17.1

Последние слова я произнесла вслух, и тетка тут же вскинулась:

— Зачем тебе на бумагу тратиться? Недешевая, поди.

Я вздохнула.

— Тетушка, память у меня, конечно, хорошая. Но умные люди придумали грамоту, чтобы не забивать голову тем, что можно записать.

— Вот-вот, а потом жалуются, что беспамятные, — проворчала она. — И уж тебе бы за другими не повторять про грамоту, все равно не поверю, что ты за два урока ей выучилась.

Нет, разумеется. За два урока я просто выучила местный алфавит и попробовала писать буквы. Но поскольку я до того не была чистым листом и сейчас грамоте училась не с нуля, этого хватило. Вполне возможно, в местной орфографии я делаю ошибки на уровне «карова» — но сейчас мне не диктант писать.

— А я, тетушка, отличаюсь умом и сообразительностью, — улыбнулась я.

— Ишь расхвасталась. Те, у кого ум да сообразительность, сами не бьются, о них мужья заботятся. А ты, Дашка, не пришей кобыле хвост, и муж у тебя не муж, а недоразумение. Толку от него меньше, чем от коровьей лепехи, ту хоть в огороде закопать можно. — Она поднялась с лавки. — Пойдем.

— Куда?

— Пойдем, сказывают тебе!

Мы зашли в комнату, и тетка, не говоря ни слова, нырнула под кровать.

— Тетушка Анисья… — осторожно спросила я. — С тобой все хорошо?

Вроде старческий маразм так разом не накрывает.

— Ты глупостей не спрашивай, а подсоби-ка, — отозвалась она.

Похоже, не я одна прячу что-то полезное под кроватью. Тетка вытащила оттуда сундучок, изрядно покрытый пылью. Надо будет попросить девчонок помочь ей прибраться, тяжело старухе под кроватью мыть.

Она аккуратно, чтобы не потревожить пыль, откинула крышку.

— Помру, тут одежа моя на смерть, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Зная характер тетки — если я сейчас скажу, что помирать ей рановато, до морковкиного заговения будем спорить, рановато или в самый раз.

Она переложила на постель стопку темной одежды, поверх которой белели сорочка и платок. Снова склонилась над сундуком.

— А вот это — тебе.

Она сунула мне в руки талмуд размером, пожалуй, с альбом для рисования, но толщиной в три моих пальца. Облупленный кожаный корешок, пятно не то от воска, не то от свечного сала на обложке. По белому ярлыку расплывалась надпись «Приход и расход».

— Что это? — оторопела я.

— Бумага. Хоть пиши, хоть рисуй, а деньги тратить нечего.

Я открыла первую страницу. Вгляделась в закорючки так, что замутило, словно я пыталась читать во время тряской езды.

«Чаю кяхтинского пять цыбиков, — прочла я, — куплено…»

Я подняла голову. Повторила:

— Что это, тетушка?

— Батюшки твоего учетная книга. Бумаги там чистой много, марай сколько душе угодно.

— То есть как батюшки? Ее разве не изъяли, когда обыск был?

— Так обыск в лавке был. В его покоях да кабинете. А к старухе под смертное кто сунется? — Она задрала нос, явно довольная собой.

Я ошарашенно смотрела на нее, пытаясь выбрать из заскакавших в голове вопросов один. Тетка поняла мое молчание по-своему.

— А что, скажешь, надо было исправнику отнести?

Я моргнула.

— Не скажу.

В Конституции… в смысле не здешней, здесь до нее еще не додумались — есть право не свидетельствовать против супруга и близких родственников. Правда, с этой точки зрения муж сестры к близким родственникам не относится, но незачем лезть в детали.

— То-то же. Когда слух по городу прошел, дескать, в Великом торжище Захара Харитоновича арестовали, народ гадал: верить, не верить. А я рассудила: ежели неправда, он вернется и я ему его записи отдам. Погневается да утихнет. Но ежели правда арестовали — неча всяким там в деловые бумаги нос совать. Сегодня исправник читает, завтра писарь пересказывает, послезавтра на рынке болтают, кто кому должен да кто кому почем товар отпускал. Не дело это.

Я снова раскрыла книгу на первой странице. Начала разбирать строчки.

Чай такой, чай сякой, чай этакий. Неведомые мне цыбики расфасовывались на более понятные фунты. Сахар головами и пудами, пряности, кофе. Почему-то шелка. Корзины плетеные и ящики. Фамилии. Много повторяющихся фамилий — торговал покойный Захар Харитонович с размахом. Но в целом все выглядело безобидно.

С одной стороны — это могла быть улика. С другой — идиоты недолго остаются купцами первой гильдии, значит, Кошкин дураком не был. Выводить в амбарной книге «контрафактный чай, партия третья, продано такому-то» стал бы разве что человек, которому очень хотелось облегчить работу следствию. Записи по темным делишкам либо надежно спрятаны, либо зашифрованы, либо велись так, что никто кроме самого Кошкина не понимал, о чем это. С третьей… дело закрыто два года назад. Кошкин умер в тюрьме, его старший сын погиб во время разбойного нападения, младший где-то на каторге. Постоялец говорил…

Да неважно, что говорил постоялец. Он ревизор — вот пусть ревизиями и занимается. Подделка товаров, насколько мне известно, в компетенцию ревизоров не входит. Если по всему Белокамню до сих пор торгуют контрафактным чаем спустя два года после смерти Кошкина, значит, либо дело было не только в нем, либо сейчас его именем прикрываются. Искать концы — работа полиции. Прежний исправник в отставке, новому копаться в архивах незачем. А самое главное, мне прямо сейчас нужна бумага для записей и расчетов и совершенно некогда строить из себя мисс Марпл.

Научусь читать как следует — внимательно все прочту и там уже буду думать, как поступить.

— Спасибо, тетушка, — сказала я. — Выручила так выручила.

Переверну тетрадь так, чтобы последние страницы стали первыми. И оклею обложку каким-нибудь веселым ситчиком из обрезков. Просто чтобы жирные пятна на обложке не раздражали.

— Вот и пиши, — кивнула тетка. — А мы пока на рынок. Чернил тебе купим по дороге и перьев. Что еще купить?