6.2

Громов раскрыл азбуку где-то на середине.

— Здесь — примеры для чтения, короткие фразы. Попробуйте.

Я уставилась на страницу как баран на новые ворота. То ли в детстве все казалось куда проще, то ли память милосердно стерла мои первые потуги при обучении чтению. Но сейчас эти дурацкие завитушки напоминали мне узор на допотопном ковре, а не нормальный текст.

Хоть крупные, и на том спасибо. Я вдохнула поглубже.

— «Те… ло… жи… ре… ет… от мно… га… го спа… нья…» — Каждый слог приходилось выковыривать из завитков, будто улитку из раковины. — «…Но ра… зум при… бав… ля… ет… ся от мно… га… го тру… да».

Тело жиреет от многого спанья, но разум прибавляется от многого труда. Спасибо, очень своевременно. Вот закончится ярмарка, плюну на все дела и просто завалюсь спать. Как медведь, до самой весны.

— Вы поняли, что прочитали?

— Что от работы кони дохнут, — не удержалась я. Вздохнула, глядя на его каменную морду. — Простите. Что избыток сна портит фигуру, а труд обостряет разум.

— Дальше.

Я перевела взгляд на следующую фразу. Эта оказалась длиннее, и намного.

— «Ест… ли твое серд… це над… ме… шь… ся и гла… за твои воз… гор… дят… ся…» — Я споткнулась, вернулась на строчку назад, начала заново. — «…то взгля… ни на свои ру… ки, ко… то… рыя зг… ни… ютъ». Жизнерадостно, ничего не скажешь, — фыркнула я, потирая виски. Еще не хватало, чтобы голова разболелась!

Громов озадаченно посмотрел на меня.

— Вас это не пугает?

— Я еще не дочитала до конца. — Я выискала среди строчек нужную. Продравшись до конца нравоучительной тирады, подняла голову. — Нет, не пугает. Да, мы все умрем. Полагаю, гниющий труп — зрелище действительно отвратительное. Но как это должно помешать мне при жизни гордиться своими победами?

— А вам есть чем гордиться? — приподнял бровь Громов.

— Как и почти каждому человеку.

— Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. — Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. — Однако ваша красота — заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я — красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я — новая я — действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

— Совершенно с вами согласна, моя внешность — целиком заслуга моих родителей и господа бога, — пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать — посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. — Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

— У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться — он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

— И не сдохну, — чуть резче, чем надо бы, ответила я. — Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

— Вот это уже похоже на правду. — Он хмыкнул. — «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

— Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

— Продолжим.

— Читайте, — кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

— «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

— Вот! — Я подняла голову. — Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

— В чем? — заинтересовался Громов. — Что с ним случится?

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

— Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара — тоже.

— Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

— Вы говорили…

— Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.

— Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных

— «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», — дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

— А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?