Глава 7

Утро следующего дня началось обычно. Настолько обычно, насколько вообще может быть обычным утро в Покинутых землях. Серый, безнадежный свет сочился в окно, размазывая тени по стенам. Запах каши – той самой жидкой, постной каши на воде, которая уже успела стать символом нашего скудного существования – тянулся с кухни, смешиваясь с горьковатым дымом очага. Где-то во дворе покашливал Мартен – коротко, надсадно, будто никак не мог прокашляться после сырой ночи, проведенной в конюшне.

Я спустилась вниз, когда Эльза уже хлопотала у очага. Ее мощная фигура двигалась в полумраке с удивительной плавностью, почти грацией – орчиха умудрялась одновременно помешивать похлебку, следить за огнем и поглядывать на дочь, которая накрывала на стол. Лина расставляла миски – глиняные, щербатые, но чистые – и раскладывала ложки. Движения девочки были тихими, почти беззвучными, словно она боялась потревожить саму тишину этого дома.

Мы позавтракали в привычном молчании. Только ложки позвякивали о миски, только очаг потрескивал, только ветер за окном изредка бросал в стекло пригоршню мелкого дождя. Я жевала кашу, смотрела на языки пламени и думала о вчерашнем разговоре. О гномах в каменоломнях, о каторжниках в болотах, об отшельниках у Врат. О том, что нам придется рискнуть, пойти в лес, искать этих неведомых соседей.

Лина доела первой и принялась собирать пустые миски, когда дверь с улицы распахнулась.

Звук был такой, будто в дом ворвался ураган. Тяжелая створка с грохотом ударилась о стену, с петель посыпалась какая-то труха, и ложки подпрыгнули на столе, звякнув о глину. Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула свою миску. Лина вскрикнула тоненько, прижав руки к груди. Эльза замерла у очага, и в глазах ее мелькнуло что-то дикое, звериное – готовность защищать, убивать, рвать.

На пороге стоял Мартен.

Я никогда не видела его таким. Обычно смуглое, обветренное лицо конюха было сейчас белым, как первый снег – белым до синевы, до землистого оттенка. Глаза, всегда цепкие и настороженные, расширились так, что белки стали видны вокруг радужек. Грудь тяжело вздымалась – он бежал, бежал так, что дыхание рвалось из горла хрипами и свистом. На лбу выступила испарина, волосы прилипли к вискам мокрыми прядями. Рукой он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.

– Там… – выдохнул он, хватая ртом воздух. Голос его сорвался на сип, пришлось сглатывать и начинать заново. – За домом… За сараем… Двое. Живые, кажется. Но один плох совсем. Кровь…

Я вскочила так резко, что лавка, на которой сидела, с грохотом опрокинулась и покатилась по каменному полу. Сердце подпрыгнуло к горлу и заколотилось где-то там, глухо и часто. Мысли заметались, как вспугнутые птицы: живые? Кто? Люди? Нечисть? Ловушка?

Эльза уже была на ногах. Она метнулась к печи, прихватила с нее тряпицу – чистую, которую использовала для посуды – и небольшим движением сунула за пояс нож. Короткий, широкий, кухонный, но в ее руке он смотрелся опаснее любого меча. Она перехватила мой взгляд и коротко дернула подбородком: мол, будь готова ко всему.

– Сиди здесь, – бросила она Лине не терпящим возражений тоном, и голос ее прозвучал низко, властно.

Девочка только кивнула. Она вжалась в спинку лавки, сжалась в комок, и огромные темные глаза ее стали еще больше, еще испуганнее. Руки она сцепила на коленях, побелевшими пальцами вцепившись в ткань платья.

Мы выскочили во двор втроем – я, Эльза, Мартен. Утро встретило нас сыростью, которая пробирала до костей, несмотря на тулуп, который я накинула на бегу. Туман клубился над мокрой травой, стелился низко, почти по земле, цеплялся за забор и кусты, оседал холодными каплями на всем, до чего мог дотянуться. Видимость была никакой – метрах в десяти уже все расплывалось в серой, влажной мгле.

