13.3

Стало тихо. Из других залов доносился гул. В дверном проеме замелькали спины и юбки, в наш зал пока никто не торопился.

Женщины, стоявшие у соседних прилавков, подходили друг к другу, негромко переговаривались. К нам не подходил никто. С другой стороны — камнями не закидали, и ладно.

Тетка разложила складную табуретку: крепкая рама, кожа вместо сиденья. По ее словам, Захар Харитонович любил такие брать в дальние переезды и на ярмарки. Потом она вынула из мешка прялку, заткнула ее за пояс. Закрутилось веретено. Луша, доев пряник, прыгнула к ней на колени. Хватать веретено, будто котенок, не стала — смотрела, любопытно поблескивая глазами. Все развлечение. Я достала корзинку с недовязанной варежкой. Тихонько зазвенели спицы.

Взять с собой работу я решила в последний момент. Рукавиц нам в дом нужно минимум три пары, и хотя Дашины руки вязали куда быстрее и ловче, чем мои в прошлом, все равно дело медленное. Пойдут покупатели — спрячу вязание, а не пойдут — день не зря пройдет. К тому же смотреть на работу лучше, чем таращиться на людей, которые будут проходить мимо.

Время шло. Веретено крутилось. Спицы отщелкивали ряд за рядом. В зале начал прибавляться народ. К нам никто не подходил.

Я тихо радовалась, что затеяла вязать варежки с орнаментом. С одной стороны — медленнее. С другой — можно отсчитывать «три темные, две светлые, три темные», и этот монотонный счет не подпускал к разуму панику. Гнал дурацкие мысли о том, что мы можем так и простоять в этом углу будто прокаженные до самого конца ярмарки. Тетке с ее веретеном приходилось куда хуже.

— Ишь, пялятся, — прошипела она себе под нос.

Я проследила за ее взглядом. В дверях столовой показалась группа дам. Остановились, глядя на меня, начали перешептываться. В глубь комнаты они даже не зашли — потрещали в дверях и снова скрылись в соседней зале.

— Не наш покупатель, — пожала плечами я, снова опуская глаза к вязанию. Поймала себя на том, что рефлекторно сжала челюсти, и заставила себя расслабить их. Одна светлая, три темные, пять светлых…

Внезапно из-за колонны вынырнула Парашка. Она почти бежала, прижимая корзинку к животу. Лицо ее пылало, косынка сбилась набок.

— Барыня! — Она подлетела к столу, тяжело дыша.

Я опустила спицы, сердце екнуло. Выгнали? Оскорбили?

— Что случилось?

— Барыня… Идут сюда, — затараторила она. — Страшно было сперва, я к стене жалась. А потом смотрю, купчиха с детками, и лицо вроде доброе. Я к ним сунулась, детки сразу прянички хвать! — Она перевела дух. — Купчиха-то нахмурилась, у меня сердце в пятки ушло. А она пряник откусила, спрашивает: а еще есть? Я ей отвечаю, как вы велели. Она как фыркнет: ишь чего удумала, живая белка. — В голосе Парашки прозвучала обида. — А я ей говорю: извольте сами посмотреть, самая настоящая живая.

Луша перескочила с колен тетки на прилавок и начала умывать мордочку.

— Да вон она идет, барыня! — охнула Парашка. — Не обманула!

У меня дрогнули пальцы, петля слетела.

— Спасибо, — улыбнулась я девчонке. — Беги дальше работать.

— Да какая ж это работа, барыня! — воскликнула она и умчалась.

Тетка выпрямилась, убирая веретено. Я поймала сбежавшую петлю, подняла взгляд.

По залу к нам дефилировала грузная, богато одетая купчиха. За руку она держала мальчика лет семи, тот вел девочку лет четырех. Второй мальчишка, судя по всему, средний между этими двумя, цеплялся за юбку матери с другой стороны, потому что в руке она несла корзинку.

— Ульяна Игнатьевна, — негромко сказала тетка. — Жена Егорки-мучника.

Я пригляделась к женщине повнимательней. Лет двадцать пять на вид, не больше.

— Я должна ее знать? — так же тихо спросила я.

— Ее матушка с твоей дружила, но как твоя замуж вышла, батюшка твой сказал, что нечего подруг в доме привечать.

Купчиха замедлила шаг, явно узнав тетку. Младший мальчик потянул ее за подол, указывая на Лушу. Поколебавшись, женщина все же пошла к нам.

— Жена должна о муже да детях думать, а не сплетни собирать, — информировала меня тетка. — Хотя с мужем принимал, конечно, и матушку ее, и Ульянку с мужем, как та замуж вышла. Да только тебя к гостям не пускали.

Я кивнула. Спросить, как зовут матушку Ульяны, не успела: та подошла уже совсем близко.

— И правда живая белка, маменька! — воскликнул старший мальчик.

— Веди себя примерно, Матвей, — строго сказала купчиха. — Поклонись барыне Дарье Захаровне.

Она и сама поклонилась, подавая пример, дети послушались.

Я наклонила голову.

— И вам желаю здравствовать, Ульяна Игнатьевна.

— Анисья Ильинична! — Тетке она поклонилась не так глубоко.

— Здравствуй, здравствуй, Ульяна Игнатьевна. — Тетка вернула поклон. — Как здоровье матушки твоей?

— Здорова, слава богу.

— А Егор Митрич как поживает?

— И он здоров, нашими молитвами. Я-то думала, вы на покой удалились, Анисья Ильинична, не чаяла увидеть.

— Да разве ж с Даш… с Дарьей Захаровной дома усидишь? Вот уж папенькина дочка, на месте не сидится, о деле радеет.

Ульяна ответила не сразу, и я подумала, что, пожалуй, сравнение с батюшкой не идет мне на пользу.

— Пряники у вас знатные, спорить не стану, — дипломатично сказала она наконец. — Мои как распробовали, так притащили сюда, будто бурлаки баржу, я и пикнуть не успела. И белка правда живая.

Девочка подергала мать за юбку и громким шепотом спросила:

— Маменька, можно ее погладить?

— Можно, Дарья Захаровна? — переспросила меня купчиха.

— Она сама решает, — сказала я. — Если подойдет — можно, только не хватай.

Луша соскочила к девочке, обнюхала протянутые пальцы. Та осторожно потрогала кисточки на ушах, выпрямилась.

Луша вернулась на прилавок.

— Чисто у вас, Дарья Захаровна, — сказала Ульяна. — Толково. И пряники хороши. Сколько просите, Анисья Ильинична?

— Гривенник за штуку, — сказала тетка.

— Давайте сразу дюжину.

Я тихонько выдохнула: начало положено.