Глава 9

Два дня пролетели в хлопотах. Они слились в один бесконечный, тягучий поток дел, забот и мелких радостей, которые в этом мире ценились дороже золота. Гномы понемногу приходили в себя – медленно, но верно, как выздоравливают могучие звери после тяжелой раны. Астор уже довольно бодро передвигался по дому – его короткие, кривоватые ноги уверенно несли коренастое тело по коридорам, и он даже вызвался помогать Мартену чинить сбрую в конюшне. Ситор еще оставался в постели, но уже сидел, прислонившись спиной к стене, и требовал, чтобы ему дали хоть какую-то работу. Ворчал, что лежать без дела – хуже пытки, что руки без работы отсохнут, и требовал то чинить ножи, то перебирать те самые склянки с лекарствами, которые нас спасли. Эльза сначала отмахивалась, но потом сдалась и принесла ему сумку с гномьими причиндалами. Ситор тут же ожил, глаза его загорелись деловым огнем, и он принялся сортировать склянки, бормоча под нос названия трав и составов на своем гортанном языке.

На утро третьего дня, едва рассвело, Астор заявил, что пора идти за сумкой.

Он стоял в кухне, уперев руки в бока, и вид у него был такой решительный, что спорить не хотелось. За эти два дня он отъелся, отдохнул, и сейчас передо мной стоял не тот изможденный беглец, что три дня назад валялся на койке без сил, а настоящий гном – коренастый, крепкий, с уверенным взглядом и руками, готовыми к работе.

Мартен вызвался сопровождать его молча. Всего один короткий кивок, когда я посмотрела на него вопросительно, но в этом кивке было столько, что слова были не нужны. За эти дни оборотень присматривался к гномам с настороженным любопытством, изучал их, принюхивался, прислушивался. Но открытой вражды не выказывал, а это в наших условиях уже многого стоило. Зверь в нем, кажется, признал в гномах не добычу и не врагов, а что-то иное – может быть, сородичей по несчастью.

Сборы были недолгими. Эльза собрала им узелок с едой на один день – несколько серых лепешек, которые Лина испекла еще позавчера, кусок вяленого мяса, флягу с водой из родника, что бил где-то в лесу. Астор крякнул, принимая припасы – крякнул так, как крякают люди, которым неловко принимать помощь, но которые понимают, что без нее не обойтись. Спорить не стал, только буркнул что-то благодарное и сунул узелок за пазуху.

– Тележку возьмите, – распорядилась я, когда они уже собрались выходить. Мы стояли в сенях, и холодный утренний воздух тянул из-за двери, заставляя меня плотнее кутаться в тулуп. – Старую, что за сараем стоит. Я ее вчера специально посмотрела. Она ржавая, конечно, вся, но колеса крутятся. С сумкой на горбу по лесу не набегаешься, да и валежника по пути наберете – печь топить надо. Не с пустыми же руками возвращаться.

Мартен только хмыкнул – одобрительно, кажется. Астор же расплылся в улыбке, обнажив крупные, желтоватые зубы, и одобрительно стукнул кулаком по широкой ладони.

– Дельная мысль, госпожа! – воскликнул он. – Гномы всегда говорили: лишняя пара рук хорошо, а лишнее колесо – лучше. Мы мигом обернемся, не успеете соскучиться.

Тележка и впрямь оказалась старой – проржавевшей, с облупившейся краской, которая когда-то, наверное, была зеленой, а теперь превратилась в бурые, шелушащиеся пятна. Одно колесо было чуть погнуто, и от этого тележка должна была скрипеть на весь лес. Мартен выкатил ее из-за сарая, попинал для проверки тяжелым сапогом, дернул за дышло. Колеса жалобно заскрипели, застонали, но закрутились – медленно, нехотя, но закрутились.

– Дойдет, – коротко бросил Мартен, вытирая руки о штаны. – До леса точно. А там поглядим. Если развалится – на себе притащим.