Мартен побежал вперед, огибая угол дома. Мы за ним – я скользила по мокрой траве, едва не падая, Эльза бежала тяжело, но уверенно, мощными толчками. Задний двор представлял собой небольшой пустырь, заросший бурьяном по пояс – крапивой, лопухами, чертополохом, который уже облысел и стоял черными, колючими скелетами. В углу, у покосившегося забора, темнел старый сарай – дощатый, с провалившейся крышей, заваленный с одной стороны кучей гнилого хвороста, который мы так и не собрались разобрать.

Они лежали прямо в грязи.

У самой стены сарая, под прикрытием нависающей крыши, которая хоть немного защищала от влаги. Две маленькие, коренастые фигуры сбились в кучу, будто пытались согреть друг друга в этом промозглом аду. Грязь вокруг них была черной, маслянистой, и сквозь нее пробивались редкие травинки, примятые тяжелыми телами.

Гномы.

Я видела их впервые в жизни. В книге были картинки, конечно, но одно дело – рисунок, и совсем другое – живые существа из плоти и крови. Низкорослые, плотные, сбитые, как маленькие крепости. Окладистые бороды, свалявшиеся от грязи и, кажется, крови. Короткие руки с крупными, узловатыми кистями. Грубые одежды – куртки из толстой кожи поверх холщовых рубах, тяжелые штаны, заправленные в стоптанные сапоги с пряжками.

Один из них сидел, прислонившись спиной к стене сарая. Голова его была запрокинута, грудь тяжело вздымалась, и каждый вдох давался с хрипом, слышным даже на расстоянии. Лицо его было серым – не бледным, а именно серым, цвета старого пепла. Глаза запали глубоко, окруженные темными кругами, губы потрескались и обметались. Руки, лежащие на коленях, дрожали мелкой, противной дрожью.

Второй лежал ничком, и даже сквозь грязь, сквозь тусклый утренний свет было видно, что рубаха на спине пропитана темным. Не грязью – кровью. Много крови. Она растеклась по ткани огромным пятном, подсохла по краям, но в центре все еще блестела влажно и страшно.

– Живы, – выдохнул Мартен. Я и сама не заметила, как затаила дыхание, и теперь вдохнула со свистом, чувствуя, как кружится голова.

Тот, который сидел, поднял голову на звук шагов. Движение было медленным, мучительным – казалось, каждый мускул причиняет ему боль. Взгляд его был мутным, расфокусированным, зрачки едва реагировали на свет. Но в самой глубине этих выцветших, запавших глаз теплилась искра. То ли страх, то ли надежда. То ли последнее, что остается у разумного существа, когда все остальное уже отнято.

– Помогите… – прохрипел он.

Голос был низким, грубым, с тяжелым гортанным акцентом, который резал слух, но слова были понятны – всеобщий язык, на котором говорили в Империи. Каждое слово давалось ему с трудом, вырывалось из груди вместе с хрипом и свистом.

– Брат… ранен. Нежить… у реки… Засада… Мы отбивались, но их было много… Я тащил его… три дня… три ночи… думал, не дойдем…

Он не договорил. Голос сорвался, перешел в кашель – глухой, надсадный, сотрясающий все его коренастое тело. Гном согнулся, уткнувшись лицом в колени, и кашлял, кашлял, пока не начал хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Эльза не стала ждать. Ни секунды.

Она опустилась на колени прямо в грязь, даже не поморщившись, даже не подумав о том, во что превратится ее одежда. Ловкие, сильные руки перевернули раненого на бок. Тот даже не вскрикнул – только простонал глухо, низко, животным стоном, от которого у меня мороз пошел по коже. Это было плохо. Очень плохо. Если раненый не кричит, значит, сил на крик уже нет. Значит, организм экономит последние крохи энергии на самое главное – на то, чтобы сердце билось, чтобы кровь текла по жилам, чтобы легкие дышали.

