она просто. И в этом "знаю" было столько веса, столько тяжести, будто она признавалась в чем-то опасном, запретном. – Слухи ходят. Здесь, в Покинутых землях, слухи – это все, что у нас есть. Они передаются шепотом, от одного прячущегося к другому, через овраги и буреломы, через встречи на водопое или у редких торных троп. Я собирала их годами, как грибы. Просто на всякий случай. Вдруг пригодится.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Я замерла на лавке, боясь дышать, боясь спугнуть эту внезапную откровенность.

– На востоке, – начала Эльза, и голос ее стал тише, словно стены могли подслушать, – в старых каменоломнях, за двумя хребтами, сидят гномы. Свои же их и сослали за какую-то крамолу. Говорят, они там целый город под землей отгрохали – с кузнями, с залами, с огнем, который никогда не гаснет. У них и тепло, и свет, и запасы, и оружие. Крепко сидят, никого не пускают. Боятся предательства – своих же предали, теперь никому не верят. Если подойдешь к их норам без спросу – стрелу в спину получишь, и спросить не успеешь, за что.

Я представила этих гномов. Коренастые, бородатые фигуры в полумраке подземных залов. Гул молотов, звон металла, запах угля и плавленой руды. И над всем этим – страх, въевшийся в камни, паранойя, заставляющая видеть врага в каждом, кто приближается.

– К югу, – продолжала Эльза, и голос ее стал еще мрачнее, – в болотах, где даже нечисть не всякая селится, обосновались беглые каторжники. Самые отмороженные, те, кому терять нечего. Сколотили банду, человек тридцать, говорят, а может, и больше. Грабят всех, кто осмеливается приближаться к Большой земле, к реке Серен, к Имперской Страже. У них там свой закон – зуб за зуб, смерть за смерть. С ними лучше не встречаться. Если увидишь их следы – уходи, не оглядываясь. Если они увидят тебя – считай, что ты уже покойник. Только неизвестно еще, что хуже – их ножи или та нечисть, на которую они тебя бросят, если захотят поразвлечься.

Я поежилась. Болота, каторжники, смерть за смертью. В моей голове пронеслась картинка – грязные, обросшие люди с безумными глазами, сидящие у костра и ждущие добычу. От этой картинки захотелось зажмуриться.

– А на севере, – Эльза сделала паузу, и в тишине было слышно только потрескивание дров, – ближе к Вратам, живут отшельники. Безумцы, которые ищут просветления или смерти. Говорят, они уходят в самые гиблые места, где магия Бездны особенно сильна, и сидят там годами, медитируют, молятся, сходят с ума. Иногда они выходят к людям – тощие, прозрачные, с глазами, в которых ничего нет. Говорят мало и странно, пророчат, пугают, просят милостыню. Их боятся даже бандиты. Считается, что они отмечены Бездной и могут навлечь беду одним взглядом.

Я вспомнила свой сон. Тени, болотные огоньки, медведь из коры и мха. И колокольчик, звеневший в ночи. Может, это они – отшельники? Может, это их души бродят по лесу, не находя покоя?

– А эльфы? – спросила я, вспоминая книгу, которую читала вчера вечером. Те страницы, где описывалось величие Илиндоры, магический свет кристаллов, пение в рощах. – В книге говорилось, что они жили здесь. Что они сражались с Бездной.

Эльза покачала головой. В этом движении было что-то грустное, почти сожаление.

– Эльфы ушли. Почти все. После Падения, после того, как погас их Кристалл, они потеряли веру. Кто погиб, кто бежал за море, кто ушел на запад, в земли, где еще осталась магия. Те, кто остался, скрываются в самых глубоких чащах, куда даже нечисть не суется. Говорят, у них есть своя магия – старая, лесная, которая прячет их жилища от чужих глаз. Но их никто не видел уже лет сто. Может, вымерли. Может, ушли дальше, куда-то, где их не достанет Бездна. А может, просто научились прятаться так хорошо, что их не видно.

Она замолчала, и в этом молчании было что-то окончательное. Эльфов нет. Или они есть, но спрятались так глубоко, что их не найти.

Я молча переваривала услышанное. Информация ложилась в голове тяжелыми пластами, как геологические слои. Гномы в каменоломнях, отгородившиеся от всего мира стеной паранойи. Каторжники в болотах, превратившиеся в хищников страшнее любой нечисти. Безумные отшельники у Врат Бездны, потерявшие рассудок, но сохранившие способность пугать. И эльфы, которых нет.

Значит, вокруг действительно кто-то есть. Не одна нежить и дикие звери. Разумные существа, такие же изгои, как мы. Но найти их, достучаться до них, договориться – это казалось почти невозможным. Это было как искать иголку в стоге сена, только сено это было отравлено, а иголка могла оказаться ножом в спину.

– А ты пробовала? – спросила я, глядя прямо в ее тлеющие глаза. – Искать контакта? Ходить к ним? Пытаться поговорить?

Эльза медленно покачала головой. Движение было тяжелым, как вся ее жизнь.

– Зачем? – спросила она просто. В этом "зачем" было столько всего – и страх, и усталость, и материнский инстинкт, который сильнее любого любопытства. – У меня была дочь. Я не могла рисковать. Не имела права. Если бы со мной что-то случилось, Лина осталась бы одна. А одна она не выживет и дня. Я не могла позволить себе быть смелой или любопытной. Я могла быть только осторожной.

Она снова посмотрела куда-то в угол, где плясали тени.

