Глава 8

Три дня пролетели как один долгий, тягучий миг. Я и не думала, что лечение двух незнакомых существ может так вымотать – и физически, и морально. Каждый час, каждая минута были наполнены напряжением, ожиданием, страхом. Но Эльза взяла все в свои руки, и это было похоже на то, как если бы капитан вставал у штурвала во время шторма – уверенно, властно, без тени сомнения. А мы с Линой и Мартеном лишь помогали, выполняя ее распоряжения, нося воду, меняя тряпки, грея отвары и молясь всем богам, которых не знали, чтобы раненый выжил.

Раненый гном, которого звали Ситором, метался в жару первые сутки.

Это было страшное зрелище. Он лежал на узкой койке, и даже сквозь одеяло было видно, как дрожит его тело – мелкой, противной дрожью, от которой ходуном ходили доски. Лицо его горело огнем – кожа, обычно, наверное, смуглая и здоровая, стала кирпично-красной, с нездоровым лихорадочным румянцем на скулах. Губы потрескались и обметались, в уголках рта запеклась слюна. Он бормотал что-то на своем гортанном языке – слова рвались из горла хрипами, стонами, иногда переходя в крик, от которого у меня холодела спина. Вздрагивал всем телом, порывался встать, сбросить одеяло, куда-то бежать, и Эльзе приходилось удерживать его своими могучими руками, прижимать к койке, чтобы он не сорвал повязки. Она говорила с ним – тихо, монотонно, на каком-то древнем наречии, которое я не понимала, но которое, кажется, действовало успокаивающе даже в бреду.

Лекарства из найденных склянок творили чудеса. Я не знала, что за травы и снадобья хранили гномы в своих походных сумках, но они работали. Рана – та самая, страшная, рваная, от которой у меня сводило зубы при одном взгляде – перестала гноиться уже к вечеру первого дня. Края ее порозовели, подсохли, и вместо зловонного запаха, который уже начал появляться, теперь пахло только травами и резким лекарством. А на второй день, ближе к вечеру, Ситор впервые открыл глаза.

Это случилось, когда я зашла в комнатку, чтобы сменить воду. Эльза склонилась над ним, поправляя повязку, и вдруг заметила, что веки его дрогнули. Мы замерли обе, боясь дышать. И он открыл глаза – мутные, красные, с лопнувшими сосудами на белках, но совершенно осмысленные. Он посмотрел на орчиху долгим, тяжелым взглядом, шевельнул губами, пытаясь что-то сказать, и Эльза быстро прижала палец к его рту.

– Молчи, – сказала она тихо, но твердо. – Потом. Сначала выживи.

Он послушно закрыл глаза и снова провалился в сон, но теперь это был здоровый, целебный сон, без бреда и метаний.

Второй гном, Астор, оказался крепче. Он провалялся на соседней койке почти сутки, восстанавливая силы. Лежал пластом, уставившись в потолок, и только грудь вздымалась, показывая, что он еще жив. Пил травяные отвары, которые варила Лина – девочка оказалась прирожденной помощницей, тихой, незаметной, но удивительно чуткой. И молча наблюдал за всем происходящим темными, настороженными глазами. В них не было благодарности – пока только оценка, изучение, попытка понять, куда он попал и чего ждать от этих странных существ, приютивших их.

К исходу вторых суток он уже сидел, прислонившись спиной к стене. Сидел, поджав под себя короткие ноги, и даже пытался помогать ухаживать за братом – подавал воду, поправлял одеяло, но Эльза прогоняла его обратно на лежанку, ворча что-то под нос о глупых гномах, которые не ценят свое здоровье. Он подчинялся, но глаза его оставались такими же настороженными.

Я заходила в комнатку несколько раз на дню. Иногда просто стояла в дверях, смотрела на этих двух существ, ворвавшихся в нашу жизнь, и думала о том, как странно устроен мир. Еще неделю назад я понятия не имела о существовании гномов, кроме картинок в книге. А теперь приносила им воду, чистила тряпки для перевязок, резала хлеб для похлебки. Гномы ели жадно – жадно, но сдержанно, будто боялись, что еду отнимут, что это какая-то ловушка, что в любой момент их вышвырнут обратно в холод и грязь. Астор каждый раз благодарил коротким кивком – резким, почти незаметным, но я научилась его замечать. Говорил он мало, только смотрел и слушал. Слушал, как мы переговариваемся с Эльзой, как Лина напевает за работой, как Мартен топает по коридору. Впитывал информацию, как губка.