Рана на спине открылась перед нами во всей своей жуткой красе. Длинный, рваный разрез – от левого плеча до поясницы, глубокий, с рваными краями. Будто полоснули когтями – огромными, острыми, оставившими за собой борозды в живой плоти. Края раны расползлись, обнажая то, что под ними – мышцы, какие-то ткани, и все это сочилось кровью, темной, почти черной в тусклом свете. Рубаха вокруг пропиталась ею насквозь, прилипла к телу, и земля под раненым тоже стала черной от крови.

– Тащите в дом, – коротко бросила Эльза. Голос ее звучал ровно, деловито, но я заметила, как напряглись мышцы на ее шее, как дернулась жилка на виске. – Мартен, бери этого. – Она кивнула на сидящего гнома, который все еще сотрясался в кашле. – Госпожа, помогите мне со вторым.

Я опешила. На секунду, на миг, растерянность сковала тело, и я просто стояла, глядя на эту кровь, на эту рану, на этого умирающего, которого мне предлагали тащить. Что я знала о первой помощи? Что я умела? В моем прошлом мире максимум, что я делала – приносила коллеге таблетку от головной боли да вызывала скорую, когда у деда случился приступ. А здесь – здесь была смерть. Близкая, осязаемая, уже протянувшая свои руки к этому коротышке в грязной рубахе.

Но потом я взяла себя в руки. Сжала зубы так, что челюсти свело, и шагнула вперед. Эльза уже приподняла раненого под мышки – его голова безвольно мотнулась, борода волочилась по грязи. Я подхватила его ноги – короткие, тяжеленные, обутые в стоптанные сапоги с толстыми подошвами. Боги, какой же он был тяжелый! Даже в беспамятстве, даже потеряв половину крови, этот гном весил, будто мешок с камнями. Ноги его были холодными, несмотря на сапоги, и безжизненно болтались, когда я попыталась приподнять их повыше.

Мы потащили его к крыльцу. Это были самые длинные метры в моей жизни. Мокрая трава скользила под ногами, земля превратилась в липкое месиво, в котором сапоги вязли и чавкали с каждым шагом. Я оскальзывалась, едва не падала, но держала эти проклятые ноги мертвой хваткой, понимая, что если уроню – раненый получит новые травмы, а может, и вовсе не встанет. За нами оставался темный след на грязной земле – кровавый след, который тут же начали размывать редкие капли дождя, срывавшиеся с неба.

Мартен подхватил второго. Здорового – ну, насколько можно быть здоровым после трех дней пути, без еды, без сна, таща на себе раненого брата. Тот пытался идти сам, делал шаг, другой, но ноги подкашивались, подгибались в коленях, и оборотень практически тащил его на себе, обхватив одной рукой за талию, другой придерживая за плечо. Гном что-то бормотал – то ли ругательства, то ли молитвы, то ли просто бред – но слов было не разобрать.

В дом мы ввалились всем скопом, чуть не сшибив дверь с петель. В сенях было темно, но Эльза ориентировалась как рыба в воде.

– В ту комнату, – кивнула она на дверь рядом с кухней. Маленькая каморка, где раньше, видимо, жила прислуга – узкая, с одним зарешеченным окошком под потолком, с двумя деревянными койками, на которые даже тюфяки соломенные не положили как следует, просто бросили кое-как.

Мы втащили гномов внутрь. Раненого кое-как опустили на одну койку – он даже не пошевелился, только голова мотнулась и борода свесилась на пол. Здорового – на вторую. Тот попытался сесть, видимо, хотел снова быть рядом с братом, следить за ним, не отпускать от себя ни на шаг. Но Эльза властно положила ладонь ему на плечо – широкую, тяжелую, весомую – и надавила так, что гном рухнул обратно на тюфяк.

– Лежи, – сказала она низко, и в этом "лежи" было столько стали, что спорить не захотелось бы даже здоровому мужику, а не истощенному беглецу. – Или свалишься рядом с братом, и мне придется лечить двоих, а у меня руки одни. Лина!

Она крикнула в коридор, и голос ее гулко разнесся по дому, отразился от стен, влетел в кухню и, наверное, на чердак.

– Воды согрей! И тряпок чистых принеси! Быстро!