– Мы сидели тихо, как мыши под полом. Не высовывались, не шумели, не привлекали внимания. Собирали грибы и ягоды по самому краю леса, там, где еще можно было отбежать к дому, если что. Ловили силками зайцев – у самого огорода, под окнами. Этого хватало, чтобы не умереть. Не чтобы жить – чтобы не умереть.

Она обвела взглядом кухню. Старые, почерневшие от времени стены. Очаг, в котором умирали дрова. Стол, изрезанный ножами за долгие годы. Пол, каменный, холодный, местами выщербленный. Все это было таким родным, таким знакомым, таким безопасным по сравнению с тем, что ждало снаружи.

– А теперь… – она посмотрела на меня, и в этом взгляде было что-то новое, чего я не видела раньше. Может быть, надежда. Может быть, отчаяние. – Теперь нас четверо. Вы, я, Лина, Мартен. Четверо взрослых – ну, почти взрослых. Четверо пар глаз, четверо пар ушей, четверо пар рук. Мы можем прикрывать друг друга, можем дежурить по ночам, можем драться, если придется. И запасы тают. Зима скоро. Если мы ничего не сделаем, мы просто сдохнем здесь, в этом доме, как дохнут мухи, когда приходят холода.

Она замолчала, и в этом молчании было столько горькой правды, что у меня защипало в глазах.

Я смотрела на нее и видела в этом тяжелом, усталом лице не просто служанку, выполняющую работу за еду и кров. Не просто орчиху, которая прибилась к дому случайно. Я видела ту, кто выживал здесь годами, кто знал этот мир лучше меня, кто боролся за себя и за дочь, не имея права на ошибку. И, кажется, впервые за все время мы смотрели друг на друга как равные. Не госпожа и служанка, не человек и орк, не чужие под одной крышей – а две женщины, которые пытаются выжить в мире, созданном, чтобы их убить.

– Значит, надо искать, – сказала я твердо. Голос мой прозвучал в тишине кухни неожиданно громко, и я сама удивилась той решимости, что в нем слышалась. – Не сегодня, не завтра. Не в этот морок, не в этот холод. Но надо понять, кто рядом и чего от них ждать. Может, среди них есть те, кто согласится помочь. Или хотя бы обменяться товаром. Или просто не нападет, если мы придем с миром.

Эльза кивнула. Медленно, тяжело, но в этом кивке было что-то похожее на уважение. На признание того, что я не просто кусок мяса, который случайно занесло в эти стены, а тот, с кем можно говорить на равных.

– Я подумаю, – сказала она. – Вспомню все, что слышала за эти годы. Карты в голове нарисую, тропы, места, где можно встретить следы. Может, даже вспомню имена тех, кто еще жив и к кому можно сунуться без риска сразу получить нож в бок.

Она помолчала, и в глазах ее мелькнуло что-то хитрое, расчетливое.

– А вы, госпожа, подумайте, чем мы можем заплатить за знакомство. Здесь ничего не дают даром. Ни еды, ни тепла, ни доброго слова. Здесь все имеет цену. И если мы придем с пустыми руками, нас даже слушать не станут.

Она снова взяла нож и репу. Движение было четким, окончательным – разговор окончен, пора работать. Нож заскрипел по кожице, тонкие полоски шкурки снова полетели в миску.

Я поднялась с лавки. Ноги затекли от долгого сидения, и я на миг оперлась о стол, чтобы не упасть. Дерево под пальцами было теплым – нагрелось от близости очага. Я разжала руку и пошла к двери.

На пороге обернулась.

Эльза сидела ко мне спиной, все так же ссутулившись над столом. Свет очага падал на ее широкие плечи, на коротко стриженный затылок, на мощные руки, ритмично двигающиеся в работе. Она казалась такой же неотъемлемой частью этой кухни, как и сам очаг, как эти старые стены.

– Эльза, – сказала я негромко. – Спасибо.

Она не ответила. Только дернула щекой – то ли усмехнулась, то ли поморщилась. Может, для нее слова благодарности значили не больше, чем пустой звук. Может, она просто не привыкла к ним.

Но когда я выходила в коридор, в темноту, пахнущую сыростью и старым деревом, мне показалось, что в спину мне смотрит не просто чужая, уставшая орчиха, привыкшая за пять лет выживания никому не доверять. Мне показалось, что в этом взгляде – если он вообще был – промелькнуло что-то другое. Что-то, кто, возможно, готов стать чуточку ближе.

И от этой мысли на душе стало чуть теплее, несмотря на промозглую сырость за стенами, несмотря на вой ветра в щелях, несмотря на лес, который ждал за окном.

Я шла по темному коридору, и шаги мои гулко отдавались в тишине. В голове крутились новые мысли, новые планы, новые страхи. Гномы, каторжники, отшельники. Цена за знакомство. Зима, которая все ближе.

Где-то наверху скрипнула половица – Мартен возился в своей каморке. Где-то в другой комнате тихо напевала Лина – тоненько, жалобно, как птенец.

Я остановилась на лестнице, ведущей в мою комнату, и прислушалась к этому пению. Оно было таким хрупким, таким нежным в этом грубом, жестоком мире. И я вдруг поняла, что готова пойти в лес, готова рискнуть, готова искать этих неведомых соседей – не только ради себя, не только ради выживания. Но и ради того, чтобы эта девочка могла петь не только тихонько, забившись в угол, а громко, при свете, не боясь, что ее голос привлечет чудовищ.

Я вздохнула глубоко и начала подниматься по лестнице.

Завтра будет новый день. И в этом новом дне нам предстояло решить, как жить дальше. Вместе.