К вечеру третьего дня Ситор окончательно пришел в себя.

Я спустилась в комнатку, когда уже стемнело. За окном завывал ветер, бросал в стекло пригоршни мелкого дождя, и в доме было особенно уютно – если это слово вообще применимо к нашему жилью. В комнате горела свеча, которую я принесла с собой, и в углах еще сгущались тени, но огонек выхватывал из темноты две коренастые фигуры на койках.

Ситор сидел, опираясь спиной на подушки, которые Эльза натаскала откуда-то. Лицо его было бледным, изможденным, но глаза – маленькие, глубоко посаженные под кустистыми бровями – смотрели ясно и осмысленно. Он даже съел целую миску похлебки, которую Лина принесла с кухни, и теперь держал в руках кружку с травяным отваром, грея о нее ладони. Астор сидел рядом на краю его койки, положив широкую ладонь брату на плечо – жест собственнический, защитный, и впервые за все время на его обросшем, осунувшемся лице появилось подобие облегчения.

Эльза позвала меня, когда стемнело. Я спустилась, прихватив свечу, и тихо прикрыла за собой дверь. Комнатка встретила меня теплом – очаг в коридоре грел стены, и здесь было даже душновато после холодных сеней. Запах – трав, лекарств, пота и еще чего-то тяжелого, гномьего, въевшегося в одежду за годы скитаний – висел в воздухе плотной завесой.

– Госпожа, – Астор заговорил первым.

Голос его звучал хрипло, но твердо. Он смотрел прямо на меня, и в этом взгляде уже не было прежней настороженности – только усталость и странная, тяжелая решимость.

– Мы должны благодарить. Ты и твои люди спасли нас. Ситора бы не было в живых, если бы не вы. Если бы не эта женщина, – он кивнул на Эльзу, стоящую у двери, скрестив руки на груди. – Мы в долгу. Гномы помнят добро.

Я присела на табурет у двери, поставив свечу на пол. Свет плясал на каменных стенах, выхватывая грубые черты гномьих лиц – широкие носы с крупными порами, глубоко посаженные глаза, спутанные бороды, в которых застряли травинки и еще какой-то сор. Ситор кашлянул, прижимая руку к груди, и поморщился от боли.

– Рассказывайте, – сказала я просто. Не было смысла ходить вокруг да около. – Откуда вы и как здесь оказались? Что случилось у реки?

Астор переглянулся с братом. В этом коротком взгляде промелькнуло что-то – может быть, сомнение, может быть, воспоминание о пережитом ужасе. Потом он тяжело вздохнул – всей грудью, так, что даже я услышала, как воздух проходит по его гортани.

– Мы из клана Каменных Крон, с Западного хребта, – начал он, и голос его звучал глухо, как эхо в пещере. – Наши предки веками ковали сталь в тех горах. Лучшую сталь во всем Эрандоре, – он сказал это с гордостью, но тут же помрачнел. – А потом пришли королевские указчики. Сказали, что все шахты отныне принадлежат короне. Что мы должны работать на них, отдавать руду за бесценок, а сами убираться в резервации, как ручные звери.

Ситор на его койке сплюнул на пол – зло, со смаком. Эльза недовольно дернула бровью, но промолчала.

– Мы отказались, – продолжил Астор. – Не захотели кланяться. Сказали, что вольные гномы никому не служат. Нас судили. Сослали сюда, в Покинутые земли, вместе с семьями. Но семьи… – он запнулся, сглотнул, и кадык на его мощной шее дернулся. – Семьи не выдержали дороги. Женщины, дети… Кто умер от холода, кого сожрали твари по пути. Остались только мы вдвоем.

В комнате повисла тяжелая тишина. Я смотрела на этих двух гномов – израненных, измученных, потерявших все, – и в груди что-то сжималось от боли, которую даже невозможно представить.