Девочка метнулась исполнять. Я даже не видела ее, только услышала быстрый топот ног, скрип двери на кухню, звон ведра – она бежала, не останавливаясь, не задавая вопросов. Хорошая девочка. Выученная. Знающая, что в критический момент надо слушаться мгновенно и беспрекословно.

А Эльза уже склонилась над раненым. Пальцы ее – толстые, узловатые, но удивительно чуткие – осторожно раздвинули края разорванной рубахи, обнажая рану полностью. Та открылась перед нами во всей красе – длинная, глубокая, с рваными краями, и в глубине ее что-то темнело и пульсировало в такт биению сердца. Кровь все еще сочилась – не хлестала, но сочилась, и каждая капля была на вес золота.

– Глубоко, – процедила она сквозь зубы. Голос Эльзы звучал напряженно, каждый слог давался с усилием, будто она сама чувствовала боль раненого. – Но не до костей. Повезло. Если бы когти вошли чуть глубже…

Она не договорила. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и страшная, и я поняла все без слов. Если бы когти вошли чуть глубже – вскрыли бы брюшную полость, задели внутренности – мы бы сейчас не возились с раненым, а готовились хоронить труп. Или добивать, чтобы не мучился. От одной этой мысли внутри все похолодело.

– Что нужно? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось плохо – он дрогнул, сорвался на середине фразы, и я откашлялась, прочищая горло. Внутри все дрожало – мелкой, противной дрожью, от которой сводило мышцы и стучали зубы. От страха, который никак не желал отпускать. От напряжения, скрутившего тело в тугой узел. И от странного, почти лихорадочного возбуждения, которое никак не вязалось с ситуацией. Первые чужаки за все время, что я здесь. Первые живые разумные существа, не считая нас. И сразу такие – израненные, измученные, принесшие на своих плечах не только собственные жизни, но и вести о том, что творится там, за лесом, за болотами, за этой проклятой стеной деревьев.

– Лекарства, – отрезала Эльза. Коротко, как удар ножом. – У них должны быть. Гномы без лекарств в поход не ходят. Это я знаю точно. Они запасливее самых запасливых людей. Поищите в котомках. Быстро.

Я только сейчас заметила две холщовые сумки, валявшиеся у порога. Они лежали прямо на грязном полу, в луже воды, натекшей с нашей обуви, – видимо, гномы бросили их, когда падали, когда силы оставили их окончательно. Обычные мешки из грубой мешковины, с кожаными лямками, стоптанные, потертые, в пятнах грязи и, кажется, крови.

Я подхватила одну, вторую, даже не чувствуя их тяжести – адреналин бурлил в крови, заставляя мышцы работать за пределами обычных возможностей. Опустилась на колени прямо на холодный, грязный пол и вытряхнула содержимое. Без церемоний, без осторожности – просто перевернула мешки и высыпала все, что в них было, на дощатые, плохо выскобленные половицы.

Из котомок посыпалось разное. Сухари – темные, ржаные, похожие на маленькие камешки. Несколько серых лепешек, спрессованных в стопку, переложенных тряпицей. Пара ножей в кожаных чехлах, потертых, с металлическими заклепками – рукояти удобные, под короткие пальцы. Моток веревки – пеньковой, толстой, витой. Кресало с кремнем и трутом, завернутое в промасленную тряпицу. Небольшой топорик с коротким топорищем – оружие или инструмент, а скорее и то и другое сразу.

И склянки. Много склянок.

Они покатились по полу, звеня и стукаясь друг о друга – стеклянные, глиняные, даже одна металлическая, с узким горлышком и притертой пробкой. Все были заткнуты – кто деревянными пробками, кто тряпичными, кто залиты воском для герметичности. А на некоторых – наклейки из пожелтевшей бумаги, приклеенные чем-то, что держалось веками.

Я поднесла одну к свету – единственному окошку под потолком, зарешеченному и грязному, сквозь которое сочился серый, безнадежный свет. Вгляделась в корявые буквы, выведенные от руки, с нажимом, будто писавший вдавливал буквы в бумагу. Это был не всеобщий. Алфавит походил на руны – острые, угловатые, с неожиданными завитками и черточками, которые делали их похожими на маленькие рисунки.