Я стояла на крыльце, кутаясь в тулуп, и смотрела, как они уходят. Утро было серым, но без дождя – редкая удача для этой промозглой осени. Небо висело низкое, тяжелое, но молчало, не роняло на землю свои бесконечные слезы. Туман стлался по земле – густой, белесый, молочный. Он цеплялся за пожухлую траву, обволакивал кусты у забора, лизал стволы деревьев вдалеке. Фигуры двоих – коренастого, широкого гнома и высокого, сутуловатого оборотня – быстро растворялись в этой белесой мгле. Сначала я еще видела их силуэты, потом только тени, потом – ничего, только туман и редкие силуэты деревьев.

Тележка скрипела. Этот скрип – высокий, жалобный, на одной ноте – еще долго доносился с тропинки, даже когда они уже скрылись из виду. Я стояла и слушала, как затихает этот звук, пока он не растаял совсем, оставив после себя только тишину и холод.

День тянулся бесконечно.

Эльза хлопотала по хозяйству – месила тесто для новых лепешек, перебирала крупу, чистила последние корнеплоды. Лина помогала ей – тихо, незаметно, как тень. Девочка за эти дни словно бы осмелела, перестала прятать глаза, но все еще говорила мало, только когда спрашивали. Ситор дремал или тихо лежал на своей койке, глядя в потолок и, кажется, о чем-то напряженно думая. Иногда он бормотал что-то во сне – гортанное, тревожное, и тогда я заходила в комнатку, поправляла ему одеяло и стояла рядом, пока дыхание не становилось ровным.

Я пыталась читать книгу – те самые «Хроники Покинутых Земель», но буквы расплывались перед глазами. Все мысли были там, в лесу. Я представляла, как они идут по тропинке, как тележка подпрыгивает на корнях, как скрипят колеса, привлекая внимание всего, что бродит в этом проклятом лесу. Представляла, как из-за деревьев следят чьи-то глаза – голодные, злые, терпеливые. И внутри все сжималось от страха.

К вечеру я не выдержала и вышла на крыльцо.

Сумерки сгущались быстро. Небо наливалось свинцом, становилось тяжелым, низким, давящим. Вот-вот должен был пойти дождь – воздух уже пах влагой, и ветер принес с собой запах мокрой листвы и сырой земли. Я стояла на крыльце, вцепившись руками в перила, и вглядывалась в туман, который теперь стал еще гуще, еще непрогляднее.

Сердце колотилось где-то в горле. Я уже начала всерьез тревожиться – считать часы, прикидывать, сколько времени нужно на дорогу туда и обратно, ругать себя за то, что отпустила их, за то, что не пошла с ними, за то, что вообще ввязалась в эту авантюру.

А потом на тропинке, ведущей к дому, послышался знакомый скрип.

Сначала я подумала, что мне показалось – слишком долго ждала, слишком напряженно вслушивалась. Но звук повторился – высокий, жалобный, но такой родной теперь скрип нашей старой тележки. Я всмотрелась в туман и увидела движение.

Сперва я увидела тележку. Она выползала из белесой мглы медленно, тяжело, как живое существо, с трудом переставляющее ноги. Колеса увязали в грязи, но упрямо крутились, толкали эту груду металла и дерева вперед. А за тележкой – две сгорбленные фигуры, толкающие ее из последних сил.

Мартен и Астор вымотались – это было видно даже в полумраке, даже сквозь пелену тумана. Они шли, низко опустив головы, тяжело дыша, но шли. Не останавливались. Не сдавались. Когда они подошли ближе, я разглядела, что тележка доверху заполнена валежником – сухими ветками, корягами, даже несколькими увесистыми поленьями, которые, видимо, нашли по дороге. А сверху на этом ворохе сухостоя, привязанная веревкой, лежала холщовая сумка. Потертая, замызганная, с пятнами грязи и, кажется, крови, но крепкая, туго набитая, с выступающими углами того, что лежало внутри.

– Вернулись, – выдохнула я и сама не узнала своего голоса.

Он прозвучал хрипло, сипло, со слезами, которые вдруг подступили к горлу. Столько облегчения было в этом одном слове, что я даже испугалась – не расплакаться бы, не разреветься, как дура, прямо здесь, на крыльце, перед ними.