– Три года мыкались по этим проклятым землям, – голос Астора стал тише, но не потерял твердости. – Прятались, охотились, искали выход. Слушали слухи, собирали обрывки карт. Говорят, есть тропа на север, через старые переходы, пробитые еще в древности, где нежить не ходит. Говорят, там можно выйти к Большой земле, к имперским заставам, если суметь договориться со стражей. Мы и пошли. Думали, рискнем. Все равно здесь – медленная смерть.

– Неудачно пошли, – подал голос Ситор, хрипло кашлянув. Он говорил с трудом, каждое слово давалось ему через боль, но молчать, видимо, не мог. – Наткнулись на засаду у реки. Они вышли из воды – твари, что там водятся. Белые, склизкие, с длинными руками. Глаз у них нет, но чуют тепло. Они вылезли сразу десятка два, наверное. Я прикрывал отход, пока Астор бежал. Отбивался топором, пока мог. Достали все-таки.

Он дернул плечом и поморщился от боли – рана давала о себе знать. Рука его, лежащая поверх одеяла, сжалась в кулак.

– Хорошо, что успели уйти, – добавил он тихо. – Если бы не я… если бы я не побежал… мы бы оба там остались.

– Молчи, – оборвал его Астор, но в голосе его не было злости, только усталость. – Ты спас меня. Если бы не ты, меня бы сожрали первым. Хватит геройствовать.

Он повернулся ко мне, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах я увидела то, что видела уже много раз – в глазах Эльзы, в глазах Мартена, даже в своем собственном отражении в мутном стекле. Смесь страха, усталости и той самой упрямой решимости, которая заставляет жить, когда жить, кажется, уже незачем.

– Вы искали выход из Покинутых земель, – медленно проговорила я, обдумывая услышанное. Слова падали в тишину тяжело, как камни. – И теперь, после того, что случилось… Что вы будете делать?

Астор криво усмехнулся – горько, без тени веселья.

– Теперь мы носа не высунем за твой забор, – сказал он, и в голосе его звучала та самая горькая правда, которую я уже научилась узнавать. – Здесь, в усадьбе, есть стены. Есть крыша над головой. Есть люди, которые не убили нас сразу, а выходили и накормили. В лесу – смерть. Мы это поняли. Три года доходило, а теперь дошло окончательно.

Он подался вперед, и в глазах его загорелся тот самый тяжелый, деловой огонь, который я уже научилась узнавать у обитателей этих земель. Огонь торгаша, огонь выживальщика, огонь того, кто привык платить по счетам.

– Мы предлагаем сделку, госпожа, – сказал он, и голос его зазвучал по-деловому, четко, будто он сидел не на больничной койке, а за столом переговоров. – Ты пускаешь нас зимовать здесь. Мы не будем есть ваш хлеб даром. У нас есть припасы – мы спрятали сумку на окраине леса, в дупле старого дуба, когда поняли, что не уйдем далеко. Там вяленое мясо, сухари, немного крупы и соли. Этого хватит, чтобы покрыть нашу долю за зиму и еще останется.

Он замолчал, переводя дух. Ситор согласно кивнул, поддерживая брата.

– Кроме того, – продолжил Астор, – мы умеем работать. Кузнечное дело, плотницкое, горное – все, что нужно. Топор в руках держать умеем, не хуже вашего мужика, – он кивнул куда-то в сторону, где, по его мнению, находился Мартен. – Стены подлатаем, крышу починим, дров нарубим. Мы не будем обузой. Мы будем платить.

Я молчала, глядя на них. Двое гномов, вымотанных, израненных, едва живых, но не сломленных. Они не просили милостыню, не молили о пощаде, не унижались. Они предлагали сделку, торговались, как равные с равными. И это вызывало уважение. Глубокое, искреннее уважение, которое в этом мире стоило дороже любых денег.

За спиной я услышала шаги Эльзы. Она вошла бесшумно – я даже не уловила момента, когда открылась дверь, только легкое движение воздуха и тяжелое, спокойное присутствие за моей спиной. Орчиха встала у стены, скрестив руки на груди, и в этом жесте было столько уверенности, столько силы, что мне вдруг стало легче дышать. Ее присутствие придавало уверенности – как стена, к которой можно прижаться спиной, зная, что сзади никто не подкрадется.

– Сумка далеко? – спросила я, глядя прямо в глаза Астору.

– Полдня пути, если идти быстро, – ответил он без колебаний. Голос его звучал ровно, но я заметила, как дрогнули пальцы, сжимающие край одеяла. – Я схожу сам, как только окрепну. Дня через два-три смогу двигаться нормально. Или Ситор сходит, если я еще не встану. Мы не обманем. Гномы слово держат. Это не люди, которые клянутся сегодня, а завтра забывают.

В его голосе проскользнула горечь, и я поняла, что за этим стоит – предательство, которое привело их сюда, в Покинутые земли. Люди, которым они доверяли. Люди, которые обещали защиту, а вместо этого отправили на верную смерть.

Я снова посмотрела на Ситора – бледного, осунувшегося, с темными кругами под глазами и испариной на лбу, но с упрямым, несгибаемым блеском в глазах. В этом взгляде читалось то же, что и у его брата: готовность платить по счетам, держать слово, идти до конца. Потом перевела взгляд на Астора – напряженного, как струна, ждущего приговора, словно от моего слова зависела не просто крыша над головой, а сама жизнь.

За моей спиной молчала Эльза. Я чувствовала ее дыхание, слышала, как поскрипывает половица под ее тяжелым телом, когда она переносила вес с ноги на ногу. Где-то наверху тихо возилась Лина, укладываясь спать – слышался скрип кровати, шорох одеяла, тоненький вздох. В доме было тихо, только ветер за окнами набирал силу, бросая в стекла пригоршни мелкого дождя.

– Хорошо, – сказала я наконец. Голос мой прозвучал в тишине твердо, и я сама удивилась этой твердости. – Вы остаетесь. Но на зиму. До первой оттепели. Как только снег сойдет и дороги чуть подсохнут – решаем дальше. Или уходите, или остаетесь, но тогда будем договариваться заново.

Астор кивнул, не сводя с меня глаз.

– Имущество ваше – при вас, – продолжила я. – Никто не тронет. В этом доме не воруют друг у друга. Это первое правило. Если узнаю, что кто-то из вас взял чужое – вылетите в ту же минуту, в чем мать родила, и пусть лес вас судит.

Ситор на койке слабо дернулся, но промолчал.

– Помогаете по хозяйству, чем можете. Мартен покажет, что нужно делать по двору и с лошадью. Эльза – по дому и по кухне. Лину не обижать. Она ребенок, и она здесь под защитой всех нас.

Я сделала паузу, давая словам улечься в их головах.

– И слушаетесь Эльзу, – добавила я, кивнув назад. – Она здесь главная по дому и по запасам. Я – по общим вопросам и решениям. Мартен – по хозяйству и безопасности. Если что-то неясно – спрашиваете. Если что-то нужно – говорите. Но без самовольства. Здесь каждый шаг может стоить жизни не только вам, но и всем нам. Понятно?

Астор выдохнул так явно, так облегченно, что пламя свечи в моей руке колыхнулось, дрогнуло, едва не погаснув. Он откинулся на подушку, прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл их снова, в них стояла благодарность – глубокая, почти болезненная.

– Спасибо, госпожа, – сказал он, и голос его дрогнул впервые за весь разговор. – Мы не подведем. Клянусь бородой предков, клянусь кузней нашего клана, клянусь всем, что у нас осталось – вы не пожалеете.

Ситор попытался приподняться на локте, чтобы кивнуть, чтобы тоже выразить благодарность, но я быстро махнула рукой.

– Лежи, – сказала я резче, чем хотела. – Лечись. Завтра поговорим подробнее. Сегодня – отдыхайте. Вы в безопасности, хотя бы на эту ночь.

Я поднялась с табурета. Ноги затекли от долгого сидения, и я на миг оперлась о стену, восстанавливая равновесие. Забрала свечу с пола – воск натек на доски белой лужицей, и я машинально отметила, что надо будет соскрести, не пропадать же добру. Вышла в коридор, и Эльза бесшумно скользнула за мной, прикрыв дверь в комнатку гномов.

Мы стояли в темном коридоре вдвоем. Свеча в моей руке освещала только маленький пятачок вокруг нас, отбрасывая огромные, пляшущие тени на стены. Пахло сыростью, старым деревом и еще чем-то – может быть, надеждой.

– Правильно решили, госпожа, – сказала Эльза негромко. Голос ее звучал устало, но в нем слышалось одобрение. – Гномы – народ работящий. И слов на ветер не бросают. Я знаю их. Жила рядом с ними в прежние времена. Если сказали, что заплатят – заплатят. Если сказали, что помогут – помогут. Не то что люди, которые улыбаются в лицо, а за спиной нож точат.

Она помолчала, глядя куда-то в темноту коридора.

– И потом, – добавила она чуть тише. – Чем больше нас, тем труднее нас сожрать. Нечисть любит одиночек. А на группу нападать боится. Особенно если в группе есть гномы. Они умеют драться. Даже раненые.

– Ты бы и без меня решила, – усмехнулась я устало, чувствуя, как напряжение трех дней начинает отпускать мышцы, и они становятся ватными, тяжелыми. – Я просто сказала вслух то, что ты уже решила минут пять назад, как только они заговорили о сделке.

Эльза хмыкнула – коротко, но в этом звуке не было обиды. Скорее согласие, признание того, что мы начинаем понимать друг друга без лишних слов. Кажется, за эти дни, за эти бессонные ночи у постели раненого, за эти общие заботы между нами возникло что-то, чего не было раньше. Не дружба – до дружбы в этом мире еще надо было дожить. Но уважение. Взаимное, крепкое, как хорошо прокованная сталь.

– Спокойной ночи, госпожа, – сказала Эльза и, развернувшись, тяжело зашагала в сторону кухни, где, наверное, собиралась проверить очаг и запереть дверь на ночной засов.

Я осталась одна в коридоре. Поднялась к себе – ступени скрипели под ногами привычно и жалобно, но сейчас в этом скрипе не было прежнего страха. Только усталость.

В моей комнате было холодно – камин давно прогорел, и только серая горстка пепла напоминала о том, что когда-то здесь плясал огонь. Я разделась быстро, дрожа от холода, забралась под тяжелое одеяло и долго лежала, глядя в темный потолок.

В доме стало на двоих больше. Еще два рта, которые нужно кормить. Два желудка, которые будут просить еды каждый день. Два тела, которым нужно тепло и место для сна. Наши запасы, и без того скудные, теперь придется делить на шестерых. Зима, которая все ближе, станет еще тяжелее.

Но в доме стало на двоих больше. Две пары рук, которые могут помочь – рубить дрова, чинить крышу, таскать воду, охранять по ночам. Два сердца, которые будут биться рядом в темноте, отпугивая нечисть самим фактом своего существования. Два источника информации об этих проклятых землях – о тропах, по которым можно ходить, о нечисти, которую стоит опасаться, о местах, где можно найти других выживших.

За окном завывал ветер. Он бросался на стены, рвался в щели, выл в трубе тоскливо и протяжно. Но теперь в этом вое не было прежней безнадежности. Где-то там, в лесу, в дупле старого дуба, лежала сумка с припасами. Вяленое мясо, сухари, крупа, соль. То, что может продлить нам жизнь на несколько недель, а может, и на месяц. То, что даст нам время дожить до весны.

А в маленькой комнатке за кухней двое гномов – Астор и Ситор – заново учились доверять чужим. Учились верить, что не все в этом мире норовят ударить в спину. Что есть место, где можно перевести дух и залечить раны.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Глубокий, черный, без сновидений. Впервые за много ночей – без снов о лесе, о тенях, о медведе из коры и мха. Только тишина и покой.

Где-то в доме скрипнула половица – Эльза обходила владения перед сном. Где-то вздохнула во сне Лина. Где-то в конюшне переступала копытами Буря, и Мартен успокаивал ее низким, воркующим голосом.

Мы были вместе. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день.