– Эльза, – позвала я, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. – Я не понимаю. Что здесь написано? Я не знаю этого языка.

Орчиха оторвалась от раны. Движение было резким, но контролируемым – она даже не выпустила тряпицу, которую прижимала к спине гнома. Бросила быстрый, цепкий взгляд на склянки в моих руках, на те, что валялись на полу, и коротко кивнула. В ее маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Это гномий, – сказала она, и голос ее звучал увереннее, чем раньше. – Я немного понимаю. Пять лет здесь – научишься разбирать что угодно. Та, что с красной пробкой – для ран, наружно. Зеленая – внутрь, от жара и слабости, общеукрепляющее. Синяя – от боли, но осторожно, сильно действует, если переборщить – можно спать вечно. Давайте сюда всё. Все склянки, ничего не упустите.

Я подползла к ней на коленях, собирая склянки с пола, хватая их дрожащими руками, боясь разбить, боясь перепутать, боясь, что каждая секунда промедления стоит этому гному жизни. Протянула ей всю охапку, и Эльза ловко, одной рукой, отобрала нужные, отложив остальные в сторону.

Она уверенно откупорила красную – пробка поддалась с легким хлопком, и по комнате поплыл запах. Резкий, терпкий, травяной, с какими-то химическими, незнакомыми нотами. Пахло чем-то лекарственным, больничным, хотя откуда в этом мире больницы – непонятно. Эльза поморщилась – то ли от запаха, то ли от того, что оценила состав – и принялась обрабатывать рану.

Я смотрела, как она работает. Ловко, уверенно, без лишних движений. Пальцы ее, толстые и узловатые, двигались с удивительной нежностью, промывая края раны, смачивая тряпицы в лекарстве, прижимая, промокая, снова смачивая. Раненый гном вздрагивал при каждом прикосновении, глухо стонал сквозь стиснутые зубы, но не приходил в сознание. И это было хорошо. Это было милосердием, которого он, может быть, не заслуживал, но которое получил.

Здоровый гном на соседней койке приподнялся. Движение далось ему с трудом – он оперся на локти, потом на руки, и замер, глядя на Эльзу мутным, но внимательным взглядом. Глаза его, маленькие, глубоко посаженные под кустистыми бровями, слезились от слабости, но в них теплилась искра – недоверие, надежда, благодарность, все сразу.

– Знает… – прошептал он сипло. Голос его звучал как скрип несмазанных петель – низко, хрипло, с присвистом. – Орчиха дело знает… Лекарства наши знает… Спасибо…

– Молчи, – бросила Эльза, даже не обернувшись. – Береги силы. Ты еле живой сам. Не трать дыхание на слова. Придет время – наговоришься.

Она продолжала работать. Ловко промывала рану, прикладывала новые тряпицы, смоченные в лекарстве, и старые, пропитанные кровью, падали на пол с тихим шлепком. Лина, вбежавшая с миской горячей воды, замерла у порога, боясь подойти ближе, боясь помешать. Глаза девочки были огромными, как у совенка, и в них плескался ужас вперемешку с любопытством.

Я стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и сжимала в руках оставшиеся склянки. Пальцы затекли, но я боялась разжать их, боялась уронить, боялась, что они понадобятся снова. Смотрела на эту картину, которая врезалась в память, как клеймо: маленькая тесная комната, где даже двоим было бы тесно, а теперь набилось шестеро. Двое чужих существ на наших койках – коренастые, бородатые, в грязной одежде, с серыми от усталости лицами. Орчиха, хлопочущая над ними, мощная и сосредоточенная, как статуя древней богини-целительницы. Лина с миской в руках, застывшая в дверях. Мартен, привалившийся к косяку с другой стороны, тяжело дышащий после переноски, с лица которого не сошла бледность.

Мы все были здесь. Все, кто остался в этом доме. Все, кто еще мог двигаться и думать. И эти двое – теперь наша забота. Как и все, что они принесли с собой: их раны, которые предстояло лечить. Их истории, которые предстояло выслушать. Их опасности, которые гнались за ними по пятам и могли настигнуть нас всех.

Я перевела взгляд на склянки в своих руках. Стекло было холодным, гладким, с пузырьками воздуха внутри. Незнакомые буквы, неведомые составы, тайные рецепты, которые гномы веками хранили и передавали из поколения в поколение. Но сейчас они значили только одно – жизнь. Шанс для того, кто лежал без сознания на узкой койке, чья борода свесилась до самого пола и пачкалась в крови и грязи.

– Эльза, – тихо спросила я, боясь нарушить тишину, боясь спугнуть ту хрупкую надежду, что начала зарождаться в этой комнате. – Они выживут?

Она не ответила сразу. Закончила обрабатывать рану – последний мазок лекарства, последняя прижатая тряпица, которую тут же подала Лина, шагнувшая наконец ближе. Прижала ладонь к груди раненого – проверяла дыхание, биение сердца. Прислушалась. Помолчала. И только потом подняла на меня глаза.

Взгляд ее был тяжелым, усталым, с тенью сомнения, которую она даже не пыталась скрыть.

– Если не было заразы в когтях, – сказала она устало, и голос ее звучал глухо, как из бочки. – Если тварь, что его полоснула, не была отравленной. Если мы успели дать лекарство вовремя, пока кровь не загустела и гниль не пошла по телу. Если организм крепкий – а у гномов он крепкий, это правда. Если… – Она оборвала себя на полуслове, дернула щекой, будто отгоняя дурные мысли. – Поживем – увидим. Сейчас никто не скажет. Даже самый лучший лекарь не скажет. Только время.

Она отвернулась, принялась собирать использованные тряпицы, складывать их в миску, которую Лина держала. Движения ее были медленными, экономными – она явно выкладывалась полностью и теперь чувствовала, как силы уходят.

Я кивнула, хотя она не видела. Другого ответа я и не ждала. В этом мире никто ничего не обещал. Здесь не давали гарантий, не подписывали договоров, не клялись на крови. Здесь только делали, что могли, и надеялись, что этого окажется достаточно.

Где-то в лесу за окном ухнула птица. Или не птица. Звук был низким, глухим, похожим на удар в большой барабан, завернутый в войлок. Он прокатился по округе, замер на миг и стих, растворился в сырости и тумане. Но сейчас это было неважно. Неважно, кто или что ухало в лесу. Неважно, какие тени бродили между стволами. Сейчас важно было только то, что происходило в этой маленькой комнате – борьба за жизнь, которую мы вели вместе с этими чужаками, ставшими вдруг нашими. Нашей ответственностью. Нашей надеждой. Нашей связью с миром за пределами этого дома.

Лина тихонько всхлипнула – то ли от страха, то ли от усталости, то ли от всего сразу. Мартен положил ей руку на плечо – неуклюже, но бережно, как кладут руку на холку испуганной лошади. Эльза продолжала хлопотать над раненым, не поднимая головы.

А я стояла в дверях и смотрела на них всех. И думала о том, что всего несколько часов назад мы были просто четырьмя случайными людьми, запертыми в одном доме страхом и холодом. А теперь нас стало шестеро. Теперь у нас появилась новая цель – выходить этих двоих, выслушать их, понять, что происходит там, за лесом. И, может быть, найти в их лице союзников.

В углу комнаты, на грязном полу, валялись пустые котомки и разбросанные вещи. Среди них я заметила что-то блестящее – металлическая фляга, еще одна склянка, какой-то сверток. Завтра мы разберем это все. Завтра, когда они придут в себя, мы поговорим. А сегодня – сегодня мы просто будем рядом. Будем слушать, как дышит раненый. Будем сменять друг друга у его постели. Будем надеяться.

Эльза поднялась с колен, выпрямилась во весь свой немалый рост, и в свете очага, пробивающемся из кухни, лицо ее казалось высеченным из камня.

– Лина, – сказала она негромко. – Принеси еще воды. И каши. Тому, который в сознании, поесть надо. А этому… – она кивнула на раненого. – Этому пока только воздух и лекарства.

Лина кивнула и выскользнула за дверь, унося миску с грязными тряпками.