Мартен поднял голову. Лицо его было мокрым – то ли от пота, то ли от тумана, то ли от начинающегося дождя. Но даже в сумерках было видно, как он усмехается – устало, но довольно. Удовлетворенно, как человек, сделавший трудное дело.

– Валежник, как велели, госпожа, – сказал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой. – Целую тележку набрали. Сухой, хороший, гореть будет – залюбуешься. Печку теперь топить будем – не хуже, чем дровами.

Астор обошел тележку сбоку, хлопнул широкой ладонью по сумке, и та отозвалась глухим, увесистым стуком.

– И это здесь, – объявил он торжествующе. – Все целехонько. Нежить не нашла, звери не растащили, плесень не тронула. Лежало в дупле, как мы и оставили. Гномья работа – надежная. На века.

Я спустилась с крыльца – чуть не упала на скользких ступенях, но удержалась, ухватившись за перила. Подошла ближе. Из сумки пахло – пахло вяленым мясом, тем особым, пряным запахом, который бывает у хорошо просоленного и провяленного мяса. Пахло травами – сушеными, горьковатыми, лекарственными. И еще чем-то смутно знакомым, домашним – может быть, хлебом, может быть, просто тем запахом, который бывает у настоящих припасов, у еды, заготовленной впрок, с любовью и заботой.

Я протянула руку и коснулась сумки. Холст под пальцами был грубым, холодным, влажным от тумана, но внутри чувствовалось что-то твердое, увесистое, надежное. Настоящие припасы, которые теперь пополнят наши оскудевшие запасы. Которые дадут нам шанс дожить до весны.

Эльза вышла на крыльцо, следом за ней выглядывала любопытная Лина. Девочка вцепилась в подол материнской юбки и выглядывала из-за ее широкой спины, тараща огромные глаза на тележку, на грязных, усталых мужчин, на сумку, которую я прижимала к груди. В глазах ее горело такое живое, детское любопытство, что у меня потеплело внутри.

– Затаскивайте в дом, – распорядилась орчиха тоном, не терпящим возражений. Голос ее звучал властно, но в нем слышались и заботливые нотки – она уже прикидывала, как рассовать припасы, куда положить, чтобы не испортились, сколько чего и на сколько дней хватит. – Валежник под навес сложите, аккуратно, в поленницу, чтобы не рассыпался. Сумку – на кухню, я сама посмотрю, что там. И сами за стол – похлебка горячая, как раз поспела, заждалась уже.

Вдвоем с Мартеном они принялись выгружать валежник. Я смотрела, как коренастая фигура гнома и долговязая – оборотня мелькают в сумерках, перетаскивая охапки сухих веток под навес. Дрова глухо стучали, укладываясь в поленницу, и этот звук был таким родным, таким домашним, что на мгновение мне показалось, будто я снова в своем прошлом мире, где зима – это просто холодное время года, а не смертельная угроза.

Я взяла сумку. Тяжелую, плотную, набитую до отказа. Холст под пальцами был грубым, влажным от тумана, но внутри чувствовалось что-то твердое, увесистое, надежное. Я прижала ее к груди и понесла в дом, чувствуя, как от этого груза теплеет не только в руках, но и в душе.

На кухне было жарко натоплено. Огонь в очаге плясал весело, разбрасывая искры, и от этого рыжего света стены казались не такими унылыми, тени не такими страшными. Ситор уже сидел за столом, опираясь на здоровую руку, и смотрел на дверь с таким нетерпением, что, казалось, готов был вскочить и побежать навстречу, несмотря на рану. Лицо его было бледным, осунувшимся, но глаза горели живым, тревожным огнем.

Когда сумка опустилась на лавку рядом с ним, он шумно выдохнул. Весь воздух вышел из его могучей груди разом, и он откинулся на спинку лавки, прикрыв глаза.

– Живы, – сказал он сипло, и в голосе его слышалось такое облегчение, будто он сам только что вернулся из этого опасного похода. – И припасы целы. Хвала подземным богам, хвала нашим предкам, хвала всему, что есть святого в этих проклятых землях.

Астор вошел следом. Он плюхнулся на лавку рядом с братом с такой силой, что та жалобно скрипнула, и принялся развязывать сумку дрожащими, нетерпеливыми руками. Пальцы его, узловатые, с крупными суставами, путались в веревках, и я видела, как он нервничает – не столько от усталости, сколько от желания поскорее увидеть, что все цело, что ничего не пропало, не испортилось, не сгинуло в этом проклятом лесу.

Один за одним на свет появлялись свертки.

Вяленое мясо – темные, плотные полосы, завернутые в чистую тряпицу, пропитанную солью и травами. От него шел такой аппетитный, пряный дух, что у меня рот наполнился слюной. Мешочки с крупой – тяжелые, увесистые, перетянутые бечевкой. Берестяной туесок с солью – драгоценной, белой, без которой любая еда превращается в пресную траву. Сушеные грибы – целая связка, нанизанная на бечевку, темные, сморщенные, но пахнущие лесом так, что голова кружилась. Коренья – длинные, узловатые, похожие на человеческие пальцы, но пахнущие пряно и остро. Несколько луковиц – золотистых, плотных, с сухой шелухой. Пара головок чеснока – мелкого, но крепкого, с острым, раздирающим ноздри запахом. И даже небольшой, но увесистый мешочек с орехами – лесными, мелкими, но чистыми, без плесени и гнили.

Эльза подошла ближе, нависла над столом своей массивной фигурой. Она оглядела это богатство долгим, хозяйским взглядом, прикидывая, взвешивая, оценивая. Глаза ее сузились, губы шевелились беззвучно – она считала, рассчитывала, прикидывала, на сколько дней, недель, месяцев хватит каждого мешочка, каждой горсти.

– Добрая половина зимы, – сказала она наконец, и в голосе ее прозвучало то самое удовлетворение, которое бывает у человека, сделавшего трудную работу и получившего достойную награду. – Если растягивать разумно, если не шиковать, если добавлять к нашим запасам – и дольше хватит. Может, и до самой весны дотянем, если повезет.

– А мы не подведем, – подал голос Мартен, входя и прикрывая за собой дверь. Он стоял на пороге, огромный, сутулый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и смотрел на нас всех из-под насупленных бровей. – Работы по хозяйству много. Я один не управлялся, а теперь с гномами – легче пойдет. С дровами поможем, с охотой, ежели надо. И вообще – мужики в доме всегда нужны.

Он сказал это так просто, так буднично, будто речь шла о починке забора или уборке снега, но я вдруг поняла, что он имеет в виду. Защиту. Ту самую, которая нужна, когда за окнами воет нечисть, а стены такие тонкие, что, кажется, их можно проломить одним ударом.

Я смотрела на них всех.

Усталые, грязные после похода. Мартен – в одежде, пропитанной потом и туманом, с темными кругами под глазами. Астор – осунувшийся, но довольный, с горящими глазами. Ситор – бледный, но счастливый, прижимающий к себе освобожденную сумку, как родного ребенка. Эльза – спокойная, деловитая, уже прикидывающая, как лучше распределить добытое. Лина – тихая, забившаяся в уголок, но с таким светом в глазах, какого я у нее раньше не видела.

И я сама.

Мы сидели вокруг старого, исцарапанного стола при свете единственной свечи, и на этом столе лежала еда. Не просто еда – надежда. Добытая общими усилиями, общим риском, общей верой в то, что мы можем выжить, если будем вместе.

– Завтра, – сказала я, и голос мой прозвучал в тишине твердо и уверенно. Все повернулись ко мне – даже Лина подняла глаза. – Завтра разберем запасы, распределим, что и когда едим. Составим список, посчитаем, на сколько дней чего хватит. Эльза этим займется – у нее опыт. А сегодня…

Я обвела их взглядом.

– Сегодня – ужинать. Все вместе. Мартен, оставайся. Ты тоже заслужил. Хватит ночевать в конюшне, как пес. Здесь всем хватит места.

Оборотень хотел что-то возразить – я видела, как дернулся его кадык, как раскрылся рот для привычной отговорки. Но он встретился взглядом с Эльзой и осекся. Она смотрела на него без обычной суровости, без того отчуждения, которое было между ними раньше. Тепло. Почти по-матерински. И это, кажется, подействовало сильнее любых слов.

Мартен молча кивнул и шагнул к столу.

Мы расселись. Лина, ловкая и тихая, разлила похлебку по мискам – дымящуюся, густую, с плавающими кусочками овощей и редкими волоконцами мяса. Эльза достала из печи свежие, только что испеченные лепешки – берегла их к возвращению, держала в тепле, закутанными в чистую тряпицу. От них шел такой дух – хлебный, домашний, уютный, – что у меня защипало в глазах.

На столе появились ломти вяленого мяса. Астор щедро отрезал от принесенного куска, не жалея, и розовые, просоленные пластины легли на деревянное блюдо в центре стола. Ситор довольно крякнул, глядя на это изобилие, и даже Лина осмелела настолько, что сама потянулась за ломтиком, поймав одобрительный кивок матери.

Мы ели молча.

Но это было другое молчание. Не то, тяжелое, гнетущее, полное отчуждения и страха, что висело над нами раньше, когда каждый был сам по себе и каждый боялся даже вздохнуть лишний раз. В этом молчании было что-то новое. Усталое, но спокойное. Теплое, как печь за спиной, от которой расходится по комнате живительное тепло. Домашнее, почти уютное.

Ложки позвякивали о миски. Огонь в очаге потрескивал, выкидывая искры. Где-то за стеной скреблась мышь. И в этом простом, обыденном шуме было столько жизни, столько нормальности, что я вдруг поняла – вот оно. То, ради чего стоит выживать. Не просто дышать, не просто перебиваться с хлеба на воду, а жить вот так – вместе, за одним столом, в тепле и сытости, пусть даже самой скудной.

Когда ужин подошел к концу и миски опустели, Астор поднял свою кружку с травяным настоем. Рука его дрожала – от усталости, от волнения, от всего сразу. Но голос звучал твердо, когда он заговорил:

– За хозяйку, – сказал он просто, глядя мне прямо в глаза. – За тех, кто не прошел мимо, когда мы валялись в грязи у стены. За тех, кто дал кров и не пожалел еды, хотя у самих ее в обрез. Гномы помнят добро. Гномы умеют быть благодарными. Мы этого не забудем. Никогда.

Ситор поднял кружку следом. Движение далось ему с трудом – рана все еще давала о себе знать, – но он справился, поднес кружку к губам и кивнул, подтверждая слова брата. За ним, помедлив всего секунду, поднял кружку Мартен. Лицо его было серьезным, почти торжественным, и в этом жесте было столько, что слова были не нужны. Эльза кивнула – коротко, но выразительно. Лина улыбнулась – робко, но тепло, и эта улыбка осветила ее бледное личико, как первый луч солнца после долгой зимы.

Я подняла свою кружку. Травяной настой пах горьковато, но уютно – мятой, чабрецом, еще чем-то лесным, родным. Я обвела взглядом этот странный, разношерстный круг. Гномы с их бородатыми, суровыми лицами. Орчиха с ее вечной усталостью и скрытой силой. Оборотень, который только сейчас перестал быть чужим. Девочка, которая наконец-то улыбнулась. И я сама – та, кого занесло в этот мир из другой жизни, из другого времени, из другого измерения.

– За то, чтобы дожить до весны, – сказала я тихо, но так, чтобы услышали все. – И чтобы вместе. Чтобы никто не ушел в лес один. Чтобы никто не остался за порогом. Чтобы мы были друг у друга.

Кружки стукнулись о стол – негромко, но согласно. Древесина отозвалась глухим, уютным стуком. Мы выпили. Травяной настой обжег горло, разлился теплом внутри, и я почувствовала, как напряжение последних дней отпускает меня, тает, уходит куда-то в темноту за окном.

За окном лил дождь. Он стучал по крыше, по стеклам, по земле за стенами – монотонно, уныло, бесконечно. Но в доме было тепло. В доме горел огонь. В доме за столом сидели